Кода к 4.01 " Воскрешенье Лазаря"

Ничто не радует Сэма так, как возвращение Дина из Ада. Ничто не пугает Сэма больше, чем возвращение Дина из Ада. Он изучал теоретическую физику в течение первого семестра и введение в философию — во втором. Он знает: мир — это цепочка ответвлений, и каждая случайность порождает целую вселенную. В одной из них он так и не смог вытащить брата из Ада. В другой — вытащил, но было слишком поздно. От брата ничего не осталось, кроме оболочки с пустыми глазами. В третьих — это был не Дин, а что-то совершенно другое, сеющее боль и разрушение повсюду. Сэм видел эти миры во сне. Миры, где Дин возвращался к нему чужим, с глазами, как у демона, с руками, обагренными кровью. Но были и другие, где темнота внутри Сэма побеждала, и, получив Дина обратно, он отпускал себя на волю и творил такое… И вот сейчас Дин здесь. Настоящий. Живой. Сидит рядом, говорит своим голосом, дышит. И Сэм ловит себя на том, что его собственное дыхание сбивается. Он старается держать себя в руках, улыбается, занимает себя чем угодно, отвлекается на Бобби, присутствие которого отрезвляет. Но внутри нет ничего, кроме голодного желания трогать, брать и никогда не отпускать. Это было с ним всегда. Но эти четыре месяца вдали от брата привели к тому, что ЭТО разрослось и вышло на первый план. Все это время он корил себя за трусость. За то, что не сделал ничего, когда брат был рядом. Клялся, что рискнет, если шанс представится снова. Но когда этот шанс действительно пришёл, страх сковал его мышцы. Что, если он ошибся? Что, если те взгляды, которые он замечал у брата, перед тем как его забрали адские гончии, был лишь иллюзией? Что, если его больное, утонувшее сознание исказило воспоминание и Дин не хочет того же? А что, если хочет? Мысли бьются, ломают друг друга, превращаются в зеркальные комнаты кошмара: вселенная, где он промолчал. Вселенная, где сказал слишком много. Вселенная, где Дин отвернулся. Но пока что единственная реальность, которая существует, — это та, где Дин вернулся. Он рядом. Живой. Теплый. И каждый взгляд на него — пытка. Бобби говорит о медиуме, о том, что они могут попробовать узнать, кто вернул Дина. А Сэм только и может что смотреть и гореть. От злости, что вернул не он. От раздражения, что Бобби никак не оставит их одних. Их объятие было катастрофически коротким. Сэму пришлось буквально отдирать себя от тела брата. Это мало, Боже, как же ему мало. Дин встретился с Руби, и Сэм видит эти его взгляды “молодец, братишка”, но в тоже время Сэм готов поклясться, что в них замешано что-то еще. В том, как брат достает напоказ забытый бюстгальтер, в том, как говорит: “О, да, я чувствую твою боль”, и садится ближе. Словно ему физически тяжело находится далеко, а мысли о какой-то девушке, которая была рядом, пока его не было… заставляют ревновать. Дин всегда был ревнив. Раньше Сэм думал, что это потому, что Дин просто не хочет оставаться один. Но сейчас… Сейчас Сэм почти верит, что это совсем другая ревность. Руби произнесла вслух то, что буквально витало в комнате. И Сэм одновременно злился на нее, но и не мог винить. Сэм видит то, что все это время видели другие. Видит ли Дин? Когда Бобби уходит, Сэм протягивает брату амулет, который носил все это время. Они стоят близко, и Сэм наслаждается каждой секундой этой близости. Он спрашивает про Ад, видит, как брат врет, и думает – а замечает ли Дин его ложь так же ясно. Если да, то знает ли Дин о грязных мыслях брата? Видит ли он эту похоть в его глазах? И если да, то почему еще не назвал монстром? Дин уходит в ванную комнату, и Сэм остается один со своими мыслями. Какой же он трус. Он обещал себе. Клялся. Что не упустит шанса, стоит лишь оказаться рядом с Дином снова. Дин заслуживает знать. Они оба заслуживают. Сэм стоит перед дверью и чувствует, как сердце бьется слишком громко, слишком сильно, будто готово выдать его сразу, как только он войдет. Он помнит все месяцы без Дина, каждую ночь с привкусом крови и пепла на языке, каждую молитву, каждое обещание, что он сделает все правильно. Рука сама тянется к ручке. Дин поднимает голову, когда дверь открывается. В его взгляде — мгновенное удивление, почти оборонительное: привычка ждать удара откуда угодно, а затем расслабление, когда он понимает, что это Сэм. Всего лишь Сэм. — Эй, — Дин пытается усмехнуться, будто хочет спросить, что за чёрт, но Сэм не дает. Он делает шаг. Еще один. Слишком близко. Настолько, что слышит дыхание брата, чувствует тепло его кожи, запах мыла. Его ладонь ложится на щеку Дина, почти неловко, но твердо. А вторую он опускает на талию брата. И это так интимно, так нежно, что член в штанах реагирует мгновенно. Сэм явно болен. Дин дергается, хочет отстраниться, но Сэм держит его крепко. Смотрит прямо в глаза, и в этих зелёных глубинах впервые видит не только усталость и боль, но и что-то другое. Растерянность. Страх. И, может быть, ожидание. — Дин, — выдыхает он, и не узнаёт свой голос: низкий, сорванный, слишком жадный. Брат молчит. Эмоции сменяют друг друга, Сэм видит, как перекатываются мысли и решения в его голове. Он видит, как брат хмурится, но не отводит взгляд, словно тоже читает его в ответ. Брат не сказал ни слова, только губы чуть дрогнули, словно он готов был что-то сказать, но слова застряли внутри. И тогда Сэм замечает — едва заметный кивок. Почти невидимый. Но достаточный. Сэм наклоняется и целует его. Осторожно, мягко, он боится спугнуть. Но за этой осторожностью — голод, от которого ломает кости, от которого он уже не может скрываться. И Дин… не отталкивает. Сначала Дин словно каменеет. Его губы холодные, неподатливые, дыхание резкое, будто он сам не верит, что это происходит. Но Сэм не отступает. Он держит его за щеку, прижимается чуть крепче, и в этом настойчивом прикосновении — все месяцы боли, одиночества и желания, которые он больше не собирается прятать. И вдруг что-то меняется. Дин выдыхает — коротко, сдавленно, так, словно сдаётся, словно наконец отпускает ту часть себя, что сопротивлялась. Его губы чуть приоткрываются, отвечая неловко, неуверенно, но так честно, что у Сэма перехватывает дыхание. Он тянет его ближе, пальцы сжимают затылок, жадность прорывается наружу. Поцелуй становится глубже, горячее. Они оба знают: время у них всегда ворованное, и каждую секунду нужно прожить до конца. Сэм чувствует, как Дин дрожит. Не от отвращения — от чего-то иного. От страха, от желания, от слишком долгого молчания, которое наконец прорвалось. — Чёрт, Сэм, — выдыхает он между поцелуями, так близко, что слова почти растворяются на губах брата. И Сэм понимает: это не «нет». Никогда не было «нет». Снимаются все якоря. Сэм вдавливается в брата всем телом, сминает его губы, облизывает язык, пока Дин растерянно пытается подстроиться под происходящее. И это лучше всего, чем Сэм фантазировал долгими ночами, днями, годами. Член Сэма прижимается к низу живота Дина, к его тазовой кости, и Сэма ведет, он не знает, как еще сохраняет рассудок, как не сгорел до тла прямо тут, в этой паршивой ванной комнате паршивого отеля, ставшей его раем и адом. Руки Дина хватают его, тянут футболку, сжимаются на пояснице, а затем одна из ладоней поднимается по спине и зарывается в волосы. Сэм стонет в поцелуй, и Дин улыбается, словно выиграл приз или смог заполучить лучшую девушку в баре. Но нет никаких девок. Есть только он. Эта улыбка для него. Сэм не хочет больше думать. Одним движением он опускается на колени и оказывается напротив явного бугра за ширинкой брата. — Сэм, что ты… — начинает Дин, но Сэм не хочет слышать, что тот скажет. У него совершенно не дрожат руки, пока он расстегивает молнию, он абсолютно спокоен, пока спускает боксеры. Ему не за что больше нервничать, он там, где и хотел быть. Дин шипит, когда его полностью окрепший член оказывается обнаженным. И протяжно стонет, когда Сэм накрывает его своими губами. Сэм двигается неторопливо, так, будто пробует на вкус сам факт, что может — что имеет право. Дин соленый, с привкусом горечи, и Сэм готов кончить от одного только факта, что на его языке член брата. Дин хватается за край раковины, костяшки белеют, а потом всё равно срывается, тянется к Сэму, пальцы в его волосах, будто пытается удержать или оттолкнуть — и не способен выбрать. Его тело говорит раньше слов: бедра подаются вперед, из горла вырывается сдавленный стон, слишком громкий, чтобы остаться без свидетелей, если бы в номере кто-то был. — Боже… Сэм… Что ты… — стонет Дин. Сэм закрывает глаза, позволяя себе утонуть в этом голосе. Дин может остановить его в любой момент, но он не остановится сам. Слишком долго ждал. Слишком много раз представлял. Когда он поднимает глаза, взгляд встречается с расширенными зрачками, горящими похотью и восхищением. И в этом взгляде нет осуждения. Только голод. Только немой вопрос: «Правда ли мы это делаем?» И Сэм отвечает без слов — сосет сильнее, берет глубже, с тем самым упрямством, которое всегда было его проклятием и спасением. Это его первый опыт, он задыхается, давится слюной, но продолжает, не в силах остановиться ни на секунду. Ствол Дина твердый, вены обрамляют его по всей длине снизу, и Сэм проводит по нему языком, стараясь не упустить ни дюйма. Он не понимает, когда его собственное тело начинает дрожать от напряжения. Он не прикасается к себе — не нужно. Все происходящее, каждый стон, каждый рывок бедер Дина под его руками, — бьет куда глубже любого прикосновения. Пальцы брата в волосах усиливают хватку, это больно и вместе с тем это то, что так нужно. Дин выгибается, издает сдавленный рык, будто борется с самим собой, пытается отстранить, но Сэм лишь сильнее насаживается ртом, и Дин сдается, ломается прямо на Сэмовых губах. Горячая сперма наполняет рот, и Сэм давится, кашляет, но жадно принимает, стараясь получить все до последней капли. Если это никогда не повторится, то Сэм хотел бы забрать с собой все, что только сможет. Он едва успевает сглотнуть, как сам теряет контроль. Мысль о том, что это он довел брата до оргазма, что его рот полон спермы Дина, шок от происходящего, от того, что мечта стала реальностью, накрывают его, и он кончает практически не прикасаясь к себе. Его тело дергается, влажное пятно растекается по ткани джинсов, и он глухо стонет, упираясь лбом в бедро Дина, пока не начинает дышать нормально. В ванной пахнет потом и ими. Дин тяжело оседает на пол рядом с ним. Его пальцы всё ещё в Сэмовых волосах, но уже мягче — будто боится отпустить и в то же время боится того, что держит. — Черт… — хрипит он, наконец найдя голос. — Сэм, это… мы… Сэм тоже не знает, что сказать. Он не жалеет. Ни о чем не жалеет. Он кладет ладонь на грудь Дина и чувствует бешеный стук сердца под кожей. — Сэм? Дин? Куда вы запропастились? — раздается голос Бобби из-за двери. Они подскакивают с места, как пойманные мальчишки. Дин хватается за брюки, а Сэм пытается привести в порядок волосы и скрыть мокрое пятно в паху. — Две минуты, Бобби, — кричит Дин. И если Бобби и показалось странным, что они оба закрылись в ванной комнате, он ничего не сказал. — Я принесу тебе переодеться, — тихо говорит Дин, но не смотрит в глаза. Он явно смущен, растерян и не знает, куда себя деть. Сэм кивает и смотрит в спину уходящему брату. Он не станет наседать и даст ему время. Им со многим нужно разобраться. И Сэм не знает, как решить то, что натворил. Но одно он знает точно. Случившееся было не только его желанием. А значит, они справятся.