Нагадали

Если вы думаете, что хорошие друзья на дороге не валяются, то Петр Великий готов был с вами до хрипоты поспорить, ибо с его компанией валялось не только всё, что плохо лежит, но и иногда то, что, казалось бы, прибито намертво. Ну, вы поняли. С его друзьями и не такое бывало. Хорошо, если кто-то из свиты, закатывая глаза, не изрекал на очередную их оказию: «Да ладно, с кем не бывает, я б также сделал… А-а-а, это я и сделал?!» Автор бы тут вставил глубокомысленное замечание о природе дружбы, но, глядя на эту компанию, любая философия тут же напивалась, падала в канаву и начинала орать патриотические песни. Сумасшествие — это то немногое, что сохраняло их в здравом уме, хотя бы тогда, когда они существовали по отдельности. То было весьма редко, ибо когда они собирались, благоразумные граждане предпочитали не выходить на улицу. А стоит ли говорить, что все их собрания неизменно сдабривались пушечными выстрелами, бенгальскими огнями и создавалось полное ощущение, что вот-вот что-то будет?.. «Едем, будет, ждите днями, прячьте всё и прячьтесь сами, никак война опять грядет…» — шептались обыватели, забивая щели в окнах. Но случилась незадача эпических масштабов. Поругались душа с сердцем, голова с задницей, левая рука с правой ногой… Иным словом — Петр Алексеевич и Александр Данилович. Обычно, как люди просвещенные, они искали к тому повод хоть мало-мальски достойный: геополитические разногласия, разница в подходе к строительству флота, спор о том, чья трость дороже. Но ситуация сложилась беспрецедентная — выучиться отправлен был в Италию Головин сроком на четыре года и не более, а вернулся пуще неучем, чем уезжал! И раздавались, уже прошла обедня, громоподобные крики: — На каторгу его! Учить уму-разуму! Пил, курил, со двора не выходил! — Простить и отпустить! За честность! И портреты рисовать не иначе, чем с трубкой в зубах, с бутылкой в руках и басом у ног! И орден ему, орден! — Да какой орден!!! — Правда, что это я! Медаль еще надобно! И, пожалуйста, не надо дружить с этим созданием! Я его только учу. — Но это всего лишь Головин! — Я и сказал это Головину! Первый вопль принадлежал Александру Даниловичу Меншикову, второй же — Петру Алексеевичу. И ежели обычно они осуждали друг друга вместе, дружа против кого-то третьего, то сейчас они явно не могли совпасть во взглядах. Бедный Иван Михайлович Головин успел оглухнуть на оба уха и уже накапать себе клюквенной настойки для успокоения своих тщательно причесанных нервов, греша, что хоть бы один из них родился немым. Он даже подумывал, что лучше б он пил беленькую из трубки, а табак курил из бутылки... Верно, что укрепляет печень, то вредит разуму… Или наоборот? В его положении было уже не разобрать. — Он ни к чему не способен! — вскрикнул Меншиков, тыча пальцем в несчастного Ивана Михайловича. — Как минимум, уживаться со мной! — Каков талант большого ума и хитрости! Вот я его сейчас ударю, и что он сделает?! — Нет! Он мой друг! Я ударю его первым! — Ах так! — Именно так! — Ну, раз так! Вот ты как с другом, да? Вот ты как с другом?! Я для него жизни не жалею, а он!.. Нет, всё! Конец! Прощай навек! Раз этот супостат тебе дороже и умнее меня!.. Александр Данилович даже не успел продолжить свой вдохновенный диалог. Петр, не в силах смириться с таким изречением (была бы его воля, это стали бы последние слова Меншикова, произнесенные у плахи), в сердцах огрел дорогого друга увесистой дубинкой. Но Меншиков не архитектор Леблон, такого терпеть не был намерен! Царь разбил ему нос и поставил под глазом здоровенный фонарь, а чем ему еще, простите, торговать? Пирожками опять?! Выхватив ближайшее неолитическое орудие труда (а то и просто полено), бывший денщик государя ответил тем же, оставив и на царственном лице пыльным мешком след и звон в ухе. Следствием стала гробовая тишина, нарушаемая лишь редким порывом ветра, свистящего в кораблике на шпиле Адмиралтейства, словно призывая добровольно сдаться в Петропавловку на исправительные трудовые работы. Но Меншиков не то, чтобы к труду не приучен, но как-то туда не собирался до первых седин. Максимум, в Сибирь, чтобы добывать алмазы, а на рынок сбыть стразы. Петр схватил один конец палки, Меншиков — другой, но, быстро сообразив, к чему дело идет (и, пусть не по крови, а подглядев в Валахии, это могло закончиться весьма колко), Александр Данилович кинул эту палку и пустился в бег. Петр лаял, лаял, лаял, да так, что загнал бедолагу на дерево! А без сучков… Оно и понятно, но тогда Меншикову пришлось бы и на шпиль Адмиралтейства залезть, не страшась высоты, а гарантий того, что его и оттуда не достанут — никаких. Ежели сахар и соль были белой смертью для русских, а ране лес, водка и шашлыки — зелеными друзьями, то в миг все стало очень новым… Враг хорошим, друг — на рифму. — Давайте жить дружно… — тихо приговаривал в сторонке Головин, на которого все уже благополучно забыли. И никто не хотел мириться первым. Общее желание примирения было больше, чем взимаемые налоги с иностранцев, но, ох уж, эта чисто русская гордость! Проблема могла быть решена гораздо проще, чем вынужденная примирительная ссылка в монастырь — бутылкой крепкого пшеничного смузи или, на аглицкий манер, Smoozhee-campasse. Вечером, 0.5 нефильтрованного броженного смузи, плавно перетекшего в объем штофа истинно огненной воды, о которой не слышали греки, и о которой Патрик Гордон писал как о «россоле» — единственно верном снадобье против всех хворей, включая царский гнев. Но нет! Александр Данилович спустя уже несколько десятков минут не был уверен, что Петр его видеть захочет, не то, что слышать. Да и страшно… Решение пришло неожиданно — буквально лоб в лоб — встречей с Павлом Ивановичем Ягужинским. И до того не рассмотрев того ввиду близорукости и здоровенного фонаря под глазом, Меншиков решил, что звезды сошлись на то, чтобы таки подтвердить или опровергнуть слухи Сухаревской башни, в которой иногда бывало то, что в Палатах царского Кремля не случалось! — Не смотри на меня так, будто ты уже стал обер-прокурором Главенствующего Синода! — буркнул Меншиков, пытаясь прикрыть глаз. — Не обер-, а генеральным, не главенствующего, а Правительственного, не Синода, а Сената! — тут же поправил его Ягужинский, чья карьера была для него главной темой для разговоров даже в бане. — Честно, мне глубоко наплевать тебе в душу, кем ты там стал, я знаю, где ты окажешься, я вот по какому делу. Где мне Лефорта и Брюса найти? — Ты не перепутал их часом, как с тобой частенько бывает? Точно не Гордона и Крюйса? — Если они помышляют чернокнижием тоже… — Кажется, понял! Но такая проблема… Брюс уехал, кажись. — Куда?! — Так в Европу. Второе высшее получать… — А она что, после Головина границы не закрыла?! — Нет, кажись. Оставался Лефорт. Александр Данилович, спотыкаясь о собственные сапоги, сорок пятый растоптанный, да еще на босу ногу, влетел не иначе как дух святого сына в сие богом оставленное место обитания знаменитого (и, по слухам, весьма сомнительного) чернокнижника. Дверь украшала табличка: «Лефорт принимает только по предварительной записи! Пришел нежданным — уйдешь негаданным! И вы тоже заметили, что все экстрасенсы пишут "верну мужа" и ни разу — "верну жену". Если ушла жена, экстрасенсы бессильны, но я вам ее верну! С того света верну!.. Я потомственный ясновидный ведун. Ясно вижу, когда уже пиздец, но, сука, поздно!» — О! Франц Яковлевич! Как я рад вас лицезреть в здравии! — выдохнул Меншиков, плюхаясь на табурет, который тут же жалобно заскрипел под его весом. — Я болею… — прохрипел из-под груды одеял голос. — Или перцовкой делиться не хотите? Али под одеялом прячете вы недоимки из казны? Сейчас я вас мигом от недуга исцелю! Нужна помощь, магическая, на кону судьба государства… — Ни слова больше! Для подобного я, как никогда, здоров! Что стряслось? — Лефорт сбросил одеяло со стремительностью, достойной голландского фрегата. — Погадать мне надо… И давно это у вас? — Со среды на будущей неделе… Да чего тут гадать-то? Поздно уже, раз дел наворотил. Ну, ладно, рассказывай, и руку сюда давай. — Так вот… — Я вижу что-то ужасное! Тебя зарежут, сварят и сожрут! А кожу снимут и выделают на персидский ковер, разбазарят твои богатства... — Да подожди же со своими фантазиями, дай я хоть перчатку сниму! — Помни, чем больше колдуну заплатишь, тем прекраснее у тебя будет будущее! — Да понял я, не дурак. Колдуй давай, мне с Петром помириться надо, вздорнули мы крепко... — В вашей судьбе я вижу две новости — одна хорошая, а другая — плохая! Сначала хорошая — Вы помиритесь! — Прекрасно! А плохая?! — Предупреждаю, на вашем пути встанет один человек! — Ты лучше его предупреди, потому что я водитель кобылы! Кто это?! Ягужинский?! Ромадановский?! Александр понял, что колдун, возможно, и не шарлатан, после фразы: «Ладно, переходим к плану Б!». План Б, как выяснилось, заключался в том, чтобы вытащить из-под стола книгу с загадочным названием «Магия: для маленьких принцесс!». — Хоть для кого, работало бы… — пробормотал Лефорт. — Ну и чего тут первое… «Если ягодицы синие с красными контурами, то это знак "Стоянка запрещена"». Кхм, Франц Яковлевич, кажется, это не отсюда… — Это мое, отдай! — выхватил книгу Лефорт. — Вот! «На возвращение мужчины»… То, что нужно! — Я бы не советовал. — Почему это? Проверял и не вернулся? — Вернулся, но тот, который умер 10 лет назад. — Нет, такого счастья нам не надо… «Снятие предсказания кукушки, правка изгибов судьбы. Печать бобылизма… Гадание по трещинам на пятках. Исцеление бесноватых наложением дисциплинарных взысканий на срок до 15 суток». Скажи честно, это Остерман для меня написал?! — Я купил эту книгу у чародея в Германии! — Не Андрей Иванович звали? Генрих Иоганн Фридрих? — Да нет… Наверное? Решили действовать проверенными методами. Лефорт, с видом опытного хирурга, изучил кофейную гущу в чашке Меншикова. «Вижу... вижу... — пробормотал он, — ...медведя, играющего на балалайке... и Петр Алексеич танцует с ним гопак... Значит, примирение после совместного веселья!» Затем он вытащил колоду карт, изображающих не королей и дам, а разноцветных кошек с ангельскими крылышками. «Карты сегодня говорят о кошках, — провозгласил Лефорт. — И о вашей дружбе с царём. Вижу... что вам обоим нужно срочно выпить молока и успокоиться». Не удовлетворившись результатом, Лефорт поймал муху и выпустил её в воздух. «Направление полёта мухи укажет путь к примирению! — заявил он с пафосом. — Муха летит... к погребу! Примирение будет сопровождаться обильным возлиянием!» — Вы уверены, Лефорт Колдунович? — Абсолютно! Следом пошла в ход подзорная труба, больше похожая на древнюю пушку. «Посмотрим на облака! — заявил он. — Форма облаков расскажет нам о характере примирения» После долгих наблюдений Лефорт заключил: «Облака похожи на… пирожные! Примирение будет сладким и нежным, как крем!» — Слушай, — заподозрил неладное Меншиков, — а ты точно будущее видишь? — Чтобы я прозрел и глаз мой стал чуть чище, третий… Водкой надо б его обтереть! Меншиков, махнув рукой, натер ему глаза водкой. — Ну, видишь что-нибудь теперь? — Все как-то туманно… В следующей жизни я вижу вас двумя горными козлами… в тумане… — Чего, опять?! — И… Вам совсем не дожить до седых волос. Вы помиритесь до седых мудей, но не уверен, что до волос… — Да это я и сам знаю! — взвился Меншиков. — Ты жопочуец! — Ты тоже ясновидец? — Я жопочуец! — повторил Александр Данилович, намекая на свое легендарное чутье. Отчаявшись, Лефорт вытащил из мешка… петуха. «Его крик! — воскликнул он. — Время и место примирения определятся его пением!» Петух, очевидно, разделявший восторг Лефорта, пропел триумфальный крик. «Три! — заявил Лефорт. — Три часа дня! И... у забора! Примирение состоится у забора в три часа дня!» — Слушай, ты мне друг? — вдруг спросил Меншиков, вглядываясь в затуманенные водкой глаза колдуна. — Ну да. — А сколько будет 5+3? — 53, очевидно же! — Ты в этом уверен? — Да точно тебе говорю! — Что-то не сходится… такого числа просто нет… в сутках… — А может, это дни??? — Ты колдун ебучий! — С чего ты взял? — У тебя в шкафу кукла с Петровским лицом, утыканная иглами... — Я просто добрый фэй и делаю акупунктуру... вот, кстати, намажь лицо, — Лефорт сунул Меншикову баночку. — Косметика "Маленькая Фея". — А себе какую берешь? "Опытная ведьма"? В итоге, после всех мучений, Лефорт вытащил из чулана огромный, дурно пахнущий валенок. «Метаем! — скомандовал он. — Куда упадет — там и жди знака судьбы!» Меншиков размахнулся и швырнул валенок что есть мочи. Тот, пролетев через весь двор, скрылся из виду. — Символ! — провозгласил Лефорт. — Примирение будет достигнуто после устранения горы нерешённых проблем, как этот валенок удачно избавился от мусора! А автор бы тут добавил: а знали бы они, что в тот же самый час Яков Брюс, таки не уехавший, гадал с Петром по звездам. И они пришли к тому же заключению, что и Лефорт с Меншиковым. Только кто же знал, что Александр Данилович так размахнется, что русским валенком собьет элегантно голландскую треуголку настолько в аккурат, что чудом не обогатит Петра на сотрясение тяжелой степени тяжести… И стоило Петру, по предсказанию Брюса, в три часа дня подойти к забору посмотреть, что это за птица такая кричит, как на него с другой стороны, ровно в три, перелезая этот самый забор с бутылью «примирительного» смузи в руках, свалился его лучший друг Александр. И глядя на его разбитое лицо, свой фонарь, его валенок и свою помятую треуголку, Петр Алексеевич не выдержал и расхохотался. А Меншиков, подняв бутыль, хрипло произнес: — Ну, что, куманек, мириться, что ли? А то гадалки тут какие-то про понос пугают… Их дружба, как и предсказывали все гадания, была спасена. Правда, теперь им пришлось мириться еще и с Ягужинским, чью новую треуголку пришлось покупать за казенный счет. Но это уже совсем другая история.