Ворон, маг и молитвенный крест

— Господин Сон Ки Хун, мы с вами делим общую цель. Я тоже желаю свести счёты с организатором Игр. Так легко и просто слова до сих пор не знакомого человека, который представился Ён Илем, изменили жизнь Ки Хуна. Удивляло даже не то, что раненый ворон, которого он спас, взял и обратился человеком. По-настоящему невероятным было феноменальное количество совпадений, объединяющих их судьбы. Начиная низшим, презираемым всеми аристократами происхождением, заканчивая амбициями насолить Организатору всеми возможными способами. Ки Хун и сам не понял, как согласился на предложение новоявленного товарища. В конце концов, вероятно, его собственные, Ки Хуна, сострадание и доброта привели к тому, что имеем. Как принцесса и лягушка, только ворон и маг-недоучка: искренняя доброта разбила злые чары и птица обернулась суженым-ряженым? Теперь эмпатия и соучастие стали неотъемлемой частью жизни. После пережитого на Играх три года назад, Ки Хун знал, что не имел права допустить до них хотя бы одну жертву — того, кто, как и он тогда оказался на дне и получил ровный кусочек пергамента с заманчивым приглашением и тремя геометрическими фигурами. Кто же знал, что он, будучи нищим из самых затхлых трущоб города, одержит победу и заберёт главный приз. Выбравшись назад в общество, тем не менее, Ки Хун осознал, насколько Игра не стоила свеч. Вот он получил обещанное золото, и потребность каждый день сражаться на смерть за кусок хлеба отпала, но на её месте возникло что-то куда более пугающее и тёмное. После, в его разбитом сердце и появилась эта навязчивая идея — больше жертв быть не должно. Тогда-то знания и стали краеугольный камнем преткновения его борьбы: выходца из низших каст даже за солидную сумму полученных золотых не принимали ни в одно учебное заведение для магов. На том Ки Хун и поставил точку в попытках использовать собственный потенциал в противостоянии. Поэтому, кажется, и отказаться было невозможно. Ён Иль обещал обучить его. Обучить недостающим азам магии и поставить на ноги, чтобы добиться общей цели. Свои же мотивы он пояснял крайне скупо: прокляли, мол, теперь сам колдовать не могу. Зато передать знания и стать наставником, чтобы позже снять ворожбу — самый оптимальный вариант. Презлое заклятье связывает теперь по рукам и ногам: пребывать время от времени в теле ворона до конца своих дней без возможности толково чародействовать — паршивейший исход. Пойти Ён Илю, разумеется, было некуда: в бегах, раненый, к тому же неспособный использовать магию, как прежде. Грустными глазами и совершенно чистыми, бескорыстными помыслами он подтолкнул Ки Хуна на предложение сожительства, которое сам же смущенно, но, не колеблясь, принял. Так они и пришли к настоящему, когда общий быт стал привычным укладом, а регулярные тренировки не на жизнь, а на смерть — способом досуга. По началу, однако, каждая сессия была непреодолимым препятствием. И уже тогда Сон начал понимать, насколько первое впечатление относительно вынужденного соседа оказалось обманчивым. Тот нёс на своих плечах куда более тяжёлую ношу, чем сам описывал. Обычно довольно обособленный, он хоть и старался проявлять дружелюбие, но будто боялся выдать что-то неосторожной беседой. Поэтому каждое слово, жест или движение в сторону Ки Хуна неизменно было доведено до отполированного пустого идеала, закрытого любым трактовкам. Он и в последствии часто ловил на себе флегматичный взгляд, стоило только отвернуться. Ён Иль, вероятно, знал о нём куда больше положенного: настолько хорошо умел находить подход к любой стороне своего теперь ученика. Но ведь они даже не встречались ранее, верно? После злополучной победы Ки Хун отдалился от людей, поселившись далеко за городской чертой, так что недостатка в месте для практики не возникало. И даже так Ён Иль умудрялся выбирать очень странные локации для уроков, не ограничиваясь простым лесом, окружавшим их. Это были и горные равнины, и крошечные островки песка посреди водоёмов, и даже гигантские подземные площадки. Именно внутри такого грота и прошел, кажется, их первый урок. Ён Иль терпеливо объяснял великовозрастному студенту основные принципы работы системы чародейства: как раз то место, где Ки Хуну катастрофически не хватало знаний. Во времена детства и юношества едва ли ему приходилось тратить много времени на обучение каким-либо наукам вообще. Позже, обладая нужными задатками и материальными ресурсами, он все равно натолкнулся на стеклянную стену, отделяющую его от людей высокого происхождения. Родовитая знать ясно тогда дала понять, что такой, как он никогда не будет на одной ступени с ними. Даже с капиталом, со всеми сокровищами и драгоценностями мира, Сон Ки Хун продолжит быть плебеем со дна общества. В этом заключалась ещё одна причина, по которой он рискнул объединиться с внезапно появившимся наставником. Было бы невозможно расточительно потерять настолько редкую возможность погрузиться в элитарную сферу, доселе спрятанную от него на десять замков. К тому же, с товарищем определенно будет проще прийти к цели и положить конец Играм. — Не обязательно разжёвывать каждый аспект: кое-что я всё же умею. Ён Иль поднял пристальный взгляд на Ки Хуна, словно бы знал, что тот точно ничем не удивит. Иногда до жути пробирало ощущение всезнания, исходящее от проклятого соседа. Он не проявлял излишней тяги к власти, но наверняка был из того сорта людей, что по итогу оказываются на пять шагов впереди. Пока возможности проверить эту теорию не было, но что-то подсказывало Ки Хуну, что та наверняка подвернётся ещё не раз. А пока он был вынужден развлекать птице-наставника как мог: демонстрировал лёгкие атакующие и защитные заклинания, которые, ожидаемо не вызвали в Ён Иле особого восторга. Тот лишь страдальчески прикрыл глаза и принялся пояснять дальнейшую траекторию их совместного развития: — Тебе нужен фундамент посильнее. Пока не возьмёшься за основы, забудь о возможности расправиться с Играми. Стоило ему закончить речь, сначала рукав, а затем ладонь осветились зеленью бликов. Ки Хун тогда впервые увидел роковое ожерелье, впоследствии сыгравшее свою странную роль в их отношениях. Подвеска идеально легла в руку Ён Иля. Скромная цепочка, на которую крепилась побрякушка, только подчеркивала шарм изумруда. Или александрита — с разных сторон камень отливал неодинаково, изредка полося по поверхности белым. Заметив интерес в неопытных глазах напротив, Ён Иль приподнял уголок губ и, кажется, что-то сделал с амулетом, который бледно засиял в его кисти. Затем осторожно вложил изумруд (вероятно, всё же александрит) в крохотную нишу, удивительным образом появившуюся прямо под его рукой. Каменные глади затряслись, откуда-то сверху посыпался песок: но главное — руины, около которых они вдвоём расположились, с грохотом приняли прежний, утраченный сотни лет назад, величественный вид. Когда клубы жёлтой пыли наконец опустились на грунт, Ён Иль, не шевельнув ни единой мышцей тела, растворился в воздухе и через секунду нарисовался на расстоянии пятнадцати уверенных метров. — Будем играть. Игра — эффективный способ обучения. Особенно для детей. Но я же старше, — Ки Хун собирался возразить, но Ён Иль уже принялся растолковывать правила. На первый взгляд незатейливо. "Тише едешь — дальше будешь" странным образом возвращала на три года назад, но спросить, где же учитель нахватался таких специфичных идей не вышло: Игра началась, нужно было продвигаться вперёд. Если Ки Хун действительно хотел продолжать учиться у Ён Иля, следовало плясать под его дудку. Из десяти раундов он не смог выйти победителем ни в одном. И на следующий день тоже. Возможно, Ён Иль всё это время был слишком строг и не взял в толк, что его ученик настолько неопытен. — Обучение с самых основ обязательно. Пока не сможешь использовать скрытый резерв и внутренние силы, которые копились в тебе годами и ждали пробуждения, не надейся на большой прогресс. Пассивная магия — твой главный приоритет и оружие. Ён Иль обратился в человека прямо в воздухе. Стоило бы привыкнуть, но каждый раз от такой метаморфозы на лету перехватывало дыхание. Да, волшебство, по объяснениям наставника, делилось на пассивное и активное. Именно второй тип для учителя был заблокирован из-за проклятия. В пассивной же магии его никто не ограничивал, и вот ей-то он промышлял крайне успешно. Активное чародейство направлено на внешний мир, пассивное, соответственно — на внутренний. Так, оно позволяет магу распределять ману по венам, усиляя и меняя собственное тело. В частности, это и позволяет Ён Илю так резво менять облик с проклятого на человеческий. Стеснённый в других способах выплёскивать силу, он сосредоточился на концентрации маны по сосудам, что привело к практически идеальному владению и умению распределять её в заданных рамках. Он прекрасно умел работать с собственным телом. Вливая энергию в ноги и руки по мере надобности, его наставник демонстрировал безупречную скорость и физическую силу. — Я попробую ещё. Буду пытаться, пока не получится. Хотелось думать, что он ошибается и это лишь игра света и тени, но порой Ён Иль так странно смотрел на него в минуты собственной особой решительности. Он улыбался, но вовсе не разделял страсть ученика, а хотел поглотить и сломить её вместе со всем прилагающимся содержимым черепной коробки Ки Хуна. Впрочем, не стоит надумывать лишнего. И в следующие дни победа никак не шла в его руки. Даже после множества детальных и великолепных объяснений учителя, нерачительный воспитанник едва ли мог хотя бы представить, что же такое этот неуловимый скрытый резерв и когда внутренние силы, что копились внутри годами, наконец, придут в действие. — Почему бы нам не заключить фамильярский контракт? Так было бы куда проще. Наставник вместо ответа лишь странно оглядел его. Ки Хун, на закате дня полностью измотавшись, расположился на гальке неподалёку и устало продолжил мысль: — Ты ведь можешь становиться вороном в любое время и по собственному желанию, значит и сделку заключить можно? Ён Иль набрал побольше воздуха через нос перед тем, как отреагировать со всей привычной сдержанностью: — В таких договорённостях маг всегда стоит на ступень выше помощника. Дело не в тебе, Ки Хун: я всегда выбираю себя. Значит, нет. Но попытаться стоило. Теперь они хотя бы перешли на уверенное «ты» — для начала достаточно. Откровенно говоря, Игра лишь производила впечатление простоты. Выстоять против Ён Иля — означало по-настоящему применить злосчастный резерв и иже с ним. Ки Хун сравнивал Игру с самим учителем: такая же на первый взгляд бесхитростная суть, за которой на деле сокрыта сложная загадка. Но как бы он ни старался подобрать решение, ни одна, ни другая головоломка не поддавалась. Чтобы одержать верх, необходимо было достигнуть Ён Иля в установленное время, замирая в моменты, когда тот оборачивался. Каждый раз Ки Хун либо не успевал, либо попадался с секундным колебанием зоркому наставнику. — Тебе нужно будет убить О Иль Нама. Ки Хун привык слушать поучения в самый разгар сессии после очередного поражения, однако не ожидал именно этого. Он и сам прекрасно понимал, что смерть — единственный исход для их противника: но высказанная вслух идея пожелания кому-то гибели всё же болезненно ударила по остаткам гуманистических принципов. — Да. И я сумею. Такой лаконичный ответ Ён Иль встретил не слишком удовлетворённо, взглядом требуя подробностей. — Раньше я бы сказал, что в каждом есть хоть капля человечности. Теперь думаю, малое зло ради сдерживания большего — моя главная задача. Если нужно будет взять такую ответственность ради жизней других, то я готов. И снова странная улыбка в его сторону. Ки Хун слишком ушёл в себя, чтобы задаться вопросом, откуда Ён Илю известно имя организатора. Сон даже не заметил, сколько кровожадности сам вложил в три простых предложения. — Отличный настрой. Сохрани его и для будущих тренировок: тогда успех будет ждать не за горами. И был таков. Ён Иль улетел. Оставил подопечного одного-одинёшенького в пустынном холодном каньоне. Возможно, это был один из способов мотивировать Ки Хуна осваивать распределение маны по телу: раз так сильно хочешь домой, влей немного в ступы и вперёд. Если бы только он знал, чтó его ожидает позже, то, пожалуй, сегодня выбрал бы промолчать на любые учительские расспросы. *** Тренировки продолжали проходить регулярно и нещадно били как по физическому телу Ки Хуна, так и по его гордости. Ён Иль был хорошим учителем, умеющим правильно преподнести знания и создать условия для практики — иногда трудно было не замечать его чрезмерной страсти к педагогике. Особенно в моменты, когда подопечному уж слишком сильно прилетало, а сам учитель только улыбался шире обычного. Садист не спешил вмешиваться в учебно-воспитательный процесс, поэтому на каждой новой тренировке Ки Хуну предстояло показывать чудеса концентрации и внимательно следить за усложняющейся обстановкой. Иначе, того гляди, отправится в лучший мир раньше ведущего Игр — тогда пиши пропало всем планам и стараниям. А Ён Иль ещё и посмеётся с этого, сплясав на его могиле. Тот, кстати, всё ещё достаточно сильно шугался Ки Хуна, предпочитая наблюдать за ним издалека, словно по устоявшейся привычке. Воздержание от тесного физического контакта или выходящих за установленные им рамки взаимодействий было повадкой, которая медленно перекочевала и к Ки Хуну. Он не торопился бередить старые раны нового союзника, прекрасно зная по себе, чтó может стоять за таким намеренным отдалением от людей. Однако со временем стали всплывать и некоторые перемены. Теперь, когда они так сжились, таинственная пелена немного спала с личности соседа: тому словно стало достаточно комфортно в окружении Ки Хуна и холодное дружелюбие стало уступать место большей прямолинейности, а прежние радушные наставления превратились в ехидности разной степени колкости, часто прикрытые за врожденной утончённостью и странными шутками. Шутил он, кстати, несмешно. Несмотря на всё более свирепые испытания, Ки Хун уж точно не был готов к тому, что ждало его сегодня. Ин Хо уже привычным образом, будто жил здесь не месяц, а всю жизнь, вошёл в дом. Настроение наставника казалось куда более приподнятым, чем обычно. Были все основания полагать, что сегодняшняя сессия будет куда изнурительней, чем все прежние, вместе взятые. Ки Хун насторожился: ничем хорошим это не могло закончиться. — Если мы опять собираемся биться насмерть, я решительно остаюсь здесь. Прошлые болячки не успели сойти. — Я тоже рад тебя видеть, но сегодня никому из нас не придётся получать раны. Выдвигайся сейчас, чтоб успеть хотя бы до завтрашнего дня. Ин Хо крутанулся на каблуках и только его черные крылья заблестели на солнце. Словно зашёл только, чтобы припугнуть отстающего студента грядущей контрольной работой. Студент на запугивания попался и мог лишь обречённо смотреть в след черной точке, отдаляющейся от него со скоростью, до которой самому лишь расти и расти. Ки Хун слегка завидовал. Ён Илю, по крайней мере, почти любые расстояния были нипочем. Когда солнце уже вовсю брезжило сквозь тёмные острые камни, отделявшие грот от остального мира, учитель и ученик стояли друг напротив друга. — Очень долго. Времени у нас не так много, ты и сам знаешь. Настроение Ён Иля, кажется, слегка испортилось, но и силы Ки Хуна должны были рано или поздно иссякнуть. Интенсивные нагрузки на оставленную без внимания ману не прошли бесследно для тела. Казалось даже, что с каждой тренировкой он становился только слабее, но Ён Иль списывал всё на перестройку фундамента; простое переучивание, которое всегда проходит болезненней, чем учеба с нуля. — Что ты приготовил на этот раз? Сон вздохнул и поглядел на Ён Иля, который вместо ответа направился к груде камней и с грохотом отлетавших в стороны минералов вытянул оттуда тело. Ещё живое, но почти доведенное до бессознательности, тело. Он крепко ухватился за красный шиворот балахона одной рукой и швырнул туловище к собственным ногам. Тёмная маска, что до странного привычно покрывала чужую голову, стряхнулась на землю рядом, открывая вид на вполне обычное человеческое лицо. Ки Хун с горечью выдохнул: забыть эти красные одежды у него уже навряд ли когда-нибудь получится. Розоватое облачение незадачливого рабочего, лежащего перед ним, живо напомнило обо всех пережитых годы назад ужасах. — Где ты нашёл члена персонала? Это же отличный шанс для нас выйти на Игры. Ки Хун не мог отыскать слов, чтобы выразить всё, что вспыхнуло в его сознании. От радости за то, что они подобрались так близко к цели до тревоги от вновь всплывших в голове картинок, полных мук и лишений. — Допросить не выйдет. Так просто отрезал Ён Иль и надавил носком блестящей туфли на щеку его жертвы. — Посмотри на знак с вуали. Это лишь расходный материал, он и сам ничего не знает. Ин Хо брезгливо убрал стопу с тела, заметив, что та окрасилась в бордовый после контакта с чужой кожей. Ки Хун перевел взгляд на лежащий рядом с ним головной убор, часть которого занимала черная сетчатая ткань. Прямо по центру красовался смятый и грязный нарисованный кружок. — Кроме того, организаторы позаботились о сохранности важной информации, — он устало потёр переносицу и продолжил. — На каждого из таких мелких исполнителей накладывается заклятие: ничего толкового они не могут выдать, при всем желании. Ён Иль умолк, а Ки Хун стал внимательно осматривать лицо собеседника на предмет подсказки. На его памяти, извечно практичный Ён Иль никогда не стал бы тратить столько усилий зазря. — Тебе нужно его убить. Легко и просто. Взять и убить. Последовало сухое объяснение: — А как ты собираешься разобраться с организатором Игр, если не можешь поднять руку даже на его шестёрку? И что на такое ответить: не готов, ставьте два? Брови Ин Хо сошлись в ещё более резкую фигурку. Он и не думал, что снисходительный человек перед ним вмиг мог обрести хладнокровие — оставалось лишь давить. А давить он умеет: столько лет досконального анализа другого человека не прошли даром. Ин Хо опустил взгляд на лежащий под ногами почти труп, чтобы в следующую секунду без колебаний с огромной силой пнуть того в солнечное сплетение в сторону Ки Хуна, который до сих пор не вмешивался. — Я сделаю это, остановись. Он двинулся к нему в попытке отгородить от страдающего в агонии на земле тела. — Как это понимать? Остановиться? Спустя такой промежуток времени жизни вместе, Ин Хо всё ещё порой искренне удивлялся этому человеку. Он изучал его поведение и мысли прежде, издалека. Вблизи же это оказалось куда удобнее — только вот каждый раз, когда Ин Хо думал, что хорошо изучил каждый аспект его жизни, Сон Ки Хуну удавалось выкидывать новый фортель перед ним, всегда оставляя в великом недоумении. Возможно, именно из-за этого странного навыка удивлять, он всё ещё находился рядом в качестве наставника. — Ты забываешься. Никто не заслуживает страданий перед смертью — даже такие, как он. Последние слова, брошенные с отвращением, выдали истинные чувства Ки Хуна. Он не святой и не всепрощающий — прекрасно и сам осознаёт, сколько крови на руках даже у низшей части рабочей цепочки Игр. После краткого молчания он продолжил, уже стоя совсем близко к Ин Хо и глядя тому прямо в глаза: — Сейчас ты не многим лучше тех, против кого мы идём. Но у тебя есть выбор: ты можешь поступить справедливо. Ён Иль дёрнул уголком губ. — Ты же знаешь, что они могли отказаться? От убийств и насилия. Смотря на потемневшее лицо напротив, Ки Хун подумал, что, пожалуй, никогда не ощущал от Ён Иля такого разочарования. Следующая тренировка будет ужасной, — думал он. Если не последней в его жизни. — Их ведь никто не заставляет это делать. А золото — хорошая мотивация, чтобы беспрекословно выполнить любой приказ. Ин Хо и сам не знал, кого он сейчас осуждает на самом деле: рабочие руки Игр или себя. Впрочем, разница между ними, в самом деле, невелика. Золото — хорошая мотивация? Это уж точно. Иначе ни он, ни Ки Хун сейчас не стояли бы здесь, обжимаясь друг с другом в этом каменном гробу. Ки Хун ещё раз оценил лицо Ён Иля, куда до этого слегка страшился взглянуть. Откровенная враждебность поутихла, уступив место скрытому за безразличием сожалению. Он явно о чем-то размышлял, смотря сквозь Ки Хуна. На что же могли его натолкнуть собственные слова? — И меня никто не заставлял идти на Игры: это верно. Ки Хун заметил, как дымка наваждения спала с взгляда собеседника пониже и тот наконец поднял на него голову, ожидая продолжения. — Однако это всё ещё ловушка. Всегда была и будет. Люди видят спасительный круг в медвежьем капкане. Так и этот человек, который сам не чурался лишить жизни другого, — размышлял Ки Хун, — наверняка делил счёт в куда большее количество жертв на своих руках, чем сам мог предположить. Богатство это, или что ещё заставило пойти на такое — он заслуживает если не жизни, то хотя бы безболезненной смерти. По глазам напротив стало ясно, что в душе Ён Иля поднялась буря. Он прикрыл веки, снова вспоминая что-то далёкое. Тогда Ки Хун продолжил. Он осторожно положил руку на плечо товарища, будто это могло придать его речи большей убедительности. — Ён Иль, нельзя грести всех под одну гребёнку: мы никогда не узнаем, через что каждому пришлось пройти, чтобы стать нынешней версией себя. Стрелки метнулись в противоположном направлении: ученик и наставник сменили роли. — Если бы Я когда-нибудь убил — ты бы тоже так легко говорил про одни грабли? Сразу после сказанного, Ён Иль отвёл взгляд, будто не хотел преждевременно увидеть неприятный ответ в глазах собеседника: он примерил на себя новую роль ученика в полную силу и начал с атаки. В его немолодых глазах отражалось нечто большее, чем гипотетическое любопытство. Словно бы от ответа Ки Хуна зависело что-то очень важное. Ин Хо поддался эмоциям и дал слабину, отрицать было глупо. Он всегда смотрел на реальность здраво, не соблазняясь самообманом — возьмёт себя в руки, когда захочет. Сейчас просто сделает секундную передышку, затем продолжит жить, как и прежде. Только дайте ему минуту, чтобы опять собрать внутренности по кусочкам. Из напряжённого ожидания Ин Хо вырвала резкая боль в спине. Он тут же рванул в сторону от её источника, краем глаза заприметив человека, которого Ки Хун великодушно посчитал такой же жертвой системы, как и себя. Рабочий успел нацепить тёмный сетчатый убор, который снова скрыл его лицо, обратно на голову. Он уже неплохо держался на ногах и подрагивающими руками держался за ручку кинжала, который всё это время покоился во множестве слоёв ткани длинного экипировочного костюма и ждал своего часа. Ин Хо озлобленно смотрел на вооруженного исподлобья. Он был уверен, что крепко связал того и забрал всё, что могло нести опасность. Снаряжение в целом слегка отличалось от того, каким он успел его запомнить, даже добавилось дополнительное холодное оружие. Не стоило надеяться, что Иль Нам не озаботится такими мелочами после его побега. Что ж, Хван сам виноват — самонадеянность ни к чему хорошему не приводит. Стоило, конечно, более тщательно проверить похищенного. Рядом с Ки Хуном все его планы с удивительной хрупкостью рушились прямо на глазах. Щебень от уничтоженных карточных домиков намерений больно царапал кожу, заставляя выносить новые жизненные уроки. А ведь в его-то почетном возрасте это даже слегка унизительно. Юноша, теперь полностью укутанный в костюм, без единого открытого на коже места принял боевую стойку, мечась взглядом от Ки Хуна до Ин Хо. Его розовый костюм впитал столько крови, что стал почти полностью красным. Несмотря на проигрышное меньшинство, он крепко держал своё единственное оружие, короткий клинок, на вытянутой руке, постепенно отходя назад. Шаг за шагом, он неровной поступью пятился, пока Ин Хо зажимал кровоточащую поясницу. Рана не была так уж глубока, но что-то не давало ему покоя: не могли каждому рабочему выдать по простому колюще-режущему орудию, зная, что по организаторскую душу уже рыщут. — Ки Хун, убей его. Он мельком взглянул на Ён Иля. Сейчас его временный наставник особо ничем не отличался от себя в обычное время. Настолько же собранный и невозмутимый. Даже открытая рана словно и не слишком-то ограничивала, а сам он не торопился решать возникшую трудность лишь из личного каприза, банально спихнув работу на подопечного. Будто и не решался вопрос жизни другого человека — откуда же в его словах столько безучастности и равнодушия? Однако Ки Хун не успел ничего предпринять — Ён Иль, до этого стоявший рядом прямо и уверенно, согнулся пополам перед тем, как медленно опуститься на колени, а затем и вовсе распластаться, цепляясь за подступившегося Ки Хуна, на каменистой земле. Судорожно зажимая рану, он поднял голову и с нажимом сквозь зубы повторил: — Убей. Было уже слишком поздно, когда Ки Хун двинулся за фигурой в красном. Та на достаточно окрепших ногах приблизилась к монументу управления помещением. Было видно, как в черных перчатках блеснул амулет, перед тем как подземный лаз стал разлагаться на глазах. Камень за камнем, порода за порой стремительно отслаивались тяжёлые куски со стен и с грохотом падали, поднимая облака грязной жёлтой пыли. Бледно-зелёный лучик мелькнул в месте, где последний раз находился рабочий, который, не теряя времени зря, успешно капитулировался подальше с места действия. Вот и всё. Господин Сон сейчас в погоне за амулетом и воришкой, которого наверняка не сможет убить, даже увидев собственными глазами, на что тот способен. А уж его самого-то спасти Ки Хун точно не успеет: силёнок не хватит, Ин Хо, как наставник отлично это понимал. Кроме того, рабочий крайне неаккуратно вытянул артефакт из древней панели, которая и без того держалась на честном слове и слипшейся тысячелетней пыли. Любой резкий манёвр с поддерживающим устройством мог привести к ужасной нестабильности окружающей обстановки — что уж говорить о грубом извлечении прямо в разгар работы. Потому время и шло на секунды, вот-вот каменная ловушка снова схлопнется и вернёт себя в исходное состояние, хороня внутри не слишком расторопных и сообразительных магов. Ин Хо и подумать не мог, что закончит свою жизнь таким неромантичным образом: погребённый под тоннами булыжника и собственных сожалений о нереализованных планах. Месть, которая двигала им последние годы, оказывается, не в состоянии поднять тело с пыльной землицы. Немного расстраивает даже, что какой-то парализующий яд на лезвии пешки твоего заклятого врага сильнее личных амбиций. Ки Хун, — размышлял он, прикрыв глаза, — возможно, изначально слишком слабохарактерный: даже расправиться без промедления с таким насекомым не смог. Не хотелось на смертном одре признавать, что когда-то сделал неправильный выбор. Однако слишком уж большое число ошибок Ин Хо оставил за собой. Слишком многое сделал не так. Тем более, он никогда бы не подумал, что примет свою смерть так просто — но тело не двигалось, сколько бы треклятой магии он ни пробовал использовать. Если и умирать, то, пожалуй, с достоинством, что давалось крайне сложно сделать в окружающих обстоятельствах. Было, в общем-то, слегка всё равно: обидно только, что Иль Нам переживёт его на пару годков. Нерадивый ученик ведь ещё жаловался, как всё болит и насколько тяжело выносить тренировки. Если бы Ин Хо знал, как всё обернется, то тормошил бы его куда сильнее. Может, приобрел бы кожаный хлыст (исключительно в воспитательных и дисциплинарных целях), чтоб подгонять время от времени. Ведь он даже начал думать, что рядом с настолько же упрямым человеком, у Ин Хо будет шанс вернуть былое магическое величие. Что у него будет шанс разделить свои идеи и боль рядом с тем, кто прошел через похожую череду ужасных испытаний. Хван горестно усмехнулся своим мыслям: да, в своих принципах они всегда были похожи. Ки Хун точно не остановится ни перед чем. Даже без его, Ин Хо, помощи. Поиск и уничтожение Игр — вот главный приоритет бывшего участника. И нечего удивляться и расстраиваться: Хван знал, на что идёт и с кем собирается сотрудничать. Не кривя душой, можно было бы сказать, что сам Ин Хо никогда не стал бы рисковать собой ради другого. Выбирать себя — вот главный повсеместный приоритет. Знаем, проходили. Он уже в эти Игры играл. Так что всё честно. Если на горизонте маячит опасность, каждый сам за себя. Теперь смотри-ка, дружок, всё вернулось бумерангом. Грот стремительно разрушался, рассыпался древним песком в изначальное состояние. Теперь он больше напоминал прежние руины, чем тренировочное поле, на котором наставник и ученик провели столько времени. То слева, то справа слышался грохот разной степени отдаленности и звучности. Великий мученик ожидал, когда и на его великолепную физиономию упадёт кусок грунта. Он даже немного насупился, когда вместо рук благородной смерти его потревожили другие, куда более живые и приятные ладони. Ин Хо почувствовал, как его подхватили за плечи, а затем подняли с твёрдой почвы. — Спящая красавица соизволит разомкнуть свои очи? О, этот тон. Тон того, кто никогда не изменяет себе. Ин Хо бы расстроился, если б он не явился за ним в самом деле. Пока он не готов признать этого полностью, но, возможно, иногда людей действительно не гребут под одну гребёнку. Если он сам сделал бы всё, чтобы спасти исключительно свою шкуру, это не значит, что в целом мире не найдётся дурачка Сон Ки Хуна, наверняка готового сброситься с отвесного утёса ради спасения чужого ребёнка. — Спящая красавица готовится умирать, а вот у тебя шансы выжить ещё есть. Он вздохнул и всё-таки посмотрел на окаянного спасителя, который лишь поудобнее приобнял его за предплечья, перекинув через собственное тело ногами вперёд. Ки Хун уже мчался к выходу, время от времени цепляясь то тут, то там за отлетающие в разные стороны породы. — Оставь меня. С балластом точно не выберешься отсюда целым. Ин Хо может и хотел переубедить его, но видел, что этот упрямый человек как обычно не сдавался и продолжал бежать сквозь валы. Несколько особо острых камней повредили и его конечности, так что теперь Ки Хун подрагивал от напряжения в ногах, которые едва выдерживали вес сразу двух людей. — Ён Иль, не ты ли учил меня использовать ману? Учил, да. Но Ки Хун был слишком неопытен, чтобы спасать себя и тащить кого-то на плече через разрушающуюся подземную площадку, которая в скором времени грозилась стать склепом для них обоих. — Это безумная идея. Не губи хотя бы себя. Мало того, что из-за травмы обычно ровный голос Ин Хо сейчас звучал тише, так он ещё и открывал рот в спину постоянно движущегося Ки Хуна. До него долетали бы только обрывки фраз и приглушенный бубнёж, если бы не обостренный тренировками и пробужденный магией слух. — У меня тоже есть пара тузов в рукаве. Не думай, что видишь мои козыри насквозь. И тут его ноги словно подхватил ветер. Тело стало легче и проворнее, так что разницу в скорости заметил даже Ин Хо. Кажется, на горизонте рисуются все шансы остаться в живых. Когда они выбрались из лаза на поверхность, день близился к завершению. Алый закат освещал тропу к дому. Ки Хун перехватил Ин Хо под ноги и усадил себе на спину. Совсем, как ребёнка, — подумал иждивенец, но промолчал. Мало ли, ещё бросит прямо тут, а сам уйдет. Тело всё ещё не спешило двигаться под влиянием яда, заботливо оставленного на лезвии самим О Иль Намом, и точно никем иным. Несмотря на проявленную ранее силу, господин Сон под ним явно проявлял признаки слабости: хоть они и степенно двигались вперёд, по лицу мага струился холодный пот, а сердце отбивало бешеные ритмы. Вкупе с дрожащими прохладными руками выходила не слишком здоровая картина. — Ты же не собирался помирать прямо там взаправду? Из всего произошедшего Ки Хун не понимал только, почему такой флегматичный человек, как его временный наставник мало того, что сдался на растерзание судьбы, так ещё и уговаривал единственную надежду на спасение бросить себя. Ён Иль не спешил отвечать, мерно дыша ему в шею. Будто и сам не понимая причинно-следственных связей своих поступков, он тихо вздохнул: — Собирался. Это настоящее чудо, что ты всё-таки вытащил нас. Было приятно слышать о нас. Ки Хун втайне возликовал, что смог слегка растопить неприступное сердце закрытого Ён Иля. Он пока не уверен, стоило ли оно такого риска своей и его жизнями. Но начало, в общем-то, положено. Чёрные тени окружающих деревьев рвано ложились на лицо находившегося выше Ин Хо, поэтому его эмоции чрезвычайно трудно считывались. Спустя минуту он, к удивлению Ки Хуна, даже продолжил. Это определённо новый шаг в их товариществе, подумает Сон позже. — И хотел бы умереть человеком. Говорил он так, словно каждое слово причиняло новые раны, силой выдирая из себя каждый звук. — После того, как на меня пало проклятие, я обратился вороном от тяжёлых травм. В городе, из которого сразу не получилось сбежать, меня поймали местные управители азартных заведений,  которые славились боями стравленных животных. Ки Хун замедлился, внимательно внимая. Не каждый день выпадает возможность услышать историю прокажённого из первых уст. — Тогда я и стал постоянным участником в звериных баталиях, на которые стекался весь сброд зажиточных частей города. Лошадей не так уж и много, чтоб часто ставить на скачки: а вот старых петухов, беспризорных собак и диких кошек полным-полно даже в черте поселения. Ин Хо усмехнулся под конец своей речи. Понимая, что и так рассказал достаточно, он решал, стоит ли оканчивать историю или лучше промолчать, оставив Ки Хуна теряться в догадках о том, что же было дальше. Всё же внутри что-то пересилило: в качестве благодарности за спасение или по иным, ему самому пока неясным причинам, он продолжил. — Каждый день был хуже предыдущего. Старые раны от боёв без правил никто не спешил залечивать, а новые появлялись с ужасающей скоростью. Если бы тогда я не решился на бегство, то маленький птичий труп наверняка уже удобрял бы чей-нибудь сад. Идти вперёд Ки Хуну было всё тяжелее. Волна сожаления за друга захлестнула его сердце. Они же теперь друзья, так? — Однако и на побеге испытания не закончились. Маленькое раненое животное — хорошая цель для детей. Ён Иль уже едва шевелил бледными губами, но продолжал рассказ прямо в ухо собеседнику. — После того, как я выбрался из одного кошмара, начался другой. Израненную тушку ворона легко поймать, как бы та не пыталась улететь. И нескольким маленьким людям удалось меня словить, — Ин Хо сделал паузу, но скорее для Ки Хуна, который морально готовился услышать о худшем исходе. — Сначала они безобидно забавлялись. Затем нашли битое стекло и решили, что провести вскрытие моей брюшной полости — любопытная затея. Ки Хун долго хранил молчание. Сострадательная часть его разума билась в агонии о черепную коробку внутри мозга. Другая — убедилась в том, насколько сильного человека он встретил, раз после пережитого наставник всё ещё хочет идти вперёд и вернуть себе силы, а не закопаться в самобичевании. — Оттуда твой шрам под рёбрами? — И часто ты рассматриваешь меня, пока я не вижу? Ки Хун слегка зарделся и тут же осёкся. Болван, одним словом. Нашёл, где применить свою наблюдательность. Однако это сильно разрядило атмосферу и теперь они неспешно продвигались в куда более приятном настроении. — Поэтому ты и не стал сменять облик? — Не только. Похоже, яд блокирует и движение магии внутри тела: я не смог бы обратиться даже при большом желании. Физическое состояние несёт потери в последнюю очередь. Ки Хун тихо охнул и подхватил: — И когда ты снова сможешь шевелиться? Неужели опять я буду готовить ужин? Ин Хо, прижатый к его спине, только незаметно улыбнулся, но в голосе всё же прозвучали старательно скрываемые искорки смеха: — Господину Сону по силам вытащить нас из смертельной ловушки, но состряпать пищу — целая невзгода? Снова это "нас", которое несказанно порадовало Ки Хуна. Между прочим, очень приятно звучащее у Ён Иля. Неужели ему наконец стали открываться? Сумерки сгущались всё сильней и, несмотря на приятную ободряющую беседу, Ки Хун замедлялся, его ноги наливались тяжестью. Ин Хо заметил изменения и опомнившись спросил: — Как ты сумел проскочить мимо всех камней? Твоих сил едва хватило бы на то, чтобы унести свои ноги. Спаситель под ним, несмотря на явную усталость, просиял от самодовольства. — Лишь вспомнил ваши уроки, наставник. Я использовал скрытый резерв: внутренние силы, которые копились во мне годами и ждали пробуждения... Он понизил голос, неторопливо проговаривая каждый слог. Кажется, пытался повторить манеру речи самого Ин Хо, который ничуть не обиделся, а даже тихонько прыснул со смеху, пытаясь спрятать осветившееся радостью лицо в плече Ки Хуна. Тот поёжился от щекотки под губами Ин Хо, замедляя шаг ещё больше. — Тогда, боюсь, плохи наши дела. Его голос вдруг посерьёзнел. — Если ты беспечно использовал весь внутренний ресурс, тогда в скором времени тоже не сможешь двигаться из-за истощения. Ки Хун, похоже, не подходил к этому настолько обстоятельно: — Но я отлично себя чувствую. — Может, слабость ещё не достигла тебя, но скоро придётся вернуть в двойном объёме взятые взаймы силы. То ли мага наконец-таки начало постигать обещанное изнурение, то ли его учитель настоящий мастер внушения, но тело действительно потянулось магнитом вниз. Сначала он коснулся коленями земли, все ещё крепко удерживая драгоценный груз на спине уже весьма послабевшими руками. С минуту Ки Хун безуспешно пытался подняться, но лишь ослабел пуще прежнего и свалился пластом оземь на живот. И было бы даже терпимо: но сверху продолжал давить другой взрослый человек, что так же не мог шевельнуть и пальцем. В таком положении, когда они завалились друг на друга лицами в пол, было не слишком удобно вести беседы. Однако лёжа на спине Ки Хуна и теперь дыша тому в лопатки, Ин Хо извиняющимся тоном проговорил: — Посмотрим, кто из нас быстрее восстановится и приготовит трапезу дома. *** Тренировки теперь обрели куда больше смысла и пользы для обеих сторон. Ки Хун вместе с недавно открытой маной уверенно осваивал возможности магии, а Ён Иль наконец прилагал хоть какую-то значимую часть своих сил, чтобы поддерживать темп обучения и не давать ученику спуску. В настоящее время имели место быть и более разнообразные упражнения: вроде швыряния цветных квадратов до полного переворачивания одного из них, метания форменных камней, свивания детского волчка… И нескольких других, на первый взгляд, бесполезных занятий. Но и тут снова крылся подвох, как во всём, что касалось Ин Хо. Квадраты были выполнены из плотного и невероятно тяжелого материала, который, тем не менее, выглядел компактно и тонко, словно бумага. Камни необходимо было бросать с расстояния не меньше сотни шагов взрослого человека. Во время закручивания волчка обязательным условием было использование двух утяжелителей, со всей заботой намертво крепящихся Ён Илем к запястьям. Остальные формы досуга тоже представляли собой нечто настолько же унылое. Когда Ки Хуну начало казаться, что любое море теперь по колено, возникла загвоздка. Не так уж и просто рассчитать идеальную силу, которую нужно приложить. Используешь мало — ничего не происходит или, в лучшем случае, всё ограничивается недолётом до цели. Переусердствуешь — спортинвентарь рассыпается в труху. — Скоро мои запасы иссякнут, и тебе нечего будет ломать. Ён Иль сказал это без упрёка: просто констатировал сухой факт. Ки Хун перевёл взгляд с него обратно себе пóд ноги, где четырьмя битыми треугольниками расположилась очередная жертва их тренировок. Вернее всё, что от красного квадратика осталось. Всегда было интересно, где же наставник умудряется находить необходимые материалы для новых изощрённых заданий. Взять те же миниатюрные прямоугольники: вот дробит их Ки Хун штук десять в день точно, но каждый раз сосед умудряется достать новые. Они же не появляются из ниоткуда в карманах его тёмной мантии. — Тогда идём в город. Я и сам могу купить всё необходимое. И как они до сих пор не посетили его вместе? Впрочем, в еде и воде особой необходимости не было — всё, что могло пригодиться, всегда находилось вокруг. Леса, реки и горы, окружавшие домик, давали достаточно. С остальным как-то Ин Хо справлялся сам: артефакты, оружие и любое другое снабжение он при необходимости неизменно находил. Было интересно поглядеть на учителя вне привычной обстановки, увидеть его поведение среди других людей, в незнакомых обстоятельствах. Раз уж он не щадит воспитанника в последнее время, почему бы не спроказничать в ответ? В Ки Хуне загорелся фитилёк азарта: он не отступится, пока не возьмёт своё. Теперь вытащить Ён Иля на прогулку — дело великой чести. — Я в бегах. Думаешь, моё появление останется незамеченным? — Тогда будь добр, расскажи, каким образом ты находишь все эти материалы? На дороге подбираешь? Ин Хо опешил, с нажимом глядя в глаза ученику, призывая того передумать. Тогда Ки Хун придал голосу серьёзности и заявил: — Тогда я иду один, ты оставайся здесь. Он демонстративно развернулся и сделал два медленных шага, когда за спиной раздался тихий вздох. — Хорошо. Город — так город. Не успел Ки Хун обрадоваться плодам своей нехитрой манипуляции, как вслед потянулось: — Но только не в таком виде. Он обернулся, чтобы победно взглянуть на Ён Иля, но обнаружил, что учителя и след простыл. Он мелко вздрогнул, когда спустя мгновенье левое плечо прогнулось под чьим-то весом. Пернатый хитрец плутовато поглядывал на него своими тёмными глазками-пуговками. Никогда ещё Ки Хуну не удавалось так близко рассмотреть наставника в этом обличии, поэтому он не торопился двигаться с места. Так, повернув голову, Ки Хун принялся как следует осматривать каждую частичку птичьего оперенья. Кажется, Ён Иль был крупнее обычного ворона: смольно-чёрные глаза выделялись осмысленностью и сияли умом, недостижимым для обычной зверюшки. Рядом с одной из лапок, где перья встречались реже, сквозь угольное оперенье, как и в человеческой форме, едва проглядывался тусклый шрам. Ки Хун протянул руку к птичьей макушке с намереньем пригладить указательным пальцем несколько встопорщенных перьев на темечке. Однако Ин Хо легко уклонился, переступив своими крошечными лапками дальше по длине плеча. Он прищурился и перевёл недовольный взгляд с Ки Хуна на его приближающуюся кисть. — Никаких касаний, я понял. Сон повержено опустил запястье, примирительным жестом обозначив, что такого больше не повторится. С досадой он двинулся в город, а ворон на его плече с этих самых пор горделиво затих и, кажется, наслаждался каждой секундой, проведённой в такой господствующей позиции. Руководство другими, должно быть, приносило ему нешуточную радость. Город остался тем же местом, каким его запомнил Ки Хун. Только теперь грязные стены и люди вокруг не так сильно, как три года назад, давили на него. То ли он сам изрядно окреп духом, то ли компания в лице Ин Хо в облике птицы внушала определённую уверенность. Он и помыслить не мог, что после давнего нервного бегства отсюда, вновь сможет так спокойно оглядывать уже истёртые из памяти каменные виды. Он не скучал по людям: теперь видел их иначе, чем прежде. Даже трущобная жизнь не могла настолько изменить его мировоззрения, как это сделали Игры. Ведь и там, на дне были приятели. После Игр же не осталось никого. Никакой точки опоры. — Тяжело жить среди тех, на кого не можешь положиться, да? Они приобрели всё необходимое сырье и скоро собирались покидать рыночный квартал, когда Ки Хуна пробило на странный вопрос. Кузницы, швейные цеха и даже аптечную лавку они обошли вдвоём, чтобы найти нужные предметы, которые зачем-то затребовал Ён Иль. Он сам не особо участвовал в процессе покупки: лишь направлял ученика, который выискивал качественные изделия и вёл торги. Он так и не сменил положения, всё ещё хозяйски располагаясь на плече Ки Хуна, который время от времени только ощущал, как птичьи коготки несильно впивались в кожу сквозь одежду. Но на этом их невербальная коммуникация сегодня и заканчивалась. — Я хочу сказать, что верю в людей, но не доверяю им. Не доверял всегда, если честно. Было сложно расслабиться, живя на улице. Теперь он улыбался, вспоминая прежнее тяжкое существование. — Может, временами бывало невыносимо. Может, и голодал я чаще, и спал, где придётся. Но так горестно, как сейчас, точно не было никогда. Ки Хун в забытье не заметил, как забрёл в тихий переулок без единой души вокруг. Попутчик на плече был не самым лучшим собеседником сейчас: ворон просто рассматривал его, замерев в ожидании. — Недавно ты сказал, что именно пройденные испытания формируют нас. Жалеешь, что путь был так труден? Но ведь в противном случае ты бы не стал собой. Ки Хун лишь уловил несколько взмахов крыльями рядом, а затем с его плеча исчезло всякое давление. Он остановился и повернул голову в сторону говорящего. Ин Хо продолжил задавать наводящие вопросы: — И что же, по-твоему, толкает людей на всевозможные поступки? Обстоятельства, внушённые с детства постулаты или личные амбиции? А может быть, всё сразу? Поднявшийся ветер взлохматил полы плаща наставника, лицо которого было залито заходящим солнцем — Ки Хун всё это время, замерев рядом в тени высокого дома, чутко вслушивался в его речь. Ин Хо, находясь в алых лучах заката, размеренно проговорил, глядя в сторону ослепляющего небесного светила: — Ты уже здесь. Как и я. Раз выпала возможность жить дальше, раз так сложились обстоятельства, и к тому привела собственная воля — двигайся вперёд, не оглядываясь на прошлое. Мёртвым уже всё равно, а вот ты ещё способен бороться за судьбу. Ин Хо заметил, как Ки Хун неотрывно анализировал каждое его слово, устало глядя из затемнённой площадки под высокой кирпичной стеной. В небольшом переулке, куда даже не выходили окна, казалось, что Хван, уже полностью освещённый багровым закатом, сгорает вместе со своими идеями. — Ты забываешь, что, не зная прошлого — не построить будущего. Мы помним всё, что было прежде, именно ради предотвращения совершённых когда-то оплошностей. Чтобы не наступить на те же грабли, мы учимся на собственных ошибках. Ки Хун сделал два уверенных шага по направлению к нему, заслоняя собой яркое солнце: — Ещё и противоречишь сам себе, когда предлагаешь идти дальше, но забыть о пережитом. Ён Иль, ты ведь неглуп: сам говоришь, что амбиции привели тебя к настоящему, но так яро отрицаешь вклад и других, и свой собственный. Впервые за всё время выдуманное имя неприятно задело какую-то часть сознания: Ин Хо захотелось раскрыть его также, как сейчас он открывает Ки Хуну часть своего мировоззрения, часть себя. Заметив, какой эффект возымели на наставника его мысли, Сон продолжил. — Да и почившие люди, пусть, мы сами того не осознаём в полной мере, всё ещё живы. В нашей памяти сохранились их лица и голоса. До тех пор, пока я жив, будут жить и они. Он легко переместился так, что теперь они занимали равную позицию, и рыжие лучи равномерно задевали обоих. Тогда Ин Хо, внимательно осматривая человека выше, твёрдо решился раскрыть один из своих многочисленных секретов. Он не был уверен, почему так тянулся к Ки Хуну. Его жертвенность определённо влекла эгоистичное сердце, которое уже давно испытывало дефицит любых светлых качеств. Возможно, Ки Хун своими словами и поступками наконец-то доказал, что под одни грабли действительно никого не гребут. А может, иногда остановиться и на секунду задуматься о собственном пути не такая уж и плохая идея. Говоря по существу, ответ скрывался везде: по частичкам собранный из каждого действия, каждого слова и решения Ки Хуна. Всё это привело к настоящему, как сам Ки Хун и говорил… Едва он хотел открыть рот, чтобы выложить одну из тщательно оберегаемых карт, как собеседник неожиданно опередил его, смущённо уточнив: — К слову, ты до этого упомянул пастилу. Она-то каким образом затесалась сюда? И зачем о ней что-то внушают с детства? Они изумлённо смотрели друг на друга с десяток секунд, прежде чем Ин Хо фыркнул в кулак, а Ки Хун сконфуженно пихнул его в трясущуюся от сдерживаемого смеха грудь, совсем позабыв об утреннем обещании не прикасаться. Вопреки всему, наставник не был против: более того, это даже сильнее раззадорило, Ин Хо едва не сложился пополам, но до последнего старался сохранить сдержанный вид. — Постулат — это аксиома. То есть очевидная истина, не требующая доказательств. Он всё-таки пояснил и сдержался от дальнейших поддразниваний, хотя соблазн был ужасно велик. Ки Хун воодушевлённо подхватил: — Ага, аксиома… Я где-то про это слышал. Значит, и это не знает. Возможно, Ин Хо стоило бы озаботиться не только физическим, но и умственным воспитанием ученика. Если наступит день, когда Хван захочет увидеть Ки Хуна наравне с собой, не помешает вбить в его прелестную голову азы некоторых фундаментальных наук. В тихом трепете он прикинул в уме, какие именно философские трактаты подойдут для изучения начинающих. Не следовало забывать и про историю, литературу, искусствоведение… Вероятно, он забегает вперёд. Такой день, по очень многим причинам, может и не наступить. Он лишь подпустил Ки Хуна немного ближе, не более. А пока Ин Хо, так уж и быть, сделает маленький шаг навстречу, назвав имя. По стенам улочки отразились звуки отдалённых шагов, которые слышались всё отчетливей. Кто-то явно приближался, так что Ин Хо шустро принял прежнюю форму и, бессовестно прерванный, раздражённо занял насиженное на плече место. Ки Хун узнал приблизившуюся фигуру и с недоверием подступился ближе, проверяя, не ошибся ли. Только что появившийся человек тоже коротко рассмотрел его, а затем, громко охнув, бросился на шею: — Сон Ки Хун, гад этакий! До сих пор жив и целёхонек, а с приятелем и словом за всё время не обмолвился! Подошедший товарищ крепко обнял Ки Хуна. Он настолько сильно растряс его в своей прочной хватке, что Ин Хо, с ещё большим недовольством в душе, вынужден был оторваться с облюбованной позиции и набрать высоту. — Чон Бэ, ты никогда не изменишься. Ки Хун со смехом отстранился и ещё раз с головы до пят оглядел давнего друга. Он ни капли не соврал, когда заявил, что тот ни на йоту не поменялся. Однако в знакомых глазах теперь теснилось куда больше усталости и забот, чем годы назад, когда они виделись в последний раз. Сейчас, так наслаждаясь неожиданной встречей, Ки Хуну было по-настоящему жаль, что им не удавалось свидеться, но он слишком хотел сбежать из этого душного города, от людей и жестоких законов, которым все тут подчинялись. Он даже не сразу заметил, как его плечо подозрительно опустело. Когда, в конце концов, они с Чон Бэ вдоволь наболтались, и диалог поутих, на левую часть туловища снова опустилась пернатая тяжесть и с надменным видом оглядела обоих. — Важная ты шишка, фамильяра себе отхватил? — Чон Бэ вытаращил глаза на ворона и потянулся к птице, когда Ки Хун отступил на шаг, пресекая попытку совершить задуманное. — Прости, он не любит прикосновения. Да и не фамильяр вовсе. Казалось, Пак не может выглядеть ещё более ошеломлённо, но на его лице проступило куда большее смятение: — Кто ж это тогда? И Ки Хун, ни секунды не сомневаясь, отозвался: — Мой друг. Солнце уже практически полностью спряталось за горизонтом, так что в тени едва можно было сказать, какой тревогой загорелись глаза приятеля. Однако серьёзность его голоса выдавала неподдельное беспокойство за ментальное состояние собеседника: — Сон Ки Хун, отвечай мне быстро, и не задумываясь. Прямо сейчас ты находишься в здравом уме и твёрдой памяти? Высыпаешься? Много гуляешь на свежем воздухе? — Чон Бэ перевёл дыхание и продолжил более спокойным тоном, — Подумать только, завёл дружбу с вороной! Ещё скажи, она с тобой вечерами болтает про ценность человеческой жизни и принципы гуманизма. Ха! Вообще-то, болтает. Только не она, а он. Но своими комментариями Ки Хун не спешил делиться. Чон Бэ лучше не знать таких подробностей, иначе следующие годы жизни господин Сон проведёт в заведении для душевнобольных и неуравновешенных лиц. — Слушай-ка, я знаю, что тебе нужно. Уж не ведаю, чем ты там занимался эти три года, но наверняка здорово выдохся, ещё и без приятной компании. — Он неопределённо повёл рукой в воздухе, заговорщически подзывая слушателя подойти поближе. Чон Бэ кивнул на Ин Хо и продолжил: — Бросай своих воробьёв и давай, как в старые добрые, пропустим по стаканчику. Когда Ки Хун опустил голову почти вплотную к приятелю, его обзор неожиданно заслонила мягкая тёмная материя. Ин Хо вытянул крыло так, чтобы полностью отгородить одно лицо от другого и ликвидировать зарождающиеся умыслы на корню. Тренировок, дескать, недостаточно, раз появилось столько свободного времени на развлечения? Способ грубый, но надёжный: Ки Хун опомнился и выпрямил спину, чтобы вежливо отказать: — Как насчёт отложить попойку до следующего раза? Лучше ты загляни ко мне как-нибудь. Чон Бэ лишь бросил странный взгляд на ликующего питомца явно свихнувшегося за годы одиночества друга, но настаивать не стал. Он ещё обязательно нагрянет с проверкой к нему, ведь теперь-то приятель, наконец, поделился местом проживания. Будет возможность оценить, насколько Ки Хун спятил. Возможно, шансы спасти товарища ещё есть. На том и решили, разойдясь под самую ночь. Они спокойно покинули пределы города, и когда вокруг привычным образом возник лесной пейзаж, Ён Иль, так долго молчавший, наконец обратился человеком и подал голос. — Ты правда считаешь меня своим другом, Ки Хун? Он звучал так же ровно, как и обычно, но что-то в тоне, с которым сосед произнёс его имя, обеспокоило Ки Хуна. Всё же, он ответил искренне, не тая истинных чувств: — Как ты до сих пор мог этого не понять? — Несмотря на всю свою природную сообразительность, Ён Илю, очевидно, трудно давалось разгадывать собственные чувства, поэтому он постарался донести свои мысли предельно просто. — Мне импонируют многие твои качества. Я восхищаюсь познаниями, которыми делишься со мной. Ты, Ён Иль, обладаешь широким кругозором и невиданной стойкостью. Звучит кошмарно похоже на признание какого-то другого рода, однако. Но Ки Хуна уже не остановить, и он высказывает всё, что думает: — Во мне нет такой рассудительности или ума, как в тебе, так что я тянусь к этим чертам характера, — он сделал паузу, ожидая реакции Ён Иля, но тот хранил молчание. В темноте едва ли можно было понять, о чём он размышляет. Когда отклика не последовало, Ки Хун продолжил гнуть свою линию — После всего, только что сказанного, как ты думаешь, правда ли я считаю тебя своим другом? Риторический вопрос с очевиднейшим ответом. Для Ин Хо, который до сих пор ни коим образом не отреагировал, возможно, не настолько. Они тихо двигались в ночи, и Ки Хун уже начал думать, что всё равно недостаточно понятно объяснился, когда в тишине раздался ответный вопрос: — Тогда хочешь ли ты узнать обо мне немного больше? — Хочу. Всегда хотел. Он лишь надеется, что не портит задушевность момента своими спешными ответами. Так уж Ки Хуну привычно выстраивать отношения: искренние и бесхитростные слова — ключ к сердцу другого человека. Пусть Ён Иль не торопится открывать ему душу и, кажется, обладает диаметрально противоположным мнением в вопросе, это не мешает им вполне хорошо уживаться рядом. Так пускай он хранит свои секреты дальше, Сон совершенно не возражает. Но если сегодня появилась редкая возможность раскрыть несколько загадок наставника, то он никогда не простит себе, если позволит ей ускользнуть прямо из рук. — Тогда, если действительно считаешь другом, — учитель особенно выделил последнее слово, — с этого дня называй меня Ин Хо. Сначала загадочное перевоплощение и таинственное проклятие, затем фальшивая личность и поддельное имя. Ки Хуну даже страшно предположить, какие признания могут последовать дальше. Остаётся только гадать, будет ли это какая-нибудь удивительно кровавая предыстория, помимо той, что он уже успел услышать, или фантастически амбициозные планы на будущее, уже не касающиеся спланированного совместного покушения на Организатора. Ин Хо и сам не заметил, как неспокойно затаил дыхание и замедлил шаг, настороженно вглядываясь в чужое лицо в поисках первых признаков отвращения или неприязни. Он совсем не боялся враждебной реакции Ки Хуна, вовсе нет. Лишь нервно продумывал любые варианты возможного развития событий: можно сказать, что это одна из многих его странных шуток или попробовать притвориться, что этого диалога вообще не было. Именно так: ты, мол, совсем замотался, тебе всего лишь послышалось… — А фамилия какая? — Хван. — Значит, Хван. Хван Ин Хо. И не следа ярости в голосе. Только любопытство и странная сосредоточенность, когда Ки Хун ещё несколько раз тихо произнёс его имя. Это начинало даже располагающе звучать из его уст. Совсем немного. — Красивое имя. Но тебе совсем не подходит. Вот и ответ. Никакой злобы или обвинений во лжи, простое замечание совершенно не к месту. Ки Хун даже улыбнулся спустя некоторое время, будто прощая его за столь долгое умалчивание в, казалось бы, настолько важном аспекте. Удивляться было нечему: Ин Хо знал, что после пережитого он не полез бы в душу, не стал бы задавать лишних вопросов или навязываться. А вот три года назад спросил бы. Ин Хо точно запомнил его в тот период, изучил всё, до чего можно было докопаться: ни один скудный по своему содержанию письменный источник с упоминанием Сон Ки Хуна он не упустил из виду. Ещё в то время Хван часто думал о метаморфозах, произошедших с победителем: и внешность, и характер претерпели кардинальные изменения, оставив от другого, прошлого человека лишь небольшой след. Теперь и Ин Хо ощутил на себе, какого это: физически сменить облик. За последнее время, однако, стали ощутимы преобразования и на другом, глубинном уровне. Нельзя было не сравнивать их изменения. И телесные, и личностные. Ки Хун относился к вопросу со всей рациональностью, на какую только был способен. В сущности ничего кардинально это откровение и не поменяло. Факт того, что даже имя соседа оказалось ложным, лишь обескураживал, но не вызывал никаких иных чувств. Он не собирается слишком задумываться над этим впредь: раз Ён Иль — то есть Ин Хо — так радел над сохранением собственного имени втайне даже от ближайшего союзника, значит была на то веская причина. Это правило в его отношении Ки Хун выучил на твёрдую «пятёрку»: не хочет рассказывать — не расскажет никогда, пока сам не захочет. Как ни уговаривай и слова не вытянешь. С этим можно мириться и вполне спокойно уживаться. Во всяком случае, до первой по-настоящему пугающей автобиографической истины. Или пока у Ки Хуна не иссякнет терпение. — Гляди-ка, впереди что-то есть. — Ки Хун прищурился и дал понять наставнику, что до поры до времени не станет лишний раз поднимать тему. Ин Хо — так Ин Хо. Живём с этим дальше. Впереди, на расстоянии порядка ста метров между деревьев проглядывалась громоздкая металлическая конструкция. Она была неаккуратно спаяна: из основания то тут, то там проглядывалась проволока и куски нелакированных досок. Кажется, мастера при создании не слишком и волновала эстетическая составляющая: помимо халтурной работы с каркасом при ближайшем рассмотрении глаз цеплялся за выцветшую краску. Изначально яркие цвета теперь истёрлись и осыпались, оставляя под собой только блеклый след. Прежде Ки Хун бы ни за что не разглядел такое небольшое сооружение во тьме с расстояния целой опушки. Но с каждым днём он всё больше ощущал, как крепнет физически: даже восприятие со временем чудовищно обострилось. Он не использовал магию намеренно — она самовольно растекалась по органам, усиливая зрение, слух, обоняние и даже вкус без непосредственного желания хозяина. Вероятно, Ин Хо, который сосредоточил всю свою ману только внутри, очень несладко приходилось. — Контрабандисты вышли на охоту. Сейчас самый сезон, их нередко можно увидеть в окрестностях. — Наставник тоже без труда всмотрелся в темноту и подметил ещё одну деталь. — Ловят зверьё на продажу. Объект на самом деле представлял собой концентрацию расхлябанных клеток для живности. Они едва-едва скреплялись между собой потёртым тросом. В углах каждой клетушки запрятались различные обитатели леса: от воробьёв до лисиц — тяжелораненые и измотанные долгим безрезультатным побегом от людей. До сих пор всё, что они приобрели в городе, покоилось у Ки Хуна, который в эту секунду молча передал свёртки наставнику. Теперь у Ин Хо наконец появилась пара рук, и он лишь покорно принял груз, а затем принялся наблюдать за разворачивающимися событиями. Ки Хун поднял с травы плоский камень под озадаченный взгляд Хвана и аккуратным, но хлёстким движением бросил его прямо в сторону места заточения. Действовать нужно было весьма осторожно — чтобы никому не повредить и избежать лишнего шума, предстояло точно оценить количество необходимой для манёвра силы. Галька с тихим звоном ударилась о замок. Ничего не произошло. Только некоторые особо живучие представители фауны внутри встрепенулись и ещё сильнее припали к дальней стенке своего контейнера. Когда Ки Хун опустил взгляд в поисках другой породы для рывка, издали прозвучал тихий дребезг. Затвор раскололся и жалостливо полетел вниз, решётки со скрипом приоткрылись. Стоило лунному свету упасть внутрь и осветить стены ячеек, как животные почувствовали зов воли. Они осторожно двинулись к выходу и, не обнаружив сопротивления извне, немедля покинули клетку. Теперь конструкция пустовала, приняв куда более невзрачный вид. В своём порыве Ки Хун в первую очередь вспоминал рассказанную когда-то Ин Хо историю: он очень живо помнил, какое негодование почувствовал, и насколько тоскливо выглядел наставник в тот час. Пускай он всё это время хранил своё настоящее имя в секрете, но та подавленность в голосе точно была самой настоящей. Ки Хун очень надеялся, что хотя бы эта часть его жизни не была обманом — но разве можно так хорошо подделать эмоции? Всё же он спас животных не ради Хвана: теперь, когда Ки Хун знает, через что они могут пройти в руках таких людей, отвернуться было бы настоящим преступлением. — Ты быстро учишься. Это был славный бросок. Ин Хо всё ещё держал материалы, которые теперь казались не такими нужными. Раз Ки Хун отлично усвоил этот урок, можно забыть про метание и двигаться к чему-то более практичному? — Хочешь подмазаться, чтобы я опять тащил всё сам? Не заискивай, сейчас твой черёд, Ин Хо. Отчётливо слышался беззлобный сарказм, который Ки Хун, не жалея, вкладывал в каждое слово — особенно он выделил только что раскрытое имя. Ин Хо понятливо улыбнулся и подхватил: — Не подумайте, господин Сон, что я раболепничаю. Это сырьё ещё не раз нам пригодится: у меня полно идей для его применения в вашем обучении. Что ж, зря он надеялся на поблажки. Чему было начало, тому будет и конец. Вспоминая теперь со всеми деталями рассказы Ин Хо, Ки Хун находил всё больше белых пятен и сомнительных пробелов. Даже объединив каждую известную ему часть жизни наставника в целую картину, Ки Хун лишь чётче ощущал белые нитки, которыми всё это дело было сшито. То там неровность, то тут шероховатость, но главное: слишком уж многое было дано знать простой жертве обстоятельств. Ин Хо, был уверен Ки Хун, имел представление обо всём, что касалось Игр, просто не говорил напрямую. Сам образ мышления наставника выдавал это странную связь. Он знал, как найти и обезвредить члена персонала, обладал познаниями, несвойственными происхождению и, в довершение всего, каким-то образом перешёл дорогу самому Организатору, которого сложно встретить лишь по большой случайности. Даже так, держа все эти факты в голове, Сон не спешил его обвинять: никакой настоящей угрозы от Ин Хо просто не ощущалось. А уж учитывая, насколько полезным было их сотрудничество, причин расходиться точно не рисовалось. Одним днём всё же его терпение дало слабину, и Ки Хун спросил, стараясь, насколько это возможно, обойти все острые углы и обтекаемо добраться до новых крупиц истины. — Ин Хо, считаешь, смерть Организатора избавит тебя от проклятия? Он не рассчитывал на внятный ответ, даже боялся своим любопытством оттолкнуть, когда у них только-только стали налаживаться отношения. Ки Хуну казалось, что проявляй он чуть больше инициативы время от времени, появятся хоть какие-то результаты. К его удивлению, наставник поделился с ним и этим небольшим кусочком своей жизни. Без утаек и побегов, Ин Хо наконец ответил на его вопрос прямо. В общем-то, всё ограничилось простым «Да» и лёгким кивком. Однако сам факт такого непосредственного общения заставил Ки Хуна странно ликовать. Он тогда и не заметил, что Хван хотел было поделиться с ним чем-то ещё. На его лице проступило яркое сомнение, но расчётливая и холодная часть внутри всё же одержала победу, вынуждая проглотить заготовленные слова. *** Ки Хун чувствовал, что изменения произошли не только во внешней форме их отношений. И на внутреннем уровне ощущалось некоторое сближение. Если, конечно, базовое чувство защищённости и комфорта можно было назвать сближением. Он стал замечать, что Ин Хо, не так давно открывший своё настоящее имя, проявляет теперь больше простых человеческих качеств. Сначала он удивительным образом время от времени перестал увлекаться изведением полуживого, после очередного приключения, ученика. Затем бросил так чураться физического контакта в любом его проявлении. Кажется, это началось после спасения из разрушающегося каньона, когда ему пришлось тащить товарища на собственном горбу из смертельной западни, а потом они ещё и вдоволь отлежались друг на дружке. Вероятно, тогда-то Ин Хо и сообразил, что от прикосновений к Ки Хуну его тело не покроется язвами в месте контакта, а сам не он не сляжет с проказой. Иногда господин Хван мог и словить воспитанника в полуобъятья, когда видел, что он вот-вот должен рухнуть ничком из-за переутомления. В особо удачливые дни, в качестве награды за приложенные старания, даже позволял себе небрежно потрепать Ки Хуна по макушке, сняв тёмные перчатки. Из-за разницы в росте вид открывался комичный, но Ки Хун слишком ценил ощущение тёплой ладони и внимания, чтобы так уж сильно переживать по этому поводу. Странная же педантичность соседа никогда не беспокоила Ки Хуна: тем более поначалу она особо и не играла роли в их быте. Уже позже, после всех сумасшедших авантюр, что им пришлось пережить; после пары раз, когда один из них или сразу оба были на волосок от верной погибели; после тысячи шуток, с которых Ки Хун начал искренне смеяться; и после десятка сокровенных разговоров в бессонные ночи, скрупулёзность Ин Хо начала показываться во всей своей мелочной красе. Сперва жертвой его неукоснительности пали предметы посуды: каждая тарелка, вилка и ложка теперь имели своё строго определённое место в трапезной иерархии и порядок расположения на кухонном столе. Затем каждая полка в доме очистилась от многомесячного слоя пыли и каждая вещь получила сортировочное положение в зависимости от вида, цвета и формы. Впоследствии Ки Хун всё чаще стал замечать собственное отражение в оттёртом до блеска полу. В полу, к которому, по его воспоминаниям, он сам не притрагивался со времён заселения три года назад. Даже одежда господина Сона не стала исключением: обычно измятая и неряшливая, теперь она в самом лучшем, чем когда-либо виде, аккуратными рядами украшала его гардероб. Чистоплотными стопками были заняты и стеллажи пониже — в основном тёмная одежда принадлежала Ин Хо. Ки Хун знал, что является не самым опрятным сожителем: особенно теперь, когда в сравнении увидел, какой марафет дому навёл наставник. Он предлагал Ин Хо разделить гардероб, на случай, если педанту Хвану всё же станет слишком противно хранить свои чистые отутюженные туалеты рядом с его плесневелыми тряпками. Бюджет позволял приобрести новый шифоньер, в конце-то концов. Тот, вопреки всему, не согласился, а даже наоборот — резко воспротивился такой форме сепарации и пуще прежнего взялся приводить в божеский вид всё, что попадалось пóд руки. Очень скоро в домике не осталось ни одного квадратного метра, который Ин Хо бы оставил в прежнем виде. В его тщательном подходе прослеживались некоторые собственнические мотивы относительно и жилища, и самого Ки Хуна: уж теперь-то, когда он так хорошо обжился, выгонять Ин Хо когда-либо и куда-либо было бы настоящим зверством, коль он основательно принялся пускать здесь корни. Сон, между тем, чувствовал, что начинает привыкать к глянцевым полам и эталонно, по длине и ширине, расположенным внутри антресолей фолиантам. Ки Хун мог бы действительно скучать по этому безупречному порядку. Ему оставалось надеяться, что всё это не часть плана Хвана, который теперь оказывает поразительно большое влияние на его повседневность, физически обосновавшись рядом. Ин Хо ведь не предложит ему рано или поздно спать в одной кровати? Так и в тот день учитель смог по-настоящему удивить. Лил сильнейший дождь, каких их домик давно не видал. По многочисленным и безотлагательным наставлениям Ин Хо, Ки Хун тщательно изучал одну из книг, посвященных теории магии. Со всей своей внимательностью вчитывался в унылый текст, навёрстывая годы без возможности получить должную выучку. Благо, хотя бы грамотой владел. В этом было ещё одно большое различие между ним и Ин Хо: равные зачатки — но разные итоги. Оба делили одно происхождение, не признаваемое ни на одном уровне общества, однако Хван всё же каким-то образом, в отличие от него, сумел вырваться из замкнутого круга. Он никогда не говорил об этом напрямик, но было трудно не замечать, насколько они различаются даже в простых мелочах. Не говоря уж о нравах или компетенциях, Ин Хо, очевидно, впитал в себя самые интеллигентные повадки, возможно и на поздних этапах взросления. Начитанность и разумность с головой выдавали в нём полученное в высоких кругах воспитание. Ликбез протекал вполне успешно, пока по углам теперь вычищенной комнаты не раздалось тихое эхо: — Ки Хун? Сосед только что вернулся с разведки, как сам Ин Хо называл этот процесс. Он никогда не рассказывал, какие именно места посещал в образе ворона, а спрашивать было бесполезно: всё равно увиливал от ответа или замалчивал, находя иную тему для разговора. Вот Сон и прекратил любые расспросы — сам же когда-то решил, что не станет обсыпать чужие раны солью, раз сожитель не торопится рассказывать. Ин Хо, стоя совсем близко, слегка расстроился — ученик не сумел ощутить проникновение в дом другого человека: — Если будешь так забываться, это может грозить опасностью в будущем. Всегда будь на чеку, даже здесь. Ещё одно нововведение их отношений крылось в заботе, чаще проявляемой в сторону Ки Хуна. Это могло бы сойти за привычный учительский наказ, но опека, теперь нередко скользящая в тоне, выдавала истинные помыслы. Сон отвлёкся от чтения, взглянув снизу вверх на прибывшего и спохватился. Пускай самому Хвану было всё равно, но он-то видел, настолько Ин Хо вымок и продрог. Обычно правильно уложенные пряди по-мокрому тормошились в разные стороны, смешно смотрясь на контрасте со спокойным лицом, покрытым то ли потом, то ли плёнкой дождевой воды. Что уж говорить о чёрном плаще, который теперь представлял собой лишь сырую потрёпанную материю. В голове рисовались картинки с полётом промозглой чёрной птицы сквозь беспросветную бурю снаружи. В такую погоду было настоящим чудом, что он добрался сюда с целыми конечностями. Целыми же? Ки Хун поднялся с места и принялся ощупывать руки и ноги недоумевающего на предмет повреждений. Брови Ин Хо курьёзно взлетели вверх, но он не отстранился, как сделал бы прежде, а лишь с таким же врачебным интересом наблюдал за действиями Ки Хуна, который в это время сновал ладонями вдоль его туловища. Когда осмотр подошёл к концу, Сон выпрямился и снова оглядел Ин Хо, который на протяжении всего действа подозрительно помалкивал. Лучше бы держал язык за зубами и дальше, честное слово: — Всё отлично, если тебе интересно. Спасибо за заботу. Погода слегка подвела, как видишь, но в целом терпимо. Конечно, раньше поганец не мог сказать. На губах Ин Хо взыграла скромная улыбка признательности: его бледное, после полёта в холодной пурге, лицо наконец вернуло себе живой румянец. Только и умеет, что вгонять в краску попусту, — злостно подумал Ки Хун, который не мёрз снаружи, но и его щеки отчего-то тоже стали багроветь. Тогда он просто хотел отвернуться, чтобы скрыть внезапно проступившее стеснение, но усмотрел, как собеседник держал что-то небольшое в кулаке левой руки. Ин Хо заметил его взгляд и, поднеся кисть повыше, разжал пальцы в перчатках. Внутри находился кулон, очень уж похожий на тот, что не так давно утащил у них из-под носа один из рабочих. Однако различия всё же были: первым в глаза бросался цвет. Тот гладкий камень отливал ярким зелёным тоном, этот же был непроглядно чёрным: казалось, даже окружающий свет он полностью поглощал, не возвращая в мир ни лучика блеска. Очень резкая огранка придавала ему ещё больше жёсткости, вдобавок к отсутствию природного сияния. Очень хотелось знать, откуда такая красота взялась у наставника. Ки Хун понимал, что ответов не добьётся, скорее всего, никогда. Да и не нужно было много размышлять, чтобы прийти к правильной разгадке: украл. Украл, как и все другие вещи, которые время от времени входили в их дом и занимали своё заранее определённое место. В этом плане наставник полностью оправдывал свою вторую телесную оболочку. Вороны настоящие любители прикарманивать всё, что плохо лежит. Маргинальные наклонности, пожалуй, постоянно проскакивали в поведении Ин Хо. И Ки Хун, вопреки всему, так же неизменно закрывал на это глаза. Не похоже было, чтобы Хвана беспокоила совесть за свершённое, зато Ки Хун бичевался сразу за обоих. Поначалу особенно трудно давалось воспринимать любое мало-мальски сомнительное действие. Сейчас же, вероятно под влиянием самого Ин Хо границы дозволенного Ки Хуна в этом плане сильно деформировались и расширились — он перестал так резко реагировать на любые подсудные поползновения соседа. Почти любые. Он действительно надеялся, что Ин Хо всё это время не занимался прощупыванием допустимых криминальных рамок, за пресечение которых Ки Хун точно погнал бы того взашей и́з дому. Какое-то время Хван переводил оживший взгляд с находки на Ки Хуна и обратно. Несколько поразмышляв, он накрыл камень кончиками пальцев другой руки. Самоцвет под ними легонько задрожал, и чернота внутри стала растворяться, уступая место новому цвету. Теперь подвеска приняла новую, диаметрально противоположную прошлой окраску. Чистый белый заполнил всё пространство внутри кулона, не оставляя простора другим примесям. Мраморный оттенок изделия даже слегка скруглял визуально заострённое гранение. Теперь светлое украшение странно контрастировало на фоне чернильных перчаток, в которых покоилось, словно ему там совсем не полагалось находиться. И действительно, в эту секунду Ин Хо протянул цепочку с камнем: — Я вложил в него защитные чары. Возьми и всегда держи рядом. Немногословно, но невероятно приятно. Теперь настала очередь Ки Хуна удивляться: он изумлённо принял подарок и без колебаний надел так, что сам кулон тут же спрятался под слоями одежды. Он и забыл, каково это — получать любые презенты, помимо тренировочной экипировки. Давно, кажется, ему не приходилось так улыбаться, смотря на кого-то с благодарностью. Ин Хо удовлетворённо поглядел в ответ. Ки Хун чуть не сорвался на объятия, но вовремя вспомнил, как плохо собеседник сносит любое проявление физического контакта. Он проворно вернул уже потянувшиеся руки в исходное положение, совсем позабыв про то, как нагло пальпировал наставника буквально минуту назад: — Это много значит для меня. Теперь иди-ка, переоденься, мокрый воробей. Ин Хо лишь слегка улыбнулся, перед тем, как покинуть комнату. Он сделал вид, что не заметил проступившего на другом лице смущения и того, насколько сильно Ки Хуна возвращала на три роковых года назад обычная доброта, проявленная кем-то близким. Однако теперь его терзали противоречивые эмоции: было приятно осознавать, что подопечный стал так радеть над его комфортом, подавляя спонтанные всплески тактильности. С другой стороны, Ин Хо думал, что и не был против такого мимолётного прикосновения. По крайней мере, на этот раз. *** Чёртов гад этот Хван Ин Хо! Вот какими мыслями сейчас полнилась голова Ки Хуна, который спешно продирался сквозь заросли высокой травы. Ясный месяц над головой и холодивший всё тело ночной ветер призывали одуматься, повернуть назад и ещё раз спокойно поговорить. Но с таким человеком уж точно не о чем разговаривать — словил себя на повторяющейся мысли Ки Хун и прибавил даже больше прыти, напористо подминая обувью тонкие длинные стебли. Он уже второй час бесцельно брёл вперёд, подальше от места их стычки. Он вовсе не сбегал от проблемы, как маленький ребёнок, ни в коем случае. Для себя Ки Хун обозначил эти действия обыкновенной прогулкой. Прогулкой, чтобы остудить голову и трезво взглянуть на сухие факты. Только голова что-то всё никак не остывала, а факты оставались такими же сухими. Дело было так: конфликт назрел негаданно-нежданно к вечеру этого дня. Обстоятельства вполне походили на затишье перед бурей. — Рис же совсем холодный, сюда бы печку получше. Ки Хун перестал замечать, как его речевой фильтр в присутствии Ин Хо стал давать сильную слабину. С течением времени он мог позволять себе всё больше вольностей, когда на горизонте мелькал знакомый тёмный плащ. Иногда Ки Хун ощущал себя разбалованным отпрыском богатых родителей: стоило ему о чём-то упомянуть (даже не попросить!) в разговоре, как вещь спустя некоторое время появлялась на одной из их теперь хорошо обставленных полок. Среди таких мелочей можно было увидеть умело сделанные фигурки животных и людей, декоративных стопок или изящных ножичков. Эти безделицы, в сущности-то, Ки Хуну и не нужны были. Сейчас уж точно нет. Все те слова, что он говорил Ин Хо, время от времени исходили из самых глубин его бесхитростной души. Он и сам не понимал до конца, каким образом компания наставника умела возвращать его на годы назад, выворачивая наизнанку и оголяя оставшиеся крупицы наивности и простодушия. Ки Хун думал, что сейчас точно не тянулся к побрякушкам, но эта его давно подавляемая часть, которая в присутствии Ин Хо не стеснялась проявляться, словно до сих пор жила в трущобной бедности. Она требовала присвоить всё, что могло бы помочь продержаться на плаву ещё хоть денёк — хотя необходимости в том давным-давно не было. Он больше не мальчик в лохмотьях из притона, который с замиранием сердца из-за угла смотрит на витрины, полные ярких игрушек и сладостей. Нужно просто признать: сколько бы вещей сейчас у него не располагалось на стеллажах, маленький Ки Хун, которого он запомнил по кривым отражениям в редких битых стёклах криминальных улиц, уже никогда не будет обладать ни этими безделушками, ни этим вниманием. Он не был уверен, специально ли Ин Хо играет на его давних потребностях, но выстроенная стратегия была определённо рабочей: день ото дня в нём только крепло чувство признания наставнику за исполнение самых глупых капризов. Такое обращение превращало Ки Хуна в самого настоящего ребёнка, который наконец-то в безопасности и под непрерывным присмотром, без нужды сражаться за себя с раннего утра и до поздней ночи. А с детьми, которые доверяют вам больше всего на свете, как известно, очень легко управляться. — Завтра готовишь ты, значит. А вот в его словах по-прежнему полно сарказма. Ин Хо, на первый взгляд, даже не изменился с их первой встречи. Но если копнуть глубже, то окажется, что открыто проявляться просто не в его стиле. Ощутимые перемены в личности наставника произошли, но показывались не в явных жестах или словах, как это было с Ки Хуном, а протекали планомерно и тихо. Ин Хо ориентировался на будущее: выстраивал свои намерения неприметно, но крепко. Однако и его непреступная крепость последовательности и логики со временем пала, обнажая искреннюю часть ещё, как оказалось, не полностью очерствевшей души. Так Ки Хун и узнал, насколько шутливая натура сокрыта за слоями сдержанности и педантичности. Кто бы мог подумать, что такому человеку нравятся, например, рыбки пецилии? Их отношения действительно претерпели огромные изменения, но что-то оставалось постоянным даже спустя долгое время: споры о еде и готовке часто делались настоящей неодолимой преградой. Было бы славно, — думал Ки Хун. — появляйся у них блюда сразу в готовом виде. Желательно, подогретые. Желательно, чтобы бы обычное молоко заменяли на что-то послаще. Остальное опционально. Следовало отметить и интересную, сразу бросающуюся в глаза, даже странную новообретенную (на самом деле только ожившую под влиянием Ин Хо) тягу Ки Хуна к такому предмету гардероба, как зонт. Ещё давным-давно, видя расшитые всеми цветами и узорами шелковые зонтики в руках зажиточных жителей городка, ему до смерти хотелось заиметь собственный. Что-то в них очень притягивало: люди придумали и воплотили в жизнь настоящее, по мнению маленького Ки Хуна, чудо инженерной мысли. Вроде и простой козырёк на длинной палочке, а вроде и прочная защита от всех невзгод несправедливого мира. Когда над твоей головой целая переносная крыша, разве можно бояться дождя или града? — мечтательно размышлял мальчик Сон. А вот будь у него такая конструкция под рукой, и жизнь бы наладилась, и просыпаться стало бы легче, зная, какая складная структура охраняет тебя. Стоило ему как-то выложить свои абстрактные размышления Ин Хо за одной из их многочисленных бесед, как одна из стен домика покрылась сначала красивой деревянной отделкой, а затем, соответственно, начала заполняться зонтами всех мастей и видов. В остальном же, жизнь сохраняла стабильность. Ки Хун, не теряя времени попусту, готовился к предстоящему противостоянию. Чем больше росли его силы, тем яснее рисовалась скорая открытая конфронтация с Организатором. Он осознавал, что слишком затягивать нельзя — с каждым днём система только крепнет, а шансы что-либо поменять тают на глазах. Но Ин Хо медлил. Наставнику должно быть виднее, однако чётких причин, почему они не могут уже сейчас браться за слежку и постепенно выходить на верхушку Игр, так и не назвал. И это, неожиданно, ранило. Ки Хун считал, что петляния и сбегания от ответов остались позади — но даже теперь они не могут слаженно и безотлагательно работать над целью, к которой так долго шли. Вечные отговорки надоедали. "Ты не готов", "Ещё рано", "Лучше сфокусируйся на тренировках" — и ни единого внятного объяснения после. Может, не стоило строить ожиданий в отношении того, кто до последнего не рассказывал имя и того, из кого приходилось вытаскивать личную информацию по мельчайшим крупицам. Или тому, кто всегда знал о тебе куда больше, чем рассказывал. Перебирая всё это в голове, становилось очевидным количество игнорируемых звоночков. Не хотелось думать, что каждый знак внимания скрывал за собой корыстный мотив и был частью очень большой эгоистичной задумки. Бога ради, пусть так и было бы хоть до самого конца. Ки Хун был готов и дальше сколько угодно закрывать на такое глаза. Ровно до сегодняшнего дня, когда он понял, как же ошибался. — Даже не думай, что у тебя есть шансы добраться до него, пока не сумеешь одолеть хотя бы меня. Новое занятие, которым теперь увлечен Ки Хун с утра до вечера: жалкие попытки выстоять под натиском наставника. Если Ин Хо так силён, что Ки Хуна едва хватает для защиты, не говоря уж об ответном ударе, то страшно было подумать, что же из себя представляет организатор, который так сильно проклял Хвана. Расклад рисовался нерадужный: спустя невероятное количество усилий, времени и крови Ки Хун всё ещё с трудом выдерживал даже пару ударов со стороны настоящего мастера. Тому была причина: хоть он ощущал, как внутри бушует сила, которая ждёт выхода и физического контакта с источником натиска, в то же время вместе с открытыми в себе остатками прошлой непосредственности и чистосердечия, в нём разгорелись затухнувшие искры человеколюбия и привязанности, которые не позволяли отвечать насилием на насилие. Ин Хо знал, чтó мешает ему атаковать в полную силу в ответ. В очередной раз, в пух и прах разгромив ученика, он спокойно смотрел, как тот изнурённо падает на колени в попытке отдышаться: — Ограничения живут лишь в твоей голове, Ки Хун. Только освободившись от этих рамок, ты сможешь победить. — Ин Хо опустился рядом, чтобы заглянуть ему прямо в глаза. — Прими нож, который я вкладываю в твои руки и сними с себя запреты. Что-то в этих словах звучало очень неправильно, шло вразрез самой его сути. Ки Хун, каким бы старательным и усердным в учебе ни был, не мог следовать этому предложению. Он смотрел на Ин Хо, который в эту минуту опустился до одного с ним уровня глаз, выискивая намёк на сомнение в глазах ученика. Тогда наставник протянул руку навстречу: со стороны это выглядело обычным жестом помощи, но Ки Хун видел в том нечто большее. Принять нож или нет. Ухватиться за руку Ин Хо или нет. Этот выбор не мог существенно повлиять на что-либо, — думал Ки Хун. Но какое-то предзнаменование, исходившее изнутри, всё же заставляло очень хорошо поразмыслить перед тем, как согласиться или отказаться от предложенной возможности. Он не успел дать ответ: обостренный слух уловил приближение нежданного гостя к жилищу, неподалёку от которого и происходило избиение Ки Хуна. Пораскинув мозгами ещё с секунду, он не стал принимать или отказываться от предложения Ин Хо. Ки Хун сделал иной выбор — поднялся сам и поглядел на наставника сверху вниз, кивая в сторону домика. Ин Хо изрядно удивили способности Ки Хуна. В прошлый раз он не сумел распознать появление наставника совсем рядом. Теперь же улавливал тончайшие звуки с огромного расстояния даже раньше самого Ин Хо. Всё-таки нужно обязательно поработать с его внутренними границами допустимого: когда удастся заставить его перейти на активную составляющую магии, на свет появится новый сильнейший талант, страшнейшее орудие из мира чародейства. Что ж, не сейчас, так в другой раз Ки Хун обязательно примет его помощь, завёрнутую самым щедрым подарком, как и многие другие презенты до этого. Поработать над этим они ещё успеют. У порога домика ожидал Чон Бэ. Всё же Ки Хун задолжал ему славную посиделку и пару разъяснений относительно, кажется, почти всех аспектов своей жизни. Гость, завидев фигуру друга, собирался сделать широкий шаг вперёд. Он улыбнулся и протянул знакомым оживлённым голосом: ­— Я уж думал, ты надурить меня решил с этим домом: прихожу, тут никого... — энтузиазм Чон Бэ к концу предложения заметно угас. Теперь он смотрел не на Ки Хуна, а на незнакомца, который выплыл из-за его спины. Ин Хо, будучи ниже, всё это время лишь тихо следовал попятам, прикрываясь учеником. Теперь он возник рядом и странно поглядывал на визитёра, не предпринимая ожидаемых в такой ситуации вежливых попыток прояснить ситуацию. — А теперь вас целых двое. — Не стой на пороге, давай внутрь. Ки Хун, как связующее звено между этими людьми взял инициативу на себя. Он тоже просиял слабой улыбкой, отпирая дверь. Все эти годы было ужасно тяжело в одиночку. Однако сейчас, когда у него появился прекрасный наставник, разделяющий ту же цель, возник шанс восстановить общение с Чон Бэ, с которым они прошли через множество испытаний, будучи трущобными обитателями и, главное, сила внутри с каждым днём только крепла, Ки Хун чувствовал, как небо будущего над ним светлеет. Каждый новый шаг наполнялся уверенностью, каждый глубокий вдох приносил не боль, как раньше, а настоящую надежду. Не все в помещении разделяли это успокаивающее настроение. Чон Бэ ожидающе поглядывал то на призадумавшегося Ки Хуна, то на хранящего молчание Ин Хо. Он осматривал жилище приятеля, внезапно пропавшего три года назад, со всей внимательностью, подмечая каждую деталь. Чон Бэ смирился и со странным порядком утвари в каждой комнате, и абсолютно хаотично расположенные коллекции самых непредсказуемых предметов, вроде вычурных зонтов, он вполне смог принять. Да что уж там, Пак не стал задавать лишних вопросов и после скупых изъяснений относительно их загадочного процесса сожительства вкупе с симбиотическими отношениями в роли наставника и ученика. Но один вопрос всё же созрел в его мыслях за время экскурсии по маленькой усадьбе. Он решился спросить: — Почему здесь только одна кровать? Где спит твой учитель? Невысказанное «Вы же не засыпаете на одной койке в обнимку?» так и застыло на губах Чон Бэ, когда он увидел, как переменилось лицо Ки Хуна в эту секунду. Он не рискнул заканчивать свою мысль, когда друг на его глазах поперхнулся трапезой — мало ли, доведёт так товарища до гроба — ведь они только-только воссоединились спустя столько времени. Ин Хо, хвала небесам, к этому моменту решил отойти, оставив давних знакомых наедине. Чон Бэ не слишком много знал об этом загадочном человеке, но по состоянию Ки Хуна понял: едва ли бы господин Хван в полной мере оценил такой комментарий. Говоря об этом наставнике, Пак был бесконечно благодарен, что тот всё же обладал некоторым чувством такта и, сославшись на какие-то дела, покинул их, оставив ужинать вдвоём. Исчезновение Ин Хо разрядило атмосферу лучше любой шутки: Чон Бэ начал было подозревать, что это Ки Хун так разительно поменялся. Ни один хороший диалог с ним всё это время не завязывался. Но стоило наставнику покинуть поле зрения, как разговор стал набирать обороты один за другим, и вот они пришли к вопросу о кровати. Он не хотел мыслить предрассудками в отношении малознакомого Хвана — может, стеснительный он просто — поэтому так пристально и смотрел на него, Чон Бэ, всё то время, что был рядом. — Ну-ну, аккуратней. Он отложил собственную тарелку в сторону, чтобы придвинуться к Ки Хуну ближе. Чон Бэ загрёб ложкой побольше риса и шутливо размашистыми движениями поднёс его к лицу напротив: — Открой ротик, а-а-а-а… — Он не ожидал от друга покорности, лишь надеялся таким образом легка его раззадорить. Тем больше было его удивление, когда Ки Хун пожал плечами и всё-таки быстро скусил бóльшую часть крупяной горки с прибора. Присутствие Чон Бэ как никогда вселяло в него оживление, вдобавок к уже приподнятому настроению. Он не против был и поребятничать — Ин Хо за такое поведение за столом наверняка бы окинул неодобрительным взглядом, как минимум. Как максимум, холодновато намекнул прекратить. Всё же были и некоторые минусы в совместной жизни с настолько чопорным человеком. Ки Хун не был уверен, почему и его самого касался весь этот столовый этикет: возможно, издержки воспитания заставляли Ин Хо приглядывать и за манерами учениками. А может, он таким образом просто хотел лишний раз помучить Сона, который в действительности немного соскучился по настолько непринуждённым и дурашливым проявлениям собственного характера. Они здорово смеялись, когда Чон Бэ обратил внимание на подвеску, выглянувшую на свет из рубашки друга: — Ты ещё и драгоценности при себе таскаешь? Что за камень? Ки Хун осторожно сцепил её с себя, чтобы передать приятелю, который со всей скрупулёзностью пытался, кажется, на глаз определить количество карат. Чон Бэ действительно хорошо разбирался в таких вопросах: через его паб проходило множество людей самых разных профессий, которые часто делились маленькими секретами своих занятий. Можно сказать, знать обо всём понемногу — часть работы хозяина забегаловки. — Белый… Чистота и безупречность. Хороший цвет. Он вынес вердикт, и они больше не поднимали эту тему, сочтя её исчерпанной. Тем более для двух давних друзей в разлуке нашлись куда более интересные предметы для обсуждения. Ки Хун слабо замечал часы, которые пролетали за разговорами обо всём на свете. В компании со словоохотливым Чон Бэ он мог с комфортом отдыхать, казалось, хоть целую вечность. Потому он почувствовал настоящий укол тоски, когда уже глубоким вечером приятель направился к выходу. «Работа не ждёт! Провожать меня не надо» — они с теплотой пожали руки, обозначая друг для друга, что это точно не последняя встреча. Ки Хун для себя определённо так и решил: теперь, когда он снова прикоснулся к этой маленькой радости от простого человеческого общения, будет слишком больно повторно отказываться от появившегося лучика света в жизни. Он смотрел в след удаляющемуся в ночную тьму Чон Бэ. Тогда улыбка на лице Ки Хуна и растаяла, сменившись горькой подавленностью. Чон Бэ, как последняя искорка веселья его жизни двигался всё дальше, пока окончательно не исчез в глуби мрачных деревьев. За счастливым воссоединением всегда следует тоскливое расставание. Но ведь и за тоскливым расставанием должно следовать что-то обнадёживающее. В подтверждение его меланхоличным мыслям на небе из-за серых туч показалась луна. Пейзаж вокруг значительно посветлел, и тогда, под этим светом, Ки Хун неожиданно разглядел силуэт, который до сего момента удобно маскировался в лесном ландшафте и просто наблюдал. Теперь Ки Хун прекрасно видел его, поэтому прятаться дальше Ин Хо не мог. Он плавно вышел из тени в сторону дома, показавшись в полный рост. — Отлично провёл время? Пожалуй, столько холода Ки Хун в голосе наставника не слышал никогда. Простой вопрос, от первого и до последнего слова пропитанный ядом, был преподнесён, как обычная вежливая формальность, свойственная Хвану. Но если бы дело было только в показном равнодушии: за словами Ин Хо явно скрывалось раздражение и некоторое презрение, которое, вопреки всему, сильно задевало. Ки Хун и так достаточно опечалился прощанием с другом — желания впутываться в назревающую перепалку точно не было. Он понятия не имел, чтó так сильно ухудшило настроение Ин Хо, но портить отношения сейчас не хотелось. Они никогда не конфликтовали, поэтому Ки Хун не знал, чего можно ожидать от этого, на первый взгляд, постоянно спокойного человека. И проверять не намеревался. Как и не стал гадать, что же произошло с наставником за всё то время, что они не виделись. Вместо этого, Ки Хун поступил самым разумным на тот момент, по его мнению, образом. Он был уверен, что открыв сейчас рот, поставит крест на их будущем общении. Поэтому просто проигнорировал злоречивый комментарий и молча развернулся с намерением продолжить разговор уже завтра, когда к Ин Хо снова вернётся самообладание. Однако сам наставник на волне горячих эмоций неверно истолковал это действие, потому ожесточился ещё сильнее и бросил ему в спину: — Рис вкуснее, когда ешь его с чужих рук, Ки Хун? Он едва собирался сделать шаг за порог дома, однако стоило этим словам слететь с губ Ин Хо, как Сон спешно обернулся. За эту секундную заминку наставник сильно сократил расстояние между ними, чтобы находясь совсем близко угрожающе произнести: — Хочешь, я буду тебя кормить? Было непонятно, что же в гоняло Ки Хуна в ужас больше: то, что Ин Хо на самом деле вполне мог осуществить эту задумку или то, с какой зловещей теплотой это говорил. Нет, самым пугающим здесь было другое. Он снова соврал. Ки Хун живо помнил, как наставник покинул дом, оставив его с Чон Бэ. Мерзавец всё это время никуда не уходил, и Сон даже не знал, насколько много из их разговора он слышал. Это несмертельно, просто крайне неприятно. Но вкупе со всем, что навалилось на него за последние дни, ещё одно досадное потрясение стало последней каплей. Ки Хун не вспыхнул злобой и не разразился едким гневом в ответ — он лишь апатично вздохнул и со всей своей усталостью посмотрел в ответ, призывая к благоразумию. Такая реакция, очевидно, ввела в легкий ступор Ин Хо, который ожидал бурного, даже яростного отклика, но никак не подавленной отрешённости. Тогда Ки Хун бесстрастно зашагал в противоположном изначальному направлении: больше не удостоив наставника и взглядом, он прошмыгнул мимо него, надеясь обдумать всё где-нибудь подальше отсюда. Перед ним раскинулся чёрный лес, который в эту минуту приглашающе шелестел на ветру, зазывая на позднюю прогулку. Ки Хун ощутил, как его спина почти физически горела под взором Ин Хо, но ни на секунду не замедлился. Он знал, что если обернётся сейчас, то точно вскипит и одними синяками они точно не отделаются. По крайней мере, Ки Хун определённо нет. Продвигаясь глубже в чащу, он ощущал, как досада превращается в свирепость, а недовольство с каждым шагом всё выше поднимается по горлу. *** Ки Хун только тогда, подыграв секундному порыву совершить маленькую глупость с Чон Бэ, осознал, насколько удушающим ощущалось присутствие наставника в его жизни: Ин Хо не накладывал прямые запреты, не проявлял открытых пугающих ужимок — но действовал куда хитрее. Рассчитывал и медленно воплощал свои планы, кусочек за кусочком выкладывая нужную ему картинку. Ки Хун просто не совал нос в чужое дело: что уж там наставник собрался делать вне их общей задачи, его не касается. Но вот Ин Хо, кажется, держится другого мнения. Всё ведь началось с вмешательства и изменения физического пространства. Затем он стал постепенно оставлять свои следы и в разуме Ки Хуна: сперва ограничивался, казалось бы, практическими советами, преподнося себя в качестве источника авторитетного мнения, которому можно и нужно беспрекословно следовать. После, Ин Хо уже самолично преступил установленные им же рамки. В такие моменты в ход их обсуждения шли все темы, на которых строилась личность любого человека: этика, мораль, совесть… Каждый столп сейчас пошатывался и трещал под внешним напором. Но Ки Хун знал, что ещё может остановить это падение. Может положить конец дурным метаморфозам. Ин Хо степенно и продуманно пришёл к тому, чтобы воздействовать почти на любые цепочки размышлений Ки Хуна, путать и собирать их заново под себя. Как и каждая вещь в доме, теперь любая мысль в голове Ки Хуна была удобно препарирована и готова к влиянию Ин Хо. Но сильнее всего пугало то, что сам Ки Хун до конца не осознавал, каких ужасающих размеров достигла значимость наставника в его жизни и как он подвергся таким изменениям со стороны человека, которого так недолго знал. Ещё недавно он ободрительно признавал себе, что Ин Хо — существенная опора в его жизни. Теперь же это утверждение вгоняло только в испуг без всякой прежней надежды. На самом деле и сокрытие имени было одной из форм его контроля, Сон был совершенно уверен. Ведь его-то имя Ин Хо знал с самого начала: Ки Хун с ужасом понял, что не может вспомнить дня, когда представился ему. Тогда он был на слишком глубоком дне, чтобы хоть немного задуматься над тем, от кого следует или не следует принимать помощь. Как слепой котёнок бросался на любую зацепку об Играх, а обещания лёгкого пути к цели только туманили глаза. В сухом остатке имеем: изучал Ки Хуна ещё до встречи, подозрительно тесно связан с организатором и самими Играми, способен в одиночку дотянуться до члена персонала, скрывает любые сведения о себе, обладает поразительно большой запечатанной силой и своеобразными наклонностями. Вердикт: Хван Ин Хо виновен. Продираясь сквозь лес под холодящий аккомпанемент шипящего ветра, Ки Хун не думал останавливаться. Повернуть назад — значит вернуться в исходную точку, которая грозилась стать его моральным концом и вечной ловушкой. Почти такой же, как тот каменный грот. Тогда Ки Хун сумел спастись — сегодня он боялся, что выбраться из заготовленной западни уже не сможет. Дом всегда был местом сосредоточения безопасности в его глазах. Но много ли на самом деле теперь в том месте осталось от его дома? Была ли там хоть одна нетронутая Ин Хо вещь? Был ли хоть угол, который всё ещё принадлежал Ки Хуну? Размышляя, он забредал всё дальше и не сбавлял шаг, даже когда деревья остались далеко позади. Порядком испортившаяся погода не оказывала на него отрезвляющего эффекта. Ки Хун остановился, едва под ногами не разверзлась пропасть. Он устремил взгляд на обрыв впереди: его путь затянулся настолько, что, в конце концов, достиг края леса. Из-за сгустившегося тумана и пасмурных облаков, заслонивших луну, сложно было сказать, что именно находится внизу за отвесной скалой. Всё ещё находясь в исступлении, Ки Хун неспешно двинулся к самому обрыву, разглядывая эту далёкую землю. Бодрящий воздух не давал расслабиться и всё время держал в тонусе, так что Сон бесстрашно вытянул руку прямо навстречу студящей заверти. Он ведь покинул дом впопыхах, а верхняя одежда сейчас пришлась бы как никогда кстати. В такт его мыслям поодаль раздался громовой раскат — скоро он дорого поплатится за свой импульсивный побег. Ну и ладно! Всё лучше, чем с Ин Хо. — Про себя Ки Хун решил, что точно не будет об этом жалеть. Не сейчас, когда его разум прояснился и он, наконец, может рационально оценить своё будущее, помыслить о собственной силе и, самое главное, вспомнить о приоритетной задаче, которая и заставила пройти такой путь. Треклятый Ин Хо, преследуя одному ему известные цели, тоже прекрасно всё осознаёт. И Ки Хун осознаёт, что Ин Хо осознаёт, что Ки Хун осознаёт… Капля за каплей дождь забарабанил по траве вокруг, неминуемо приближаясь и к нему. Ки Хун уже приготовился гордо вымокнуть до нитки, однако ни одна крупинка воды так его и не коснулась. Тогда он поднял голову, и взглядом упёрся в раскрытый над ним зонт: один из множества в его домашней коллекции. — Мне очень жаль, Ки Хун. Я не следил за своими словами. Такого больше не повторится. Даже в извинениях Ин Хо сохранялись достоинство и самоуважение. Вот теперь Ки Хун был уверен, что он взял себя в руки и вернул обыденное спокойствие. Только вот сам Ки Хун ощущал себя, в отличие от наставника, пороховой бочкой. Каждое слово Ин Хо действовало ему на нервы жжёной спичкой, которая вот-вот воспламенит всё содержимое. Он уже обжёгся на молоке — подуть на воду лишним не будет: Ки Хун теперь куда лучше читал наставника. В словах последнего не следовало искать настоящего раскаяния за сказанное. Он извинялся не за гадкие поступки и речи, а за потерю самообладания и открыто проявленные эмоции. — Мой вещий Сон, давай вернёмся вместе. Давить на жалость его новая стратегия? Ки Хун за всё время так и не обернулся, поэтому не мог видеть, с каким выражением лица упрашивает Ин Хо. Он слышал лишь голос, который крайне правдиво имитировал настоящее самобичевание. Только теперь его так легко не провести. Он решил, что сегодня не уйдёт без ответов. Пора заканчивать манифест лжи, если Ин Хо хочет и дальше жить с ним под одной крышей. — Как ты связан с Играми? Молчание, нависшее над ними, сейчас даже кстати. Оно позволило Ки Хуну собраться с мыслями и решить, какой фразой продолжить допрос. Под звуки дождя он всё-таки обернулся, чтобы ожидаемо не увидеть и капли настоящего признания на чужом лице. Ин Хо, при желании, мог бы выглядеть глубоко скорбящим человеком — Ки Хун был абсолютно уверен, — с его актёрскими навыками и выдержкой наставник способен перехитрить кого угодно. Только теперь он, словно бы осознал неверность изначального подхода, перестал играть в пожалейку. Сон почти физически ощущал, как мысли в голове человека перед ним судорожно мечутся в поисках новой стратегии поведения. От этого было просто-напросто мерзко: на какие ещё уловки он был готов пойти, чтобы Ки Хун оставался рядом? Ин Хо заметил поднявшиеся в глазах напротив неприязнь и отвращение от его собственных действий: он крайне встревожился, так что окончательно оставил попытки давить из себя приличия. Если раньше на губах наставника играла лёгкая миротворческая улыбка, говорящая о подконтрольности всей ситуации, то теперь, под разочарованным взглядом Ки Хуна, краски окончательно схлынули с лица. Тогда Сон перешёл на более приземлённую тему, в надежде зацепиться хоть за что-то: — Ин Хо, как ты нашёл меня? Я бы услышал, следуй кто за мной всю дорогу сюда. В голове всплыли слова Чон Бэ: «Белый… Чистота и безупречность. Хороший цвет». Ки Хун потянулся за подвеской. Краем глаза он заметил, насколько от такого простого действия напрягся и без того бледный собеседник. Значит, вот и ответ. — Следил за мной через камень? Он думал, что сильнее расстроиться сегодня не выйдет. Однако и подарок, которому он так обрадовался тогда, в итоге тоже оказался фикцией и частью чужого плана. Ин Хо в это время продолжал держать зонт: из-за сильного дождя едва ли можно было заметить, как тряслись его руки от осознания, что с минуты на минуту всё рухнет. Он до сих пор пытался составить нужный алгоритм действий, который позволил бы вернуть их отношения на круги своя. Хотя в последнее время разум удивительно часто подводил, допуская совершение глупейших ошибок. Но если ему удастся выйти сухим из воды… Если сейчас он всё-таки отыграет роль, как надо, тогда есть шанс получить прощение мягкосердечного Ки Хуна. И уж в следующий раз Ин Хо сделает всё должным образом, не совершит ни единого просчёта. Он обязательно будет терпимей и мягче — что бы там Ки Хун не сделал, он беззлобно снесёт любую выходку. Главное, не дать ему выскользнуть из рук, чего бы это ни стоило. Впредь, он начнёт тщательнее следить за Паком Чон Бэ, и не позволит ему так близко подбираться к Ки Хуну. Да, обязательно. Теперь нужно только найти выход из этого положения… Ин Хо совсем не ожидал сильного удара прямо в солнечное сплетение. Его туловище придавило к мокрой траве: Ки Хун сразу после выпада навалился сверху, не давая двинуться. Изящный фиолетовый зонтик выпал из хватки Ин Хо, его сразу подхватил и унёс к тёмным облакам холодный вихрь. Теперь ничего не защищало их от непогоды и очень скоро оба человека покрылись зябким слоем дождевой воды. В голове Ки Хуна всё это время зрела очень неестественная мысль. Она навязчиво крутилась в мыслях, находя подтверждение в несвязных фактах, беспорядочно разбросанных в его памяти. Когда он, в конце концов, пришёл к одному страшному выводу, все мосты отступления тут же оказались уничтоженными. — Хван Ин Хо, слушай внимательно, — он продолжал вдавливать наставника в сырой грунт, не предпринимая попыток более существенно навредить. — Сейчас ты отвечаешь на мой вопрос чётко и понятно: либо «да», либо «нет». Ки Хун вложил в голос всю серьёзность, на какую был способен. Но даже так, за напущенной отстранённостью отчётливо слышалась дрожь и неуверенность. Будто само высказывание этой догадки вслух подвергало сомнению каждый момент, каждую разделенную трудность и радость, которые были между ними. Ин Хо догадывался, к чему идёт дело. Грудь всё ещё саднило от внезапной атаки, но, честно говоря, им обоим сейчас предстоит испытание куда болезненней. Обездвиженный и прижатый к почве, он снизу вверх глядел из-под пелены дурной погоды на Ки Хуна, который в агрессивном порыве всё же сумел выплеснуть на него часть маны. По крайней мере, хоть учитель из него сносный. Сон, в конце концов, принял нож. Только использовал его против самого дарителя. — Ты Ведущий Игр? Было видно, как нелегко даётся Ки Хуну каждое слово. Он продолжал смотреть в глаза наставнику в неспокойном ожидании: одежда и волосы полностью вымокли, придавая ему ещё более смятённый вид. — Да. — одними губами прошептал Ин Хо, понимания, что выбраться так просто уже не получится. Следующий удар не заставил себя долго ждать. За ним последовал ещё, и ещё. Ки Хун вкладывал в кулаки достаточно силы, чтобы причинить настоящую боль, но не слишком много, избегая критических повреждений. Хвану даже захотелось улыбнуться: настолько хорошо он смог усвоить каждый из их уроков, что сейчас, даже в состоянии ярости, отлично применял накопленные знания. Ин Хо ощущал, как под натиском его рук лопаются губы и трескается кожа лица. Впрочем, он заслужил — это небольшая плата за все выходки. Он не предпринимал попыток защититься, покорно выдерживая наказание. Если так Ки Хун вновь сможет принять его, то один раз можно и подавить гордость, дав себя хорошенько отметелить. Всё же он приложил несколько больше силы, чем требовалось: Ин Хо прикрыл глаза, его тело обмякло. Нестабильность физической формы грозилась вот-вот обернуться привычным результатом. Когда он находился на грани окончательной потери сознания, проклятие ожидаемо напомнило о себе: через секунду на промозглой траве чёрными крыльями в разные стороны раскинулся ворон. Ки Хун, сидя рядом, мог только беспомощно смотреть на птицу в грязи, по перьям которой крайне жалким образом скатывались дождевые капли. После того, как человеческая оболочка Ин Хо сменилась птичьей, Ки Хун потерял главную опору, на которой всё это время сидел. Он неловко рухнул бёдрами прямо в самое сосредоточение слякоти, ещё и хорошенько обрызгав себя по плечи, так что выглядел ничем не лучше побитого наставника. Вместе с этой несуразной ситуацией озлобленность постепенно покинула его, оставив за собой только тихую обиду и горечь. Всё же Ки Хун не настолько обезумел, чтобы излупить до смерти уязвимое животное. Скоро погода разъяснилась, а ветер затих. *** Трудно было сказать, на какой именно период его жизни выпало больше всего испытаний. Возможно, тяжелее всего было подниматься с бедняцкой улицы к подобию базового класса. А может, туже всего пришлось, когда он снова рухнул на дно. Или всё-таки самым невыносимым было подчиняться условиям гнусных дворян, которые и отняли, и дали Ин Хо абсолютно всё. Ещё в далёком детском возрасте он осознал: с этой системой шутки плохи. Её либо держатся, либо сбегают так далеко, что не отыскать потом. В мире, где Хвану Ин Хо предстояло родиться и прожить долгие несчастные годы, процветала, как он узнал позже, аристократия. Узнал он это от самих аристократ, когда те снисходительно приняли его как бы за своего. Но меньшим мусором в их глазах от того Ин Хо не стал. Ещё одной сильной структурой в их обществе считалась магия. Именно структурой: укоренившийся в социуме механизм штамповал магов даже из самых малоспособных и бестолковых дворян. Быть чародеем — значит нести статус, возводить стену между собой и людьми, которым такое обучение недоступно. С течением времени это превратилось в настоящее обязательство и традицию. Любой вельможа обладал хотя бы какими-то знаниями о колдовстве. Так, верхушка власти пришла к тому, что любая посредственность даже без сильных врожденных способностей не могла совсем ничего не смыслить в магии, которая с их подачи из изящного ремесла превратилась в показатель происхождения и зажиточности. Но, конечно, по-настоящему талантливые люди рождались в любой прослойке общества. Те, что были победнее, просто не доживали до момента, когда узнали бы о своей силе. Однако и взрослые незаурядные дарования чаще всего даже не знали о том, что обладают великими способностями. Перед ними просто хлопали дверьми в любых порядочных институтах: будь ты хоть трижды гением, нищим выродкам не будут рады нигде. Так, дворянство вековой историей пришло к полной монополии на магию. Её изучение и использование осталось за теми, кто и без того благоденствовал по факту собственного рождения, бросив неимущий класс на растерзание судьбы без возможности защититься. Потому и создание Игр простые люди стерпели. Мало, что можно было бы противопоставить почти безграничным в проявлении своей власти дворянам, которые нашли новое развлечение. Хотя никто и не стремился скрывать, как бесчеловечно используется это право на магию в барских руках, в целом было принято помалкивать про кровавые бани, которые устраивались под прямым покровительством самой верхушки государства. Но все знали. Знали и ничего не могли сделать. Ин Хо не соприкасался ни с одной из этих страшных систем: уродиться выпало далеко не аристократом, а про Игры случалось знать лишь из чужих уст. О магии и думать не приходилось: шансы когда-нибудь обучиться стремились к твёрдому нулю. Всё же одна вещь отличала его от других людей той же касты. Ин Хо, в моменты, когда вопрос его выживания не стоял слишком остро, любил наблюдать и запоминать. В юношестве он учился разводить огонь и искать пресную воду — позже стал усваивать другие навыки, тихо изучая других людей из тени. Прятаться было несложно: всё равно порядочные люди, заметив его гадкий вид неподалёку, часто намеренно проходили мимо и избегали даже бросить секундный взгляд в сторону Хвана. Что ж, ему только на руку. Ин Хо наловчился незаметно пробираться в богатые кварталы, где собирались интеллигентные сливки общества. Как раз из числа тех немногих, кто мог позволять себе вечерний досуг в дорогих постоялых дворах. Из тех, кому не нужно было с утра до ночи занимать свои руки чёрным трудом за ломоть буханки. Там он впервые и принялся изучать элиту издалека. Одного только взгляда на их повадки хватило юному Ин Хо, чтобы в будущем уже самому показывать навыки недурного этикета. Хван впитывал знания, как губка, и это касалось не только столовых приличий. Он очень быстро усваивал любой полученный опыт и тут же рвался за новым. В конце концов, его умения достигли того уровня, когда совершенствоваться в какой-то сфере представлялось невозможным — простого наблюдения со стороны катастрофически не хватало. Тогда-то он и осознал необходимость учителя. Но ещё лучше Ин Хо понимал: никто и никогда не возьмётся за обучение грязного бродяги. В то время в нём проснулась смелость попробовать себя в самой закрытой для простых людей науке — магии. Нетрудно было отыскать практикующих её господ. Подавляющее большинство дворян использовало ману для самых простых и зрелищных заклинаний. Но и среди них находились свои таланты-самородки, обходившиеся без показных фокусов. Мотаясь то там, то тут Ин Хо усвоил вполне достаточно: без основ и поддержки мастера приходилось туго, но природной смекалки с лихвой хватало, чтобы наверстать и это. Потом он попал в Ад. По своей же вине. Никто не предлагал ему присоединиться к Играм. Ин Хо, прочёсывая район за районом в поисках новой жертвы для досконального изучения, стал свидетелем картины, о которой обычно, если и говорят, то тихим шёпотом, предварительно убедившись, что вокруг нет ни единой живой души. Тогда, привычно нырнув в тень, Ин Хо увидел, как один человек передаёт другому кусочек тонкой бумаги. Любая форма пергамента — верный признак зажиточности. Не все обеспеченные жители города могли позволить себе иметь настоящую бумагу, что уж говорить об этих простаках. При ближайшем же рассмотрении на её поверхности обнаруживались геометрические фигуры. Только ребёнок мог не знать, что стоит за таким изображением. Оказалось, одному из этих людей предложили участие в Игре, которая вот-вот состоится. Все они наслышаны о зверствах, происходящих за десятью позолоченными замками. Но положение молодого человека настолько бедственное, что он твёрдо решил участвовать, а сейчас прощался с другом, которого, возможно, видит в последний раз. В тот день Ин Хо пошёл на кражу. Не на первую за всю свою жизнь, впрочем. Хотя сам он её таковой и не считал: всячески оправдывался тем, что этот кусочек материи в сущности ничего не стоит, и за карманами с ценными вещами присматривать нужно лучше. Сомнения в окончательном принятии решения могли бы куда дольше одолевать разум Ин Хо, да только у него в этом вопросе было огромное преимущество. Среди всех трущобных выходцев только он обладал хоть какими-то магическими навыками. Аристократы наивно полагали, что среди бедствующих участников не найдётся того, кто смог дорваться до сносного уровня. Хван планировал использовать их незнание на всю. Это было нечестно. Очень нечестно по отношению к остальным игрокам. Но они обречены погибнуть при любом раскладе: выиграет ли Ин Хо, или кто ещё. Хван только пускает в ход всё, на что способен — ровно, как и другие. Но, даже обладая силой, недоступной большинству игроков, он не мог победить так легко, как задумывал изначально. Игры были несправедливы по самой своей сути. Интеллект и физическая сила решали многое, но далеко не всё: чистая случайность и невезение моментально оборачивались роковым провалом. Но он смог дойти до конца. Уловками и хитростями, магией и сноровкой Ин Хо безжалостно выгрыз себе путь наверх. За победу с ним сражались и куда более отчаявшиеся люди, точно таким же образом ищущие спасение из убогой голодной жизни. Знать определённо разбиралась в том, какого сорта людей следует выбирать для их забав. Ин Хо, во избежание проблем, не пользовался маной открыто: временами осторожно придавал телу больше физической силы или тайком возводил небольшие щиты. Однако его заметили. Перед заключительным испытанием он услышал тихий голос, убеждающий пойти на ещё одну, последнюю хитрость, прямо под ухом. Тогда же он крепко ухватился за рукоять появившегося из воздуха кинжала и в одну тёмную ночь победил. — Хван Ин Хо, ты обладаешь великолепным природным даром, острым умом и тягой к знаниям. Не каждый человек даже благородного происхождения может похвастаться такими способностями. Я готов предложить тебе место рядом. О Иль Нам презирал всех. И богатых, и бедных. И совестливых, и бесчестных. Кажется, в некоторой степени, даже себя. В глазах Организатора каждый человек этого мира был сбродным созданием и, в общем-то, точно таким же, как и другой мусор вокруг. Хоть его слова открывали будущее, в котором Ин Хо больше не увидит ни злачных мест, ни недостатка в исполнении любой своей потребности, одновременно с этим в речи звучал и иной посыл. — Мы никогда не будем равны. Ин Хо мог из кожи лезть вон, чтобы прочитать каждый учебник политологии, зазубрить каждое требование этикета или разобраться во всех тонкостях классического искусства. Однако всё останется лишь притворством. Согласившись, он обречёт себя на такую же судьбу, как и в годы до этого. Наблюдай — запоминай — копируй. Простая цепочка протянулась кандалами сквозь всю жизнь Ин Хо. Раньше он не мог найти себе места в скверных улочках на окраинах города, теперь будет лишним в имовитых поместьях зажиточных кварталов. Сменится окружение, пройдут десятилетия, а его роль неприкаянного всё таким же мёртвым грузом продолжит удерживать на месте, не давая сдвинуться ни на йоту. Видавший виды ещё с самого детства, он не мог не отметить, сколь кровожадными были Игры, через которые с ним до последнего проходило столько участников. Для многих, точно таких же бедняков, привыкших к чудовищным дракам и немилосердным жизненным испытаниям, Игры оказались слишком уж свирепыми. Ин Хо видел потрясение в глазах игроков, которые точно не были готовы к настолько ужасающим условиям. Чего греха таить, сам он чувствовал, что находится на грани: жестокие магические механизмы каждый новый раунд умудрялись функционировать всё с большим размахом. За каждой идеей, воплощенной на поле, стоял некто очень творческий и извращенно креативный. Размышляя, Ин Хо вспоминал о грязи и болезнях, которые только и ждут его возвращения. Даже с полученным золотом его не примут ни в одно порядочное общество. А может, ему и самому не хотелось выходить в мир, где он навлечёт только больше презрения и насмешек. — Я уже взял нож в руки. Назад дороги нет. Тогда он и не подозревал о помоях, что скрыты внутри его будущего круга общения. За фасадом стерильности и совершенности прятались куда более грязные расстройства. Их алчность и ненасытность — недуги страшнее холеры, которой он так боялся обжечься. Скверна, от которой он бежал, сломя голову, всё равно догнала и с лихвой укутала. Дамы в великолепных платьях и господа с роскошными фраками горячо поприветствовали нового заместителя Организатора. Дворяне в позолоченных масках, которые подходили мило побеседовать с ним, на деле играли в тщательную разведку. Ин Хо наблюдал за такими, как они, настолько долго, что моментально считывал любые попытки принизить или поймать его на незнании какой-то глупой мелочи. Про них часто говорят: на сердце — лёд, на языке — мёд. О Иль Нам не обманул, когда сказал, что они никогда не будут равны. — Это не значит, что ты не будешь учиться и впредь. За всю свою жизнь Ин Хо не читал столько замысловатых трудов и изданий, как в эти годы. О Иль Нам стал его учителем. Как Хван когда-то и мечтал, у него появился настоящий наставник, лично поучающий в каждом вопросе. — Тебе, Хван Ин Хо, придётся приложить гораздо больше сил, чтобы компенсировать происхождение. И Ин Хо, и его преподаватель понимали, что никаких усилий на деле не хватит, чтобы приблизиться к положению гостей, так любящих при удобном случае обивать пороги имения О Иль Нама. Однако тренировки продолжались, в скором времени принеся великолепные плоды настоящего таланта и стараний. Никто не говорил Ин Хо напрямую, но он, теперь с невероятно обострённым восприятием, слышал каждое скверное перешёптывание за спиной. «Дурной птенец, выходец из побирушек, совсем зазнался» «Дали палец — откусил по локоть» «Какими бы эффектными ни были его манёвры с магией, настоящего мастерства этой черни в жизнь не достичь» Полные зависти слова не ранили его. Совсем наоборот, Ин Хо считал, что это не они проводят черту между ними, а он так намеренно отдаляется от никчёмных воротил, которые горазды на один трёп. Никто из них не рос в притоне и не сражался за последний сухарь с такими же безродными смердами. Никто не проходил Игры, за которыми, наверняка, очень увлекательно наблюдать с безопасного расстояния, держа под рукой кувшин дорогого алкоголя и гору яств. Пролетали дни, тёмное презрение к каждому аристократу только сильнее крепло внутри Ин Хо — каждое посещение и приём оставляли после лишь гадостное отвращение. Со временем он лучше и лучше стал понимать ход мыслей О Иль Нама: мусором были все. И те, кто безбожно бился за билет в новую жизнь на Играх, и те, кто этот билет снисходительно протягивал. Однажды наставник вручил ему чёрную коробочку. Внутри находилось украшение мерзкого зелёного цвета, который болезненно отдавался воспоминаниями о прошедших днях. Изумрудная ткань снова стала ощутимой на теле, а руки покрылись слоями черной, несмываемой крови. Возможно, О Иль Нам таким образом ещё раз почеркнул их глубокие различия, указав настоящее место Ин Хо. А может, он совсем не вкладывал в оттенок большого смысла. Однако для Хвана этот жест стал отправной точкой. И его терпение не было безграничным: детство и юность, проведённые в нищенских переулках, сделали своё дело, оставив на Ин Хо свой страшный отпечаток. Второй удар по здравомыслию нанесли Игры. Третий, завершающий гвоздь, в крышку гроба его выдержки вбили леди и джентльмены, которые теперь своим душащим глумлением беспросветно окружали, как ястребы. А потом на его Играх появился Сон Ки Хун. Бездумный и легкомысленный человек — такие обычно выбывали ещё на первых раундах, не обладая достаточной рассудительностью и хладнокровием. Но Сон Ки Хун был исключением из правил. Из очень многих правил, как позже понял Ин Хо. К тому моменту О Иль Нам уже достаточно доверял заместителю, чтобы самостоятельно присоединиться к другим участникам, что не могло не вызвать небывалый восторг даже у самых избалованных зрителей. Ин Хо, как и было положено, бесстрастно выполнял работу, на которую его изрядно натаскали за последние годы. Даже с Организатором в Игре, форс-мажоров не предвиделось — до поры до времени Ведущий действительно не беспокоился, каждая Игра шла по заранее определённому сценарию. Но что-то причудливое начало пускать свои корни уже на первых испытаниях. Сон Ки Хун, этот нерешительный, мягкий и хилый игрок, раз за разом выкидывал самые странные фокусы, уверенно двигаясь дальше! Даже под страхом смерти Ин Хо бы ни за что не признался, что некоторые шутки игрока четыреста пятьдесят шесть оказывались по-настоящему забавными и не один раз вызывали улыбку, которую он тут же по привычке прятал. Как и каждую другую эмоцию, Ин Хо подавлял всё, что могло мешать его работе и процессу Игр. Это относилось и к каждой грани личности Сон Ки Хуна, на которого ему раздражающе часто теперь приходилось отвлекаться. Ин Хо, из простого любопытства, без иных корыстных мотивов, изучил всю доступную на скудных бумажных источниках его биографию. Изучать он умел отлично: когда письменные данные закончились, Ин Хо принялся за анализ живого человека перед ним. Обладая таким уровнем магии, не составляло особого труда всё видеть и слышать. Мимо него не прошла не единая фраза, ни единый вздох или размышление вслух Сон Ки Хуна. Они оба точно делят одно происхождение? Ин Хо никогда не слышал настолько наивных мыслей от того, кто вырос на жестоких улицах среди низшего сословия. И этим всё не закончилось: даже в самых ужасных ситуациях Сон Ки Хун из-некоего-района умудрялся выдавать хоть и глуповатые, но по-человечески правильные идеи, которые странным образом гудели, как надоедливые пчёлы, внутри Ин Хо и долго не давали покоя. Ведь у игрока даже не было возможности должным образом обучиться — откуда же он черпает столь проницательные истины, скрытые за маской ребячества? Ин Хо, как в любую минуту сомнения, поднял руку и сквозь слои тёмной одежды нащупал амулет. Камень, который О Иль Нам наказал ему носить, в сущности представлял собой ограничитель. Ошейник, в некоторой мере. Стоило Ин Хо отвлечься, как он машинально хватался за подвеску на груди и тут же возвращал свой разум в корректное состояние. Всё же, наставник и сейчас видит в нём только животное. Даже не человека — зверя, которого нужно контролировать и держать на постоянной привязи. Он с силой одёрнул себя от очередной попытки пригладить камень и ещё раз пригляделся к манящей фигурке игрока. Ин Хо впервые за очень долгое время позволил себе чувствовать. Не существовать, как верный питомец О Иль Нама и шут на потеху аристократии, а переживать за выбор другого человека, улыбаться его шуткам и размышлять над его словами. — Ки Хун, надеюсь, ты победишь. И он сумел. Ки Хун дошёл до конца. Возможно, стал первым финалистом, на руках которого нет ни единого убийства. И вот они встретились. Прозвучало традиционное поздравление, в которое Ин Хо стремился вложить немного больше, чем стандартное напутствие победителю. Ки Хуна сковывало множество заклинаний — едва ли он мог чётко видеть, кто именно разговаривал. А вопреки всему, хотелось, чтобы они могли посмотреть друг другу в глаза и просто поговорить. Ин Хо одолевали странные эгоистичные позывы привести победителя в порядок и хорошенько отмыть: пятна крови покрывали почти каждую часть его дрожащего тела. Но вот он снова находит зелёную подвеску под слоями ткани и силком глушит внутренний голос с проснувшимися чистоплотными ужимками. Он мог проклинать Организатора и дворянство за что угодно, но лишь за одну вещь всегда будет благодарен: теперь он мог жить в условиях абсолютной стерильности и свежести. На улицах было почти невозможно соблюдать хоть какую-то опрятность — сейчас же его очень разбаловали возможностью приводить пространство в безупречный порядок. Думалось Ин Хо, если он снова окажется в пучине бедности, дизентерия станет первым большим испытанием, которое вполне успешно может его подкосить. Никто не запрещал следить за победителями после их выхода из Игры — у Ин Хо и других представителей верхушки вообще было мало хоть каких-то настоящих ограничений на поле исполнения своих прихотей. Поэтому он продолжал наблюдать. Тихо, но стоически смотрел, как Ки Хун изо дня в день, из года в год перестраивает по кирпичикам собственный разум, свыкается с настоящей действительностью и ищет его. Не самого Ин Хо, скорее Организатора — однако и такая простая связь, что незримо пролегала между ними, льстила тёмной душе Хвана. Но такой поддержки было недостаточно, чтобы он продолжал с таким же, как прежде, равнодушием потворствовать каждому барскому слову. О Иль Нам никогда не заступался за него: только игнорировал, отворачивался при любой конфликтной ситуации или, в лучшем случае, бросал красноречивый взгляд, призывающий помалкивать и дальше. Увы, именно на Организаторе и сошёлся весь его долгое время подавляемый гнев. Смешон кричащий в ярости, но страшен молчащий в обиде — Ин Хо даже в порыве негодования держался собственного плана. Сдержанный расчет, в конце концов, и подвёл его к собственному поражению. Он впитал от О Иль Нама слишком много: тот просто не мог не видеть мыслей заместителя насквозь. Когда наступил роковой момент, Организатору даже не пришлось прикладывать особо много сил, чтоб как следует проучить теперь бывшего ученика. — Ты, Хван Ин Хо, настолько нуждаешься в этой свободе? Вот я и исполнил твоё желание. Отныне у тебя есть пара крыльев и проворное тельце, чтобы направиться, куда глаза глядят. Его слова ещё долго отдавались громким эхом сначала в высоких залах огромного поместья, затем и в голове Ин Хо. В новом облике, с которым едва удавалось справляться на первых парах, он лихорадочно искал выход среди ненавистных ему каменных стен холодной усадьбы. Ин Хо блестяще знал расположение каждой пылинки, находящейся внутри этих владений, но иная физическая форма и глубокая рана, которая обернулась принудительным обращением, сильно влияли на восприятие и координацию. Как назло, ни одно величественное витражное окно не желало выпускать его из особняка — клетка, наконец, показала свой истинный лик. Коридоры, по которым Ин Хо стремительно мчался, иногда летя, иногда в припрыжку хромая на одну лапку, полнились его чёрными перьями. Когда мозаичное стекло, наконец, поддалось усилиям его маленькой смольной тушки, эти перья, подхваченные ветром, грандиозной волной выпорхнули вместе с самим Ин Хо, который, превозмогая травмы, резво удалился прочь. Следующий этап его существования можно вполне справедливо назвать Вторыми Играми. Ему до сих пор страшно вспоминать жалкое подобие арены и грязную подстилку из сена, где приходилось проводить больше всего времени. Из-за критических повреждений Ин Хо ни за что не удавалось сконцентрировать достаточно маны, чтобы снова принять человеческое обличье. Он ощущал, как магия выливается из его крохотного тела сквозь многочисленные царапины и язвы, которые с каждым днём только множились. Сражаться с напуганными животными было не так страшно — самое ужасное открывалось перед сном, когда Ин Хо, закрывая вороньи глазки, приходилось только гадать, проснётся ли он завтра или всё-таки встретится с каждым из четырёхсот пятидесяти пяти участников, которых в своё время обманом обошёл. Но каждое утро злодейка-судьба распоряжалась так, что он исправно поднимался и бился дальше: против несчастных зверей, гнусных людей и себя. Выбор оставался один — бежать. В последнее время ему невероятно часто приходилось отступать. Каждый шаг назад позволял сохранить жизнь, но убивал гордость. Ин Хо оставалось решить, что же на самом деле важнее: дезертирство или спесь. Покуда его птичье сердце качает кровь, он будет выбирать первое. Надо же было Ин Хо попасть в третью ловушку, которая окончательно и фатально лишила почки и каких-либо шансов восстановиться и принять изначальное обличие. До тех пор, пока не найдётся кто-то, настолько глупый, что готов любой ценой выходить беззащитное создание и дать ему кров, Ин Хо точно не сможет воплотить уже назревающий план мести. Ах да, как же он мог позабыть. Такой человек есть. И Ин Хо абсолютно всё про него знает. Сон Ки Хун — его прекрасная возможность встать с колен. Растерзанный и жалкий ворон едва волочил лапки, оба его крыла безвольно опустились и лишь собирали пыль с окраины истоптанной дороги. Да, раз он может использовать Сон Ки Хуна как туз, как последнее оружие, так тому и быть — в противовес незавидному состоянию тела, мысли Ин Хо пустились буйным галопом, — да, если придётся пожертвовать Сон Ки Хуном и сделать его живым щитом, так тому и быть. В борьбе с О Иль Намом, который оказался во сто крат сильнее, чем он мог предположить, все средства хороши. А уж средство с безграничным магическим потенциалом, который Ин Хо один-единственный приметил ещё на Играх, как никогда облегчит эту задачу. Движимый тёмными мыслями он направился прямо к своей цели. Вот так, по невероятному стечению обстоятельств, он и явился на порог Ки Хуна. Точнее, это господин Сон его вырвал из лап близящейся смерти. Но Ин Хо приятнее думать, что то — лишь маленькая, но необходимая ступенька его большого замысла. Такая же необходимая, как убедительная просьба, скрытая жалостливой историей, жить под одной крышей. Ки Хун не отказал — как Хван и рассчитывал. Он вообще много на что теперь рассчитывал: зная Ки Хуна так хорошо, досконально изучив каждую грань, совсем не трудно было найти общий язык. Впрочем, поначалу дело шло с переменным успехом. Ин Хо так много лет только и делал, что лебезил перед аристократией, что в какой-то момент успел позабыть простые истины, упрощающие процесс любого общения с обычными людьми. Выработанная многодневной практикой линия поведения подводила — обыденная сдержанность и излишняя вежливость только отталкивали Ки Хуна. Но Ин Хо и не умел по-другому. Разучился. Распроклятый камень на груди неприятно давил и всё напоминал о провалах, которые преследовали Ин Хо один за другим. Однако избавиться от украшения почему-то даже не представлялось возможным: это была последняя вещица, что связывала с прошлым. Да и за душой у него теперь, как и в прошлом не было ни гроша. Весь его выигрыш, всё золото и драгоценности покоились под бдительным присмотром О Иль Нама. Если допустить, что хоть что-то в этом мире когда-либо принадлежало Ин Хо, конечно. Но он нашёл хорошее применение артефакту. Со всем отвращением, что Ин Хо испытывал к нему, трудно было отрицать большую силу, заключённую внутри. В своей-то силе Хван теперь ограничен, придётся полагаться на давнюю подачку бывшего руководителя. Вид вытянутого от изумления лица Сон Ки Хуна, кажется, стоил всех страданий, через которые прошёл Ин Хо, чтобы оказаться здесь. Но он не забывается, ни в коем случае. План таков, каков был изначально: обучить не огранённый алмаз и сделать его своим щитом и мечом, которые не жалко пустить в расход. Невозможно сосчитать, сколько блестящих талантов сгубило отсутствие правильных условий и порядочного взращивания. Сон Ки Хун — уступчивый и слабодушный, ровно, как и другие, человек. Может, он и оказался на порядок любопытней: на протяжении Игр был таким безобидным, а сейчас вздумал убить Иль Нама. И всё же, сколь Ин Хо не изучал его издали, самое интересное открывается лишь с расстояния вытянутой руки. Вероятно, ещё не всё потеряно. Всё потеряно. Когда конструкция в первый раз заходила ходуном под влиянием камня, Ин Хо и подумать не мог, что уже очень скоро станет свидетелем такого же зрелищного уничтожения всего, что находилось под землёй. А главное, виноват он сам. Как и всегда. Не составило труда выследить рабочего — он ведь сам когда-то планировал маршруты и расписывал оптимальную траекторию передвижения для каждого члена персонала. Организатор и тут постарался, с ног на голову перевернув почти всю снабдительную внутрянку Игр. Но Ин Хо такие уловки легко обходил. И к чему же привела его хвалёная смекалка? К Игре в ящик? Очень остроумно, его даже улыбнуло: за минуту до смерти можно и съехидничать в последний раз. Но смерти не было. Был Сон Ки Хун, который ценой всего вытащил из передряги. Ладно, он умеет располагать к себе. Стоило признать, Ин Хо слегка тронут: среди участников Игр, аристократ, злобных детей, держателей арен с животными навряд ли кто-то поступил бы так же. Сам Ин Хо, например, ни за что. Да и Ки Хун — скорее исключение, которое только подтверждает правило. Но если всё-таки есть хоть один человек в целом свете, похожий на него, тогда, кажется, у людей могут быть шансы на исцеление своих пороков. Таким пороком вполне может считаться излишнее распускание рук. Пока Ин Хо существовал среди аристократии, одно правило крепко въелось в подкорку его мозга. Держи дистанцию. Холодность и самообладание поощрялись. Горячность и разнузданность — нет. Словно по рефлексу, его все эти годы муштровали, как настоящее животное, даже в таких мелочах. Стоило Ин Хо подойти к любому выходцу высшего света, как его встречал лишь презрительный взгляд: о физическом контакте речи не шло. Он не проверял, но был абсолютно уверен, что леди и джентльмены кинулись бы в рассыпную, попробуй Хван провернуть любое действие, крепче обходительного рукопожатия или галантного поклона. А с Ки Хуном по-другому. Когда он смотрит на Ин Хо, его глаза озарены не претенциозным лоском, а восхищённым блеском. Он сам тянется первым, проявляя чистосердечное любопытство, что подкупает больше любого золота. Когда Ин Хо впервые дал Ки Хуну как следует рассмотреть птичий облик, он не рассчитывал, что воспитанник тут же даст волю рукам: очень не хотелось ощущать касание чужой руки на себе, особенно в такой хрупкой форме. Инициатива Ки Хуна и пугала, и притягивала — годы изоляции в кругу тех, кто не видел в тебе даже человека, взяли своё. Ещё один вывод, к которому пришёл расчётливый разум Ин Хо, звучал так: Ки Хуна нужно тренировать лучше. Он совсем не передумал использовать его лишь в качестве ступеньки на пути к отмщению. Просто посчитал, что было бы жаль отправлять на верную гибель такой талант. У Ки Хуна всё лучше и лучше складывалось с магией — стоило признать, воспитанник не валял дурака. Это просто слишком расточительно: если можно избежать ненужных жертв, то рациональней так и поступить. Совсем ничего личного. Не очень странным казалось и внезапное желание навести лад в их домике: Ин Хо теперь, можно сказать, полноправный жилец и педагог на полную ставку, так почему бы не создать комфортные условия для учебного процесса? Всё на благо науке. И раньше ведь его совершенно не смущали ни клубы грязи по углам, ни заросшие паутиной этажерки. А сейчас Ин Хо берёт и дарит ученику подвеску, которую с таким трудом утащил — точнее, позаимствовал — у знакомого по частным приёмам, на редкость поганого характером, виконта. И раз уж господин Сон так обеспокоен его состоянием, то Ин Хо сделает услугу и оставит того под своим неусыпным присмотром. Ки Хун, наверняка, был бы не против. Да и так будет спокойнее им обоим: здесь сплошь и рядом один практичный замысел. Если речь касалась возможности сближения с Ки Хуном, это действительно было нетрудно. С течением времени Ин Хо обнаружил, что просто-напросто наслаждается его компанией. Каким бы апатичным и невосприимчивым ни казался прошлый Победитель, Ин Хо ведь всё помнит. Каждый этап жизни Ки Хуна был, как на ладони. Хван прекрасно понимал, что никоим образом его прошлая личность не могла взять и кануть в никуда. Она всегда была внутри, лишь ждала подходящего момента, чтобы оттаять. И когда наступила эта оттепель, Ин Хо был рядом, чтобы в полной мере ощутить ласковое тепло чужой души. Но такой ли чужой? Годами изучаемый под микроскопом, а теперь такой близкий и достижимый Ки Хун слишком долгое время был рядом. Далеко ли, близко ли: всё вело к одному результату. Отправлять его на смерть Ин Хо совсем не хочет. Остаётся тянуть время, насколько это возможно, пока не появится другой план. Он мог сколько угодно корить себя в мягкосердечии, которым раньше так любил попрекать и самого Ки Хуна, но оттого ничего не изменится. Факт останется фактом. А Ки Хун всё настойчивее интересуется, когда же они смогут войти в прямую схватку с врагом. Если это возможно, Ин Хо надеется, что никогда. Ки Хун не переживёт. К ним заглядывает Чон Бэ, который в первую встречу не слишком впечатлил Ин Хо. Он весьма приятный и бодрый человек, прямо под стать Ки Хуну. Но теперь-то, спустя столько лет, и Ки Хун изменился. Правда ли сумеют найти общий язык спустя такой длительный перерыв в общении? Ин Хо уж очень сомневается, что они теперь хорошо поладят. «Если господин Пак так хочет поиграть в «Третьего лишнего», то, пожалуйста. Я точно не выйду первым» Ин Хо вышел первым. Всей своей проницательной натурой он ощущал, как старые приятели нуждались в диалоге тет-а-тет. Воспитание одержало победу: вопреки всему, Хван капитулировался. Но каким всё-таки замечательным решением было оставить Ки Хуну подвеску. Через неё получалось не только безошибочно определять его местоположение, но и отслушивать все звуки по ту сторону. Опять же, в целях защиты и покровительства, не более. Отдавая должное Чон Бэ, вопрос про кровать действительно был довольно резонным. Ин Хо считает, что спать вместе (без какого-либо интимного подтекста, разумеется) достаточно целесообразная идея. Это же настоящая экономия места и времени, в некоторой степени. О том, что раньше ему было невыносимо и подумать о легком прикосновении к другим, а сейчас он бодро планирует совместный сон, Ин Хо едва ли волновался. Его голова полнилась мыслями о том, что лежать рядом с Ки Хуном совсем не неприятно. Они ведь уже как-то раз отменно отлежались один на другом — тогда, между прочим, было даже весело. Решено. Нужно поднять и эту тему с Ки Хуном при случае. Ин Хо углубился в раздумья и не сразу сообразил, что же именно происходит в домике. Всё как-то затихло, а потом он отчётливо услышал предложение пошире раскрыть рот. Но главное: Ки Хун, судя по раздающимся звукам чавканья и смешкам, подчинился и сейчас радостно жевал предложенную снедь. Какая глупость. Но самая невероятная бессмыслица заключалась в том, что эта лёгкая проказливость в чужих голосах жалила ядом куда-то в грудь, а раздавшийся позже смех только ворошил свежее увечье. Ин Хо трудно давалось осознание, что он — далеко не единственный человек, на котором оканчивается коммуникация Ки Хуна. Когда же Чон Бэ неторопливо удалялся, Ин Хо только жгучим взглядом провожал его, более не удостаивая и крупицей своего внимания. Острые помыслы витали в голове, но Хвану успешно давалось гнать их. Ровно до тех пор, пока он не взглянул на преисполненное печали лицо Ки Хуна. Он всего лишь прощался с другом — откуда же столько уныния и невысказанных чувств в простой позе и нахмуренных знакомых чертах? Такое внимание Ки Хуна в отношении иного человека до нелепого тяжело отзывалось зудом в лёгких и свербёжкой в гортани. Люди склонны раздражаться, когда оказываются не в силах отыскать первопричину своего расстройства. Но Ин Хо зрил явно не в тот корень. Дело наверняка в том, — беспокойно раздумывал он, — что Ки Хуну необходим импульс, позволяющий выплеснуть магию наружу. Когда Хван двинулся из тени, он не предполагал, что вложит столько собственных переживаний в несколько дельно задуманных фраз. Может, не настолько эти слова были здравы и конструктивны: Ин Хо готов признать, что сгоряча слегка забылся. Пока всё не зашло слишком далеко, нужно остановиться. Но Ки Хун не дал ему много времени, чтобы образумиться. Горько вздохнув, он поспешил скрыться в лесу, оставив Ин Хо наедине со своими мыслями. Что и говорить, в довершение всем досадным потрясениям, что он пережил за сегодня, Ин Хо словил на себе крайне обиженный взгляд удручённого Ки Хуна. Это в край не вязалось с его изначальным планом: Хван продолжал наблюдать за исчезающим силуэтом, пока бардак в его разуме постепенно принимал всё более стройную форму и, в конце концов, окончательно пришёл в полный порядок. Эмоции остыли, оставив только былую рассудительность, которая тихо приговаривала: «Ки Хун далеко не уйдёт, как бы не пытался. Его всегда можно без труда отыскать. Ты прекрасно позаботился об этом» Эти соображения согревали тёмную душу, а ужасающие мысли дарили коварное успокоение. *** Очень уж давно ему не приходилось мучительно продирать глаза после беспамятства. Особенно, снова обратившись вороном. Полученные раны и общее состояние слабости по пробуждению навевали неприятные воспоминания — неужели вот-вот придётся снова биться за себя? Вопреки всему, Ин Хо окружали не грязные переборки, а знакомые уютные стены. Даже в настолько ослабленном виде, в этом хрупком теле он ощущал безопасность и комфорт в успевшем стать домом месте. Когда туман в птичьей головке отступил и воспоминания вчерашнего дня со всеми побоями и открывшимися истинами заняли освободившееся место, Ин Хо взволновал лишь один вопрос. Где Сон Ки Хун? Этот сумасброд ведь не решил броситься в битву в одиночку? Ин Хо с трудом пошевелил крыльями — те были не сильно изранены, лишь до безумия измотаны. Беспокойный сон не дал организму как следует восстановиться, подарив недомогание и бо́льшее, чем прежде, утомление. Ин Хо сжался в чёрный комочек, чтобы собраться с силами и наконец поднять тушку на лапки. Пока он выжидательно осматривал знакомое помещение на признаки какой-либо формы жизни (желательно, Ки Хуна), в дверях, как он и чаял, действительно возник искомый силуэт. Ки Хун подошёл ближе, чтобы с мрачным видом оглядеть его плачевное состояние. Он злой тенью навис над Ин Хо, отчего тот, кажется, в первый раз почувствовал настоящее, нешуточное неудовольствие ученика. В ответ он мог только моргать своими кукольными глазками. Всё же, Ки Хун не оставил его там. Не вышвырнул, как мусор на улицу и не добил. Крайне многообещающее начало. — Пока ты не можешь говорить, Хван Ин Хо. И то тебе крайне на руку. Проведи это время с пользой, чтобы придумать самое лучшее оправдание из всех, что когда-либо произносили твои лживые губы. Даже назвал по полному имени: угроза пробила до дрожи. Теперь, присмотревшись внимательней, Ин Хо видел не горящего гневом человека, а затухшую и апатичную спичку. И всё-таки Ки Хун даёт шанс обелиться. Он выглядит раздавлено, но готов слушать и верить. И Ин Хо воспользуется этой возможностью сполна. Вцепится в спасительную тростинку и уже никогда не отпустит. У них всё только начинается.