Encyclica

«Был день суда и            

осужденья —

Тот роковой,                        

бесповоротный день,

Когда для вящего            

паденья

На высшую вознесся он            

ступень, —

И, божьим промыслом

теснимый

И загнанный на эту высоту,

Своей ногой            

непогрешимой

В бездонную шагнул он      

пустоту...»

Ф. И. Тютчев

      Киркволл всегда жил в шуме: в гавани гремели отборной руганью моряки на краденых кораблях; на площадях кричали торговцы, продавая краденый товар с краденых кораблей; в трущобах визжали от голода дети, потому как краденого товара у торговцев украсть пока не вышло. Но теперь шум был иным. Тугим, вязким, словно тетива, натянутая до предела. Себастьян слушал голос Киркволла, пьяный, шёпчущий, ругающийся. Вой собак, скрежет железа, чей-то кашель за гнилыми ставнями. Сотни разных звуков сходились в нескончаемой, хаотичной литании, от классической отличной лишь тем, что исполнял её не церковных хор, а толпа заядлых, гордящихся собой грешников. И каждый её оттенок врезался в сознание, вплетаясь в эхо подорванной Церкви.       Белоснежный лик, чей блеск доселе казался светом самого Создателя, впитал в себя грязь проклятого города, и ничто в нём более не выдавало служителя Церкви.       Кроме взгляда. Только в нём по-прежнему горело пламя истовой веры.       Себастьяну Киркволл виделся зеркалом людских пороков, элувианом Мерриль, неспособным приносить ничего, кроме бед. Сколотый, почерневший, покрытый копотью город цепей. Церковь давно догорела, однако огонь никуда не исчез, не убавил своей силы, зато всюду оставил свой след: на обугленных досках, в пятнах на камне, в глазах таких редких прохожих.       «Создатель милосерден». «Каждая душа найдёт путь к свету». Песни — обломки коробля, он цеплялся за них из последних сил, раз за разом вторя заученным строкам, вот только обломки эти уже сгнили на дне, а принц и не заметил, как сам глубоко потонул в пучине своеволия. Он взывал к лику Андрасте, однако всякий раз, стоило векам скрыть дразнящие огненные языки мира, видел лишь пепел и своды, разом рухнувшие на головы молящихся.       «Создатель милосерден». К кому? К тем, кто кричал под обломками? Или к тому, кто вложил в их руки смерть?       Себастьян и не заметил того, как на замену имени Андрасте и Создателя явилось иное.       Андерс.       Оно кочевало по городу, как тень. Кто-то шептал, что его видели под навесами у ферелденцев. Кто-то утверждал, что он скрывается в доках. Одни называли его убийцей, другие — спасителем.       Себастьян слушал всех. Внимал голосам, следовал за словом в тени, какое некто ненароком уронил. Верил же одному себе. Людские истории с каждым разом вырисовывали в мыслях новый образ, но икона, писанная разными руками, со всем подобием лица по-разному отражала свет и тень.       Он не пользовался открытой властью, хотя мог. Нет, он хотел дойти до этой встречи сам, словно паломник — к заветному святилищу. Каждый шаг, каждая подсказка должны были стать крестом, который он взвалит на свои плечи во имя искупления вины. Ибо это он не уберёг Эльтину. Это он проявил малодушие. Это он не сумел в отряде Хоук различить убийцу.       Только так можно было заставить навязчивый голос в голове замолчать.       Однажды ночью он остановился у рынка. Луна висела низко, но выше, чем падший город, и свет её падал на камни, рисуя ему дорогу. Благоволил ли ему вновь Создатель? Указывал ли путь?       Здесь, говорили ему, Андерс был вчера. Раздавал зелья, помогал раненым. Образ святого целителя.       Себастьян нашёл пустой перевёрнутый ящик и тряпицу рядом, пропитанную зелёным настоем и кровью. Ткань была ещё влажной, запах металла резал ноздри.       Кровь и лекарство. Две правды. Две противоположности на одном полотне.       Себастьян сжал тряпицу в кулаке и почувствовал, как кровь проступала сквозь ткань на ладонь.       — Ты не скроешься, — сказал он тогда в пустоту. — От Создателя не скрыться.       Сны приходили каждую ночь.       В них он видел лица сгоревших — безгубые, чернеющие, лишь глаза их полнились мрачной надеждой. «Где ты был?» — спрашивали они. Себастьян мечтал оправдаться, но во сне голос предательски подводил.       А иной раз ему снился сам Андерс. В таких снах он выглядел чудовищно по-человечески. Измождённый, сострадающий и никогда не виноватый. И всё ещё человек. Потому такие сны были хуже кошмаров.       Внезапное пробуждение всегда сопровождалось рефлексами: вскочить, потянуться к кинжалу у изголовья, долго сидеть в темноте посреди ночи, чувствуя холод стали на разгорячённой коже, и шептать себе:       — Я должен. Только поэтому Он оставил меня в живых.       — …нужен тебе? говорят, был он тут. — Низкий женский голос прервал беспорядочный поток мыслей, грозящих запутать его в закоулках собственного разума. — Принёс мазь, мальчишке помог.       Себастьян остановился у двери, внимательно прислушиваясь к разговору.       Имя прозвучало звоном колокола по неустойчивым стенкам черепа:       — Андерс.       Он вошёл. Таверна встретила его запахом кислого вина, перегара и дыма. Люди сидели, как звери в клетке, каждый со своей бедой. Да только беда — не боль, беда всегда временна, решаема, она имеет входы и выходы, а боль входит разом и не утихает всю жизнь. Его зверь тоже оказался в клетке, которую соткал для него жалкий маг, решивший возомнить себя борцом за справедливость.       К этим людям он не причастен. Его беда возвышенней, а клетка создана из чистого золота. Чистого, и от того легко разрушаемого.       Себастьян прошёл мимо, сел как можно ближе к стене, неподалёку от пары.       — Подскажите, пожалуйста, добрые люди, — обратился он к ним негромко. — Куда направился этот благородный лекарь?       Женщина глянула настороженно, мужчина — равнодушно.       — А ты кто такой? — спросила она.       Себастьян поднял голову, и на миг в тусклом свете показалось лицо принца. Того, который едва ли нынче отличался от нищих беженцев, заполонивших разрушенные улицы.       — Тот, кто ищет правду, — ответил вполне честно.       Мужчина хмыкнул.       — Правда? В этом городе? — Он сплюнул на пол. — Правда тут только прахом сожжённых лежит.       Он вспомнил Эльтину. И не сумел поспорить.       — Так на что тебе? Подслушивал, что ли?       — Нет, леди. Это вышло совершенно случайно, но поверьте моему слову: мне нужны его услуги.       — Ишь, умный нашёлся. А кому не нужны?       Тогда он выдумал историю. Достаточно трагичную, чтобы посочувствовать, и достаточно нелепую, чтобы не сочли за ложь.       Ведь создатель не покарает за ложь во благо, не так ли?       Они сказали. Поделились слухом: будто видели мага у руин самой Церкви, в месте, куда не ходили горожане, чья память была ещё слишком свежа, чтобы вновь переживать этот страх. Там он прятался, как крыса, и помогал тем, кто осмеливался дойти.       Калечил и лечил одной рукой.       Ночное небо не казалось более вольным простором, в безлюдье чуткостью звёзд успокаивающим тревожную душу. В их сиянии — гармония природы, ощутить которую по силу лишь тогда, когда и сам со свободой не в разладе. Он же скован — скован жгучей ненавистью, чувством долга, что год за годом напоминало о себе и вконец разрешилось, сменившись долгом иным — не предназначения, но мести. Она пылала ярче, сильнее веры, питалась его жизненными силами в тайне от него самого, разгоралась пуще прежнего, точно от фитиля, и зря Себастьян надеялся, будто совсем скоро от гнетущего костра в сердце останется лишь скудный дым, растворившийся во мраке такой же ночи, тем только на нынешнюю непохожей, что будет ознамеваться победой и возвращением к оставленной позади гармонии.       Дорога к руинам вилась под ногами ядовитой змеёй. Киркволл остался позади — город проклятых, плесневеющий в своей гордыне, такой характерной для обрётших свободу. Каждый шаг отзывался в висках молитвой, единственно удерживающей его от безумия. «Создатель милосерден». Но стоит ли повторять слова, когда язык сух и горек, как обломки сожжённого алтаря?       Церковь, в чьих стенах он однажды находил утешение, была теперь разодрана, как тело, выброшенное псам. От былой святости остались лишь камни, ещё не успевшие обрасти мхом, и оглушительная пустота.       В глубине бывшего нефa, там, где обрушенные колонны создавали подобие грота, он увидел свет. Не свет Создателя, не небесное пламя — тусклый, неверный отблеск костра. Маяк для заблудшего агнца, одного из девятьсот девяносто девяти, сгинувших в зареве. Видя, как сгорали остальные, этот агнец не научился бояться огня.       Себастьян приблизился, и сердце его предательски дрогнуло: фигура в плаще, сгорбленная, но живая, сидела у огня.       Андерс.       Имя ударило в голову, как колокол, и мир снова вспыхнул огнём . Он видел — видел, как рушатся стены, как Эльтина поднимает глаза к куполу, как в тот миг, когда огонь смыкал объятия, он не был рядом, чтобы её прикрыть.       Но он был здесь. Сейчас. Как и враг.       У Себастьяна дернулась рука — привычное движение искать колчан, искать веру в дерево и железо после мольбы Создателю, в оружие, наделённое Его силой. Но он сжал пальцы в кулак. Слишком просто было бы закончить здесь. Слишком просто — и слишком мало.       Он сделал шаг. Затем другой. Пламя костра дрогнуло, выхватывая из тени лицо, которое он когда-то считал лицом союзника.       — Я думал, ты сбежал, — раздался голос Себастьяна. — Но, похоже, даже крысы возвращаются на потонувший корабль.       Маг поднял голову. Усталые глаза, такие же, как в его снах. Никакой маски, никакой вины, лишь взгляд, полный понимания, которое Себастьян ненавидел пуще всего. Улыбнулся — криво, болезненно.       — А я думал, божьи воины не ходят по руинам своей веры. Видимо, ошибались мы оба.       Себастьян замер у границы света. Ему казалось, если подойти ближе, то он окажется осквернён — словно сам костёр был выкупленным у демона огнём, а сидящий возле него человек — дух, сумевший обрести плоть.       И в этой тишине кинжал сам нашёл дорогу в его руку.       Лезвие блеснуло, и уже в следующую секунду холодная сталь упёрлась в горло того, кто посмел разрушить его жизнь, его возможность выбора.       Но Себастьян, задыхаясь от собственного дыхания, вдруг понял — кинжал дрожал. Его рука, собственная, не под воздействием магии, подрагивала в полупрозрачном тёплом мареве.       От невозможности вынести правду, которая вглядывалась в него глазами убийцы.       Воздух был тяжелым, насыщенным металлическим привкусом крови и едким дымом отработанного лириума. Себастьян Ваэль, принц Старкхевена, наследник трона, от которого он отказался ради холодных объятий Церкви, склонился над распростертым телом Андерса. Его рука в перчатке сжимала рукоять — богато украшенную, с выгравированными андрастианскими рунами, которые слабо мерцали в тусклом свете костра, словно Сам Создатель насмехался над этим моментом. Кончик лезвия прижался к мягкой впадинке на горле Андерса, где пульс бился, как пойманная в ловушку птица, беспорядочно и непокорно.       Андерс лежал, распростершись, на холодном каменном полу виселицы, его мантия опалена взрывом, который, казалось, всего несколько часов назад разнёс церковь Киркволла. Подбитые мехом наплечники, напоминавшие о его прошлом Серого Стража, висели у него на плечах призраками погибших товарищей. Золотистые волосы, слипшиеся от пота и пепла, развевались веером, а глаза — эти затравленные янтарные глаза, которые когда-то горели революционным огнем, — теперь смотрели на Себастьяна со смесью смирения и чего-то более глубокого, чего-то, что вонзалось в тело тысячью стрел.       Сочувствие. Это было сочувствие.       — Себастьян, — медленно проговорил Андерс, его голос явственно зазвучал над этой проклятой мёртвой тишиной. Его рука, забинтованная и дрожащая, потянулась вверх — не для того, чтобы оттолкнуть кинжал, а чтобы схватить Себастьяна за запястье, зацепив пальцами кожаную перчатку, как бы закрепляя эту последнюю связь. — Делай, раз пришёл за этим. Каждый из нас готов отдать жизнь за идею.       Лицо Себастьяна, обычно являвшее собой маску благочестивого спокойствия, треснуло, как статуя Андрасте с навеки застывшим выражением величия. Груз предательства — тяжелее любой короны. Андерс — целитель, бунтарь, человек, который бросал взгляды украдкой и участвовал в жарких спорах на задворках Верхнего города, — стал архитектором разрушения. Церковь в руинах, невинные люди погребены под обломками, нежный голос Эльтины умолк навсегда. И все же здесь, в этой интимной картине мести, Себастьян не чувствовал никакой праведности, только глухую боль, терзавшую его душу.       — Ты думаешь, это приносит мне покой? — Голос Себастьяна прервался, низкий и страстный, отражающий муки человека, разрывающегося между верой и чувствами. Кинжал задрожал в его руке, острие задело кожу, прочертив тонкую алую линию, которая потекла вниз по шее Андерса, словно слеза. — Ты поджег фитиль, Андерс. Ты вынудил меня действовать. Но, да простит меня Создатель, я вижу тебя — не мерзость, не Месть, а именно тебя. Того, кто залечивал раны в Клоаке, кто смеялся над моими проповедями, кто заставил меня усомниться во всём, что я считал священным.       Губы Андерса изогнулись в слабой, печальной улыбке, его свободная рука поднялась, чтобы обхватить щеку Себастьяна и провести большим пальцем по щетине. Прикосновение электрическое, искра в темноте, наполненная невысказанными историями, невысказанным притяжением, которое всегда тлело между ними, запретным и яростным.       — В таком случае ты знаешь, ради кого я так поступил. Ради магов, раздавленных сапогом твоей церкви. Ради Карла, ради каждого Круга, ставшего тюрьмой. Если моя смерть положит этому конец... пусть это будет от твоей руки. По крайней мере, тогда у меня больше шансов умереть по-геройски, чем если б я помер от голода в бегах.       Вечный сарказм, защитная ирония повисла между ними, признание, обернутое в вызов. Дыхание застыло где-то на подступах, воздух отказывался проникать сквозь комок противоречий, застывший в глотке. Он наклонился ближе, почти касаясь лбом лба Андерса, все еще держа кинжал наготове, словно барьер и мост. Мир снаружи бушевал — тамплиеры рыскали в поисках затаившихся магов, пожары по-прежнему где-то пожирали город, — но здесь, в этой тишине, были только они: двое мужчин, связанных идеологией, разбитых на грани необратимой потери.       Мерцающие тени танцевали, они — призраки страшного суда, вместо приговора в котором зачитывались обвинения из священного писания. «Создатель милосерден», да, и в смерти настоящее милосердие, в жертве — искупление.       Грудь мага вздымалась и опускалась в неглубоких вдохах, ибо демон в ней свернулся в гордиев узел, который не смог бы разрубить ни один клинок, демон Справедливости или Мести, границы которых расплывались в тумане боли и принятии неизбежного.       Он бы ушёл, покинул разрушающий сам себя город, чтобы искать отпущение грехов в монаршеской доле. Но долг — этот непреклонный вестник веры и чести — удерживал его здесь, требуя настоящей, не той, что затаилась в лёгких Андерса, справедливости.       Его свободная рука, закованная в броню, огрубевшая за годы стрельбы из лука, неуверенно замерла, прежде чем опуститься на затылок Андерса, перехватя золотистые пряди. Жест нежности или контроля посреди ужаса, мимолётная иллюзия кары или милосердия в мире, который его не предлагал.       — Дыхание Создателя, Андерс, почему? Зачем ты влил этот яд в моё сердце?       Взгляд Андерса смягчился, огонь бунта сменился тлеющими угольками глубокой тоски. Кровь из неглубокого пореза на горле медленно сочилась, окрашивая и без того запятнанный мех.       — Я же сказал. Не хочу помереть без причины, так, от простого отчаяния. Может, смерть от руки принца придаст моей смерти какое-нибудь достоинство. Храмовники повсюду, ищут одержимых. Не дай им схватить меня, как бешеную собаку. Пусть это будешь ты.       «Андрасте, дай мне силы не дрогнуть. Пусть моя рука будет твоим мечом».       Андерс усмехнулся горько, как делал это всегда.       — О, принц-идеалист. Ты думаешь, я не вижу? Ты судишь меня с первого дня. «Маги — опасны, Андерс. Твоя одержимость — грех». Ха! А твоя Церковь? Она держала нас в клетках, ломала души! Справедливость... он хотел свободы, но я... я просто хотел, чтобы никто больше не страдал. Семь побегов, Себастьян! Шесть раз они ловили меня, как животное. А теперь... плевать уже, что теперь!       Его голос надломился, и он вновь сжал руку Себастьяна.       — Убей меня, если хочешь. Хоук пожалел, а ты убей. Может, это облегчит твою боль. Но знай: я не жалею о борьбе.       Себастьян зажмурился, желая вытравить из себя видение — но оно въедалось всё глубже, пробиралось под веки, чтобы навеки отпечататься ядом в слезящихся глазах.       Он слышал проповеди, да и сам их читал, читал с уверенностью праведника, что каждое слово его есть истина. Но сейчас слова обернулись прахом. Потому что вот он, маг, еретик — и враг — лежал под его рукой не как демоново отродье, а как человек. С тёплой кожей, с пульсом, с дыханием, опаляющим запястье не хуже святого пламени.       — Я ищу не облегчение, — сжав зубы, пытаясь сберечь жалкие ошмётки твёрдости, ответил Себастьян. Не облегчение, не покой, убеждал себя.       Не ради мести пришёл он сюда. Не ради правды. Он пришёл ради Божьей кары. Потому что вина, разросшаяся внутри, требовала выхода. И в этом взгляде — в этих глазах — он находил не врага, а зеркало.       Костёр потрескивал. Ветер гулял по развалинам, пробираясь сквозь дыры в крыше, и гул его напоминал церковное эхо. Всё это место было подобно пустой гробнице, и Себастьян понял: они оба были здесь погребены.       — Ты думаешь, я тоже вижу в тебе животное? — вопросил он глухо. — Я вижу человека. И именно поэтому должен закончить то, что начал Создатель.       Андерс приподнял голову, в глазах его мелькнуло эхо старой дерзости.       — Значит, не ты меня убиваешь, а сам Создатель. Надо же. Всегда знал, что Он будет последним между нами.       — Не богохульствуй.       Ветер ударил в пролом стены, разметав искры из костра. На миг руины наполнились шумом, словно сами небеса ждали, когда прозвучит приговор.       — Пусть Создатель примет твою душу, если в ней осталось хоть что-то, достойное милости.       И прежде чем Андерс успел сказать ещё слово, лезвие вошло ему под рёбра. Коротко, точно, так, как воин колет врага на поле боя.       Андерс зашипел, рванулся, но не закричал. Лишь вцепился в руку Себастьяна, удерживая её у себя на груди, словно не хотел, чтобы сталь покинула его плоть.       — Милость… — выдохнул он с кровью на губах. — Если найдёшь её сам — скажи, как она выглядит.       Себастьян выдернул кинжал. На его лице не было облегчения, ни торжества, ни даже горечи. Только каменная маска того, кто сделал то, что требовалось.       Больше он не молился. Знал: молитва будет пустой, бессмысленной. Потому что Создатель требовал дела, а не слов.       Костёр потрескивал, и запах крови вплёлся в дым, словно заменив привычный для смерти ладан. Себастьян развернулся и пошёл прочь от руин. Не оглядываясь. Вот только с каждой ступенью ему всё сильнее казалось, будто за спиной всё ещё звучит этот хриплый, насмешливый голос: «Если найдёшь её сам — скажи, как она выглядит».