Ходячие раненые

Когда Караи приходит в себя, Рафаэль смотрит на неё сверху вниз. Он, наверное, думает, что тщательно скрывает свои эмоции, но его глаза всё выдают. - Ты что, ждёшь, когда я закончу работу? — спрашивает она. Её голос звучит невнятно. Говорить со сломанной скулой непросто, но она справится. Боль уже почти не ощущается, превращаясь в лёгкое покалывание. - Собираешься убить меня в угоду своему старшему брату? Рафаэль сжимает кулаки, но больше ничего не отвечает. Он просто продолжает смотреть на неё, и его глаза блестят. Он хочет убить её, в этом нет никаких сомнений, но он сдерживается. Караи удивилась бы почему, но этот вечер её измотал. Нести борзых и сохранять им жизнь достаточно долго, чтобы они могли пригодиться — уже непростая задача, но противостояние с Лео истощило её последние силы. Она почувствовала что-то помимо страха или отвращения, и это опустошило её. Она откашливается и позволяет себе слегка улыбнуться, когда руки Рафаэля тянутся к его сайям. - У тебя мало времени, если ты собираешься затеять драку, — выдавливает она из себя. — До рассвета осталось совсем немного. Кивнув в сторону горизонта, она садится и потирает шею. Ощущение от прикосновения руки Лео — и его клинка — не проходит. Наслаждаться этим глупо, но Караи ничего не может с собой поделать. Конечно, первым живым человеком, который прикоснётся к ней за семь лет, будет Лео. Она до сих пор помнит тот последний, обжигающий поцелуй, как и лицо Лео в момент первого удара. Если она о чём-то не думает, это не значит, что она забыла, но всё, что она впускала в свой разум, становилось собственностью Кабана, и она хотела сохранить эти моменты, какими бы болезненными они ни были. Они принадлежат ей. И теперь Лео презирает её. Это не удивляет и не ранит её, она ожидала чего-то подобного. Однако мысль о том, что он отвернулся от неё, причиняет боль. Она растратила всё своё влияние на него много лет назад, а теперь, когда он должен был бы прислушаться, он отвернулся от неё, и его панцирь стал стеной. Она могла бы разбить его кулаками. Караи не умеет ни благодарить, ни извиняться. Ничто этого не изменит, ничто не вырвет шипы из её души. Она опасна, она плохая. Её так воспитали. Но у неё есть честь, пусть и жалкая, убогая, извращённая, и она всегда возвращает долги. - Вам нужно убираться из города, - говорит она Рафаэлю, пытаясь встретиться с ним взглядом. - Всем вам. Твоим братьям, вашей... крысе, О'Нил, даже идиоту. Очень скоро все станет совсем плохо. - Если Лео тебя не слушает, — говорит Рафаэль, и слова льются из него, как расплавленное железо, — то и я не буду. Так что заткнись. Ты зря тратишь время. — Наверное, — огрызается она, морщась от боли в сломанной скуле. — Но я всё равно тебе скажу. Приближается буря... Рафаэль смеётся и, поднявшись на ноги, протягивает ей руку. - Да, да, мы уже слышали это раньше. Твоя маленькая собачка сказала нам. Приближается буря, - он ухмыляется, глядя на неё сверху вниз, и на мгновение сдерживает свою ярость. - Мы справлялись с бурями. Справимся и с этой. - Не обманывай себя, — говорит Караи. — Ты можешь бросить ему вызов. Я имею в виду, тот неловкий момент... — Донни, — выплёвывает Рафаэль, снова сжимая кулаки. - Донни уже сделал это, - Карай тоже встаёт и наконец замечает, где они находятся. От осознания этого ей почти хочется рассмеяться. О, Лео, если бы ты только украл меч, нас бы сейчас здесь не было. Несправедливо винить в этом Лео, но она ничего не может с собой поделать. - Вы можете продержаться ещё какое-то время. Это ненадолго, — она чувствует, как что-то тянет её за грудь, как будто крючок тянет её обратно к Кабану и к тому наказанию, которое её ждёт. — Убирайтесь из Нью-Йорка. Забудьте об этом месте... просто уйдите куда-нибудь, где вас не будет. И сделайте это поскорее, потому что в середине лета... - О, заткнись, — говорит Рафаэль. - Боже, ты правда думаешь, что мы тебе поверим, да? - он разворачивается и подходит к краю крыши. - Если ты умная, то вернёшься туда, где пряталась, и останешься там. В следующий раз, когда я тебя увижу, я перегрызу тебе глотку. Караи закрывает глаза, когда крюк в её груди снова дёргается. Она прижимает руку к грудине, её губы горят, как будто её только что поцеловали. - Можешь попробовать, — говорит она, хотя Рафаэль уже отпрыгнул и растворился в темноте.

***

Эйприл хорошо знакома с идеей причинно-следственных связей. Учёный должен быть таким. Она может смотреть на яйцо и видеть в нём воробья, она может слышать гром и думать о весенних цветах. Действие, противодействие. F=ma. Магнитное притяжение. Простой и неизбежный факт гравитации. Она всё это знает. Она понимает это, вдыхает это, живёт этим. Так почему же кажется, что она упустила саму суть последствий? Она смотрит на свой шкаф, часто моргая. Часы на прикроватной тумбочке показывают почти четыре часа утра. Меньше пяти часов назад она собиралась дать Донни свободу. Два часа назад она рыдала над ним. А час назад она вытаскивала осколки стекла из его ног и надеялась, что порезы на его ногах не придётся зашивать, потому что её руки так сильно дрожали, что она едва могла держать бинты. Сейчас не время ругать себя. Ей нужно взять самое необходимое и отправиться в логово. У неё нет времени смотреть на две одинаковые пары джинсов и думать: а что, если бы я что-то сказала в канун Нового года? У неё был план. Особенный вечер в её тёмной, тихой квартире, что-нибудь домашнее на ужин и не пицца, приглушённый блюз на заднем плане — а потом поцелуй, и ещё один, и каждый из них — причина и следствие. К чему это привело бы? Она бы влюбилась в Донни, открыто и свободно. Она могла бы заботиться о нём, работать над тем, чтобы загладить перед ним вину за последние десять лет. Что, если? Что, если, в самом деле. Что, если бы она всё-таки упала и чувство вины Донни, всегда такое сильное и ненасытное, усугубилось бы? Если бы она была с ним, а потом упала, насколько хуже ему было бы? Как мило, что ты наконец-то вспомнила о нём, — язвительно замечает голос в её голове.- Но ты выбрала неудачное время. Ты всегда беспокоишься о том, как влияешь на него. Но в этом-то и суть: она никогда не задумывалась достаточно о том, как сильно она на него влияет. Как долго она избегала правды, потому что это означало бы радикальное изменение статуса-кво? Вместо того чтобы быть его партнёршей, давать ему то, о чём он просил, — а Донни никогда не просил многого, только время и немного безраздельного внимания, — вместо того чтобы давать ему то, что он заслуживал, она позволяла ему отдавать ей лучшее, что в нём есть. Потому что она боялась. Потому что она была эгоисткой. Последствия? Месяц молчания. Донни думал, что не может прийти к ней с пустыми руками, потому что никогда раньше так не делал. Он решил держаться в стороне, но, по правде говоря, разве она давала ему повод прийти? - Прости меня, — говорит она, закрывая глаза. - Мне так жаль. - Эй, Эйприл? Ты готова? Пора выдвигаться. Кейси стоит в дверях, ссутулившись. Без Рафа он кажется каким-то потерянным, но всё таким же свирепым. На мгновение Эйприл завидует его уверенности — у него никогда не было проблем с последствиями, но он и не беспокоился о рисках. Может быть, ей стоило отнестись к этому уроку более серьёзно. Кейси смотрит на неё с пониманием, но без сочувствия. Наконец-то, — говорит его усталое лицо, обрамлённое кривой ухмылкой и серьёзным взглядом. - Ты поняла. Да, так и есть. Она думает о паре надёжных рук, которые сшивают кожу на её спине, уносят её подальше от игл и белой плитки, очерчивают линии её лопаток. Несмотря ни на что, несмотря на боль, которая всё ещё отдаётся в её плече и бедре, и на вонь, которая всё ещё стоит в тёмных углах её квартиры, Эйприл всё ещё способна испытывать желание. Чувствовать желание, и от внезапного прилива чувств она на мгновение теряет способность говорить. - Дай мне переодеться, — говорит она, не глядя на Кейси и пряча румянец за завесой волос. - В любом случае, большая часть моих вещей в логове. Мне нужно только взять ноутбук и жёсткий диск. - Понял, — Кейси, постанывая, уходит. Эйприл даёт ему час, прежде чем он рухнет без сил — он всегда держится молодцом, даже когда Рафа нет рядом, — и надеется, что они успеют вернуться в логово. От этой мысли она начинает собирать вещи быстрее. Три минуты спустя она входит в гостиную, ощущая разумы окружающих её людей. Разум Майки ясный, но нервный, с мандариновым свечением в затылочной части. Он то и дело бросает взгляды на Лео, который стоит у окна, скрестив руки на груди. Она ничего не может узнать у Лео и не думает, что хочет это делать. Донни сидит на диване, откинув голову и закрыв глаза. Теперь в его сознании нет ничего пресного, хотя вкус и цвета по-прежнему приглушены. Теперь там есть что-то вроде корицы, которая жжёт в горле, но пока не проявляется. Он открывает глаза, когда она подходит, и молча протягивает руку, чтобы взять её сумку. Эйприл как можно мягче отталкивает его руку и улыбается, когда он хмурится. - Я в порядке, — говорит она. - Спасибо. Донни собирается возразить, но она проводит рукой по его руке, минуя повязку на плече, и задерживает взгляд на его лице чуть дольше обычного. Достаточно долго, чтобы увидеть вопрос в его глазах, достаточно долго, чтобы почувствовать, как в его голове начинают крутиться мысли. Сейчас не самое подходящее время и даже не самое удачное, но Эйприл давно отказалась от такой роскоши, как выбор. Всё, что у неё осталось — это сейчас, и она должна извлечь из этого максимум пользы. Лео смотрит на них пустым взглядом. Должно быть, это выглядит ужасно, просто ещё одно напоминание, но это ещё одно последствие, с которым ей придётся столкнуться. И скоро. - Идем, — вот и всё, что говорит Лео, прежде чем раствориться в ночи. Эйприл помогает Донни слезть с дивана и сесть на руки к Майки, а сама садится сзади, рядом с Кейси. До дома далеко.

***

Возраст не сгладил чёткие очертания плеч Сплинтера, но его руки, сжимающие трость, стали узловатыми, а в шерсти больше серого, чем коричневого. А ещё есть изменения, которые никто не замечает: боль в мышцах, которая никогда полностью не проходит, и то, что его левое ухо улавливает только каждое второе слово. Он был не молод, когда в последний раз был Хамато Йоши, и после почти тридцати лет в роли Сплинтера он начал ощущать приближение зимы. Это не значит, что он готов сдаться и смириться с окончанием, ни в коем случае. Он просто знает, что это случится, как первый лист, меняющий цвет с зелёного на золотой, означает приближение снегопадов. Подготовка к неизбежному — это не капитуляция. Это разумное планирование. Он по-прежнему нужен своим детям, и уже одного этого достаточно, чтобы не сгибаться от боли. Поэтому он ждёт у турникетов, прислушиваясь к их шагам. Зов Микеланджело, как обычно, был рассеянным, но причиной этого была не склонность младшего сына Сплинтера к рассеянности, а события прошлой ночи. Зелёные призрачные псы, запах гниющего мяса. Донателло намекнул на голос, сказал Микеланджело, и на что-то похожее на сон. Ужасный сон, камни, кровь и клетка, и всё это обдувает мёртвый зимний ветер. Отрывки из старой-престарой истории, из которой Сплинтер знает лишь малую часть. Кабан и Бык, ввязавшиеся в вечную борьбу. И вот они здесь, в городе, который он давно привык считать своим, даже если никогда не сможет пройтись по его улицам. Нью-Йорк теперь дом для мёртвых богов, но только глупец поверит, что мёртвые боги теряют свою силу. Сплинтер не дурак. Он знает, насколько острыми становятся зубы мёртвых богов, пока они ждут поклонения или того, кто жаждет их сердца, чтобы воззвать к ним и вернуть их к беспокойной почти-жизни. Действительно, острые зубы. Донателло ранен. Кейси Джонс ранен. Мы возвращаемся домой. Рафу нужно кое-где остановиться… Микеланджело сделал паузу, и по его нежеланию вдаваться в подробности Сплинтер понял, что он говорит правду. Как будто этих факторов было недостаточно, как будто его детям не хватало того, что преследовало их, Караи вернулась. Потерянная дочь восстала из той тьмы, в которую позволила себя погрузить, и снова выступила против семьи Сплинтера. Он тоскует по Караи... нет, он тоскует по Миве, бедному увядшему цветку, который засох, не успев раскрыться навстречу солнцу. Тан Шен была не единственной, кто погиб в огне. Мива тоже сгорела, и от неё остались лишь глиняные душа и тело, готовые принять форму по злому умыслу Ороку Саки. Ни Сплинтер, ни Хамато Йоши не смогли спасти Караи, хотя это не значит, что Сплинтер не пытался. Он годами разбивал себе сердце о скалы её характера, прежде чем отступить, чувствуя, что его дочь снова умерла. Поэтому он оставил выбор за Караи и подготовил для неё место в своей семье, на случай, если она когда-нибудь решит вернуться домой. А потом она предала Леонардо, самого преданного из всех его сыновей, и отдала его в руки Шреддера. Той ночью она посеяла в Леонардо семена, которые проросли в шрамах, оставленных Шреддером, и теперь она вернулась, чтобы увидеть, какие тёмные и слишком спелые плоды принесли эти семена, политые кровью Леонардо и удобренные его яростью. Должен ли я всегда делать этот выбор? — думает Сплинтер, крепче сжимая трость. - Всегда вынужден выбирать между той, что была моей дочерью, и теми, кто теперь мои сыновья? Они были моими сыновьями гораздо дольше, чем она была моей дочерью, а она стремится лишь уничтожить их. Я никогда не смогу выбрать её, я могу лишь надеяться, что она увидит правду и вернётся домой. В тот момент, когда Сплинтер мысленно произносит слово дом, он чувствует, как к нему приближается прочная сеть сознаний его детей — невидимый свет в туннелях. Одна нить находится далеко, но быстро приближается: Рафаэль, чья тёмная миссия завершена, возвращается домой долгим и запутанным путём, чтобы скрыть своё присутствие. Их не слышно, пока они не достигают внешнего светового кольца, и это радует Сплинтера. Даже раненые, они всё равно остаются ниндзя — клочками тьмы, бесшумно движущимися по туннелям. Его радость от их мастерства меркнет, когда он видит, как Леонардо выходит на свет, а за ним следует Микеланджело, который поддерживает Донателло, обхватив рукой его панцирь. Его сыновья такие высокие, такие сильные, но одного взгляда достаточно, чтобы понять, как сильно им нужен отец, а не лидер. Повязки Донателло пропитались кровью, и очевидно, что каждый шаг причиняет ему боль. Другие его дети не намного лучше. Сплинтер не видел Эйприл несколько месяцев, но сейчас, когда он смотрит на неё, ему словно жалят руку. Она слишком худая, у неё слишком большие глаза, и она пошатывается под тяжестью Кейси Джонса. Приятно снова увидеть её и убедиться, что пережитые испытания не притупили её яростный, живой нрав. А Кейси Джонс, как всегда, какой он есть: его спокойное, тёплое присутствие успокаивает остальных, хотя никто этого не замечает. Все они бледны и измотаны, но больше всего Сплинтера беспокоит взгляд Леонардо. Это взгляд воина, который знает, что война вокруг него уже началась, но не понимает, в чём она заключается. - Мой сын, — говорит Сплинтер и протягивает руку Леонардо. Его старший сын бросает на него невыразимо усталый взгляд и молча проходит мимо. С прямой спиной, которая не согнулась даже после худших издевательств Шреддера, Лео направляется к пруду с карпами кои, а Сплинтер не может заставить себя последовать за ним и лишить сына того небольшого покоя, который он может обрести в тёмной воде и тихом течении. Они все смотрят, как Лео растворяется в тени туннеля. Вокруг так тихо, что Майки начинает сомневаться, дышит ли кто-нибудь, кроме него. Затем Кейси ёрзает и стонет, и Сэнсэй оттаскивает его от Эйприл и укладывает на диван. - Сможешь ли ты сам помочь Донателло? — спрашивает он Майки. Он говорит спокойно, но то, как он не смотрит на туннель, говорит само за себя. - Не беспокойте Леонардо, — говорит тот, кто не смотрит, и Майки совершенно не против выполнить этот приказ. Майки отсалютовал свободной рукой и позволил Донни прижаться к нему ещё сильнее. - Да, я понял. Давай, Ди. У Майки болят плечи от того, что он тащил Донни всю дорогу домой, потому что, хоть его брат и выглядит худощавым, он такой же мускулистый, как и все они, и в нём больше шести с половиной футов. Донни весит тонну. Не то чтобы Майки жаловался — ну, не то чтобы он жаловался сильно. Он просто рад, что все дома и в безопасности. Так что, если это означает, что его плечи какое-то время будут его просто убивать, ничего страшного. Он тащит Донни на кухню, хотя в ванной чище, а в лаборатории Донни есть аптечка получше. Кухня ближе, к тому же там есть плита и чайник. Майки обычно не пьёт эту гадость, горячую воду из мёртвых растений, нет, спасибо, чувак, но Донни, Лео, Эйприл и Кейси без ума от неё, и даже Раф не откажется. Так что он вскипятит воду и расставит все кружки по местам, и, может быть, всё не так уж плохо. Трудно поверить, что всё может быть ещё более отстойным. Караи, странные зелёные собаки, кошмары — и это ещё до того, как Майки подумал о повязках на Донни и Кейси. От вида повязок у него чешутся кулаки, как будто он хочет что-то ударить. Они его злят. Гнев никому не поможет, поэтому Майки делает глубокий вдох, как учил его Сэнсэй (он иногда прислушивался к его советам, серьёзно, так и было), и позволяет гневу улетучиться, как воде в канализацию. Прощай, злость. Он усаживает Донни на стул, а затем достаёт аптечку. Они разбросали аптечки по всему логову, по крайней мере по одной на комнату, и хотя аптечка на кухне используется реже всего, в ней есть всё необходимое: чистые бинты, свежая марля, антисептик, а также иголка с ниткой. Донни настороженно смотрит на последние два пункта. - Э-э, Майки, ты уверен? - он съёживается, а Майки старается не закатить глаза. - Чувак, тебя только что чуть не сожрали собаки-привидения, а ты боишься швов? - Я не в шоке, Майки, но мне бы очень хотелось, чтобы меня не трогали хотя бы пять минут, - он беспомощно смотрит на Майки. - Просто подожди пять минут, пожалуйста. Я просто хочу посидеть. Майки знает, что Донни не брезглив. Он единственный из братьев, кто так же хорошо, как Майки, переносит все эти кровавые сцены в фильмах ужасов, а если в реальной жизни приходится иметь дело с кровью, он просто справляется с этим. Так что если Донни просит подождать несколько минут, то не потому, что он боится боли. Есть ещё кое-что, чего он не хочет показывать никому, поэтому Майки кивает и поворачивается, чтобы наполнить чайник. Он не может испытывать чувства так, как Эйприл, но как было бы здорово испытывать чувства! Майки думает, что мозг Рафа, наверное, на вкус как сэндвич с задницей, но он знает, когда кому-то нужно просто расслабиться и побыть одному. Что бы ни случилось с Донни, это сильно его подкосило, и это ещё без учёта того, что Майки целый месяц был в шоке. Не только из-за собак и того, что он сорвался на Эйприл, но и из-за того кошмара. Он рассказал им об этом по дороге домой, всего несколько коротких фраз о битве и о том, что повсюду были убитые, но Майки знает, что Донни рассказал им не всё. Он прищурился и замолчал, как обычно делает, когда пытается солгать, и Майки готов поспорить, что только они с Эйприл знают эти признаки. Значит, Донни что-то утаивает, и то, о чём он им не рассказал, всё ещё у него в голове. Всё ещё не даёт ему покоя. Если бы Лео был здесь, он бы, наверное, сказал Донни, чтобы тот просто начал говорить, а Раф орал бы на него, пока Донни не начал бы кричать в ответ. В любом случае, вся история была бы раскрыта, и, может быть, Донни перестал бы выглядеть таким измученным (каламбур, безусловно, намеренный). Майки не уверен, что это лучший способ. Он считает, что лучше подождать, пока Донни сам решит, что ему нужно сказать, и тогда он это скажет. У Донни большой мозг, а значит, в нём больше места для всякой гадости, и ему приходится больше работать, чтобы выследить её всю. Это игра в ожидание, и даже если у Майки не так много терпения, он может набраться его ради Донни. Он также беспокоиться о Лео, но это самый быстрый способ лишиться головы прямо сейчас. А Майки очень нравится, что его голова на месте. Эйприл заходит на кухню как раз в тот момент, когда вода начинает закипать. - Кейси спит на диване, — говорит она. - Спит как убитый. Я проверила его повязки — их нужно будет сменить позже, но пока всё в порядке. Майки снимает чайник с плиты и просовывает кончики пальцев в ручки кружек. Ему приходится держать свою кружку на ладони, но Эйприл спасает её, когда та начинает шататься. - Спасибо, Эйприл. Ты хорошо поработала над перевязками Донни — не так хорошо, как я, но, знаешь, нищие часто делают неправильный выбор. - Нищим выбирать не приходится, — поправляет Донни отстранённым голосом, всё ещё глядя в стол. Мгновение спустя он поднимает взгляд, глаза всё ещё тусклые, но, как только он видит Эйприл, в нём что-то меняется, и он почти улыбается. Что бы ни было у него на уме, это отошло на второй план, и Майки приходится сдерживаться, чтобы не закатить глаза снова, когда он ставит кружки на место. Донни и Эйприл всё ещё на той стадии, когда смотришь, но не трогаешь, и это сводит Майки с ума. Они уже пара. Даже Кейси это знал, и это сводит всех с ума. Ну, Лео не сходит с ума, по крайней мере из-за этого, он просто... обеспокоен. Типа, по-настоящему обеспокоен. Чай уже заваривается в кружках, когда Эйприл, слегка нахмурившись, отводит взгляд от Донни. - Раф почти дома, — говорит она, и в её голосе звучит такое облегчение, что Майки не может сдержать улыбку. По крайней мере, у неё ещё что-то есть, и эта странная штука не блокирует все её способности. Если бы блокировала, то это была бы настоящая телепатия. Эйприл потягивается, потирая больное плечо. - Думаю, можно дать Кейси немного поспать, - она кривовато улыбается Майки. - Если только доктор не хочет высказать своё мнение? Майки шмыгает носом. - Неа. Я потом его осмотрю, - в животе у него громко урчит, и все мысли о швах, границах и странных зелёных собаках вылетают у него из головы. Всем больно, у всех так или иначе идёт кровь, и Майки может лишь перевязать эти раны. Но дело не всегда в бинтах и крови, даже в мире его семьи. Иногда всё дело в хорошем тёплом отношении. - Вы голодные? — спрашивает он. - Я приготовлю что-нибудь. Что-нибудь потрясающее. Эйприл снова улыбается, но её взгляд устремляется к двери — к туннелю. - Я поем позже, а сейчас пойду проверю Лео. О, предупреждаю о плохой идее, - думает Майки, но умудряется не произнести это вслух. Вместо этого он бросает на нее самый серьезный взгляд, на который только способен. Она краснеет, но выдерживает его взгляд. - Ты уверена? Ты знаешь, что он скажет. И это будет некрасиво, особенно после того, как Караи снова забралась ему в голову. Эйприл пожимает плечами, и её улыбка становится жёсткой и немного грустной. - Да, знаю. Можно уже и покончить с этим. Вряд ли сегодняшний вечер может стать ещё хуже, верно? - Я тебя предупредил, — весело говорит Майки, прежде чем успевает остановиться. Эйприл устало смеётся и уходит. Донни смотрит ей вслед, пока она не исчезает в туннеле, а затем хмуро поворачивается к Майки. - Что это было? — спрашивает он Майки. - Что Лео собирается ей сказать? Майки вздыхает и вспоминает о аптечке. Прошло больше пяти минут. - Чувак, если ты сам не можешь разобраться, я тебе не скажу. А теперь лежи спокойно, я тебя осмотрю. Донни открывает рот, но Майки включает кран, чтобы помыть руки, и следующие слова Донни теряются в потоке воды. Блинчики, — решает Майки, до локтей намыливая руки. - Я приготовлю блинчики. Доктор Шефенштейн у нас дома.

***

Раф вваливается в комнату как раз в тот момент, когда Кейси просыпается. Он понятия не имеет, сколько проспал, знает только, что Сэнсэй и Эйприл куда-то исчезли, а он слишком измотан, чтобы возмущаться. Кейси машет ему с дивана, у него заспанные глаза, но он несказанно рад возвращению Рафа и протягивает ему руку, как только он тяжело опускается на пол рядом с диваном. - Привет, — говорят они в унисон. Раф устало улыбается Кейси. - Ты в порядке? — спрашивает Кейси. Он кладёт руку на плечо Рафа и сжимает его. Кожа Рафа под его рукой тёплая и напряжённая. Раф качает головой. - Нет. А ты? — Неа, — Кейси переворачивается на бок и проводит большим пальцем по ключице Рафа. То, что Раф не пытается оттолкнуть руку Кейси, а вместо этого наклоняется к прикосновению, говорит о том, насколько он измотан. Раф не просто принимает утешение, он сначала сопротивляется, а потом уступает, когда Кейси его уговаривает. — Все плохо, да? Раф не торопится с ответом. Его глаза не отрываются от лица Кейси, даже когда он кивает. - Все плохо, - соглашается он. - Будет еще хуже. — Так всегда бывает, — Кейси снова сжимает его плечо. — Мы справимся. Мы всегда справляемся. Раф наклоняется вперёд, глубоко вздыхает и упирается лбом в лоб Кейси.

***

Карай, — думает Лео, закрыв глаза. - Держись подальше от моей семьи. Я дал тебе этот шанс. Это мой последний подарок тебе. Если я увижу тебя снова, я вырву то, что у тебя вместо сердца, и буду смеяться, пока буду это делать. Эти мысли не кажутся ему его собственными, но это не имеет значения. Важно лишь то, что Караи слышит их и подчиняется. Он вырезал её из своей души. Со временем пустое место затянется, и он исцелится. Со временем. Сейчас ему нужно только время. Его руки сжимаются, когда он вспоминает, как его пальцы касались её шеи. Он также помнит её поцелуй и то, как она молча и бледно наблюдала за ним, пока её отец занимался своими делами. Сделай это своей навязчивой идеей, — говорит он себе. - Она предала тебя и будет делать это снова и снова, если ты ей позволишь. Ничего ей не давай, а при следующей встрече уничтожь её. Защити свою семью. Это всё, что имеет значение. Он погружается в себя в поисках покоя, в поисках прощения, но не находит ничего, даже страха. Он пуст. Лео слышит шаги Эйприл, и его единственная мысль: почему ты так долго? Она — последний человек, которого он хотел бы сейчас видеть, но она — единственная, кого он ждал. Все остальные относятся к нему как к бомбе замедленного действия, но только у Эйприл хватает смелости — или безрассудства — нажать на спусковой крючок. Это тоже типичное поведение для Эйприл: ей всегда нужно быть в центре событий, где сильнее всего удары судьбы и громче всего боевые кличи. Сначала это было из-за того, что ей нужно было что-то доказать, а теперь это вошло в привычку. Эгоистичная, закоренелая привычка, от которой Лео давно следовало бы её избавить. Ради неё, ради Донни. Эйприл садится рядом с ним, снимает ботинки и носки и проводит пальцами по поверхности воды. - Я знаю, зачем ты здесь, — говорит он. — И прежде чем ты спросишь, скажу, что со мной всё в порядке. - Я и не собиралась спрашивать, — отвечает Эйприл и пинает воду. Всплеск слишком громко отдается от старых кирпичных стен. Лео вздрагивает. Эйприл бросает на него грустный, понимающий взгляд, затем убирает ноги из воды и обнимает колени. - Мы все знаем, что с тобой не все в порядке, Лео. Но я здесь не для того, чтобы тебе стало легче. - Слава богу, что не для этого, — огрызается он, и его мышцы напрягаются от гнева. - Потому что, поверь мне, ты — последний человек, который мог бы это сделать. Она упирается подбородком в колени и не смотрит на него. Лео прикусывает язык, чувствуя, как его гнев выходит за рамки контроля. Эйприл всегда даёт отпор: она рычит, обвиняет и кричит, метко целясь в слабые места. Ей почти не нужно оружие, потому что её язык — это река яда. Вот почему он никогда не отправляет её в патруль с Рафом и Кейси. Мысль о том, что они втроём стреляют на взводе, стала причиной половины мигреней Лео за последние десять лет. В своём роде Эйприл даже хуже Рафа. Она никогда не молчит и никогда не подчиняется. Если только она не понимает, что натворила, — думает Лео, вспоминая, как раскаивается Эйприл, когда осознаёт, что непреднамеренно причинила кому-то настоящую боль. Это как удар под дых, он понимает, и его гнев постепенно угасает. — Ну что ты, Эйприл? — он невесело усмехается. — Серьёзно? Ты выбрала неподходящее время.., - он не может закончить, мышцы под его панцирем уже напрягаются в ожидании её оправданий. - Ужасное, я знаю, - она стряхивает капли воды с ног. - История моей жизни. Но я хочу, чтобы ты знал: я собиралась что-то сказать. Клянусь богом, собиралась. Но потом я упала, а он не пришёл, и всё просто… - Не пытайся свалить это на Донни, — говорит Лео. — Он не виноват. - Я его не виню, - Эйприл поворачивает голову так, что её щека ложится на колени. Её взгляд широко раскрыт и мрачен, зрачки — расплывчатые чернильные точки в тонких голубых кольцах. - Я привыкла, что с Донни всё работает по-определённому. Я избаловалась. Это моя вина, Лео. А что скажешь ты? — спрашивает она неожиданно резким тоном. - Ты всегда останавливаешь нас, прежде чем мы сходим с рельсов. Почему не сейчас? Почему не с Донни? Он смотрит на неё с открытым ртом — как она смеет, ведь она десять лет таскала за собой сердце Донни, пока оно не превратилось в груду тряпья — но прежде чем он успевает разозлиться, на него накатывает волна усталости. Он опускается на пол, его кожа становится холодной и натянутой. Карпы кои сонно плавают под ними, и ему больше всего на свете хочется нырнуть в прохладную воду и свернуться калачиком на дне пруда, где тихо и темно и где его не достанут никакие плавники. Почему он не сделал больше? Донни — его правая рука, тот, кому можно доверить три альтернативных плана на каждый из планов Лео. Ему можно доверить безжалостность, когда это необходимо, но его сострадание столь же чисто, как и его практичность. Донни хочет всё исправить, всех спасти, и когда у него не получается... что ж, Лео словно теряет свою вторую, лучшую пару глаз. Как исправить того, кто всегда исправлял тебя? Вопрос показался ему слишком сложным, и, чувствуя, как на краю его мира надвигается буря, Лео растерялся. Он провалился. - Меня избаловали, — говорит он без тени улыбки. Эйприл вздыхает рядом с ним. Через мгновение Лео протягивает руку и осторожно обнимает её за плечи. Она прислоняется к нему, тяжело дыша, и Лео не удивляется, когда по его руке, прямо вдоль шрамов, стекают горячие слёзы. - Если ты это сделаешь, — говорит он как можно мягче, — и скажешь ему, то имей в виду. Это должно быть сделано, Эйприл. Пути назад не будет. - Его и не будет, — шепчет она. — Я знаю, что сейчас ужасное время, но его не будет. Клянусь Богом, это конечная. Предательство Лео, совершённое семь лет назад, до сих пор вызывает у него горечь. Эйприл может лгать, а может и ошибаться. В конце концов, она всего лишь человек, а Лео слишком хорошо знает, на что способны человеческие сердца. Но она не просто человек, она член семьи, а Лео всегда будет верить в свою семью. - Хорошо, - он прижимает её к себе, благодарный за её тепло. Есть вещи и похуже, чем вера, которые могли бы заполнить его пустую душу.

***

Путь до его комнаты мучителен, но Донни стискивает зубы и не торопится. Он договаривается с собой: сделай следующий шаг, а следующий можешь отложить. Два шага подряд, и ты можешь опереться о стену на тридцать секунд. Ему требуется целых десять минут, чтобы дойти до ямы, и ему приходится остановиться и подождать, пока ноги перестанут дрожать. Он почти жалеет, что не принял помощь Майки, но это означало бы, что ему придётся терпеть его суету, а сейчас ему хочется только одного — побыть одному. Всё вокруг холодное, в голове — ветер. — Донни? — доносится до него голос Эйприл из-за двери ванной. Не совсем одному, — шепчет лукавый голос у него в голове. Он медленно оборачивается, стараясь скрыть гримасу боли, и смотрит на неё с самой широкой улыбкой, на какую только способен. Её вид пронзает его: босые ноги, мокрые растрёпанные волосы, красные глаза. Она прекрасна, а он всё ещё потерян, всё ещё томится. Ему никогда не будет достаточно её. - Помочь? — спрашивает она. Когда он замолкает, она наклоняет голову, и её волосы рассыпаются по плечам. - Пожалуйста. Ему ничего не остаётся, кроме как кивнуть. Эйприл молча пересекает комнату, бросает быстрый взгляд на Кейси и Рафа, которые развалились на диване, и проскальзывает под руку Донни. Он старается не давить на её больное плечо, но она опускает его руку вниз. - Комната или лаборатория? Он колеблется. Его комната ближе, но в лаборатории — безопаснее. Не то чтобы он не мечтал об Эйприл в лаборатории, но именно в комнате он даёт волю своим мыслям. Именно там он позволяет себе надеяться. - Комната, — решает за него Эйприл и ведёт его по коридору. Она останавливается, когда он морщится, гладит его руку и панцирь и идёт медленнее, когда они снова начинают двигаться. Дойдя до его двери, она толкает её бедром и подводит его к футону. Донни не может сдержать стон облегчения, когда наконец-то ложится на панцирь, снимая нагрузку с ног, и не сразу замечает, как руки Эйприл скользят по его ногам и пластрону. — Эйприл? — его голос едва заметно дрожит, когда она проводит пальцами по его коленям. - Просто проверяю, как наложены повязки, — бормочет она. - Майки их перевязал? Донни кивает. Он натягивают одеяло до подбородка и пытается разглядеть её лицо в темноте. Слабый свет из коридора падает на её волосы и щёку, но это всё, что он может разглядеть. Без этого света он бы решил, что она ему мерещится, даже после того, как она наклоняется и целует его в лоб. — Останься, — выпаливает он. Он бы не смог остановиться, даже если бы попытался, ему всё ещё холодно, но руки Эйприл тёплые, и на это он надеется больше всего. Эйприл проводит большим пальцем по его щеке, прямо под краем маски, а затем шуршит одеялом, забираясь под него. Они почти не соприкасаются, но он чувствует её запах и тепло, исходящее от её распаренной после душа кожи. Этого почти достаточно. Почти. Достаточно того, что она поворачивается на бок и кладёт голову ему на незабинтованное плечо, и её тепло становится его теплом.

***

- Наконец-то, — вздыхает Раф, наблюдая, как Эйприл помогает Донни войти в его комнату. Кейси сонно ворчит на него и переворачивается на спину. - Похоже, у них что-то получается. - Им понадобилось всего десять лет, — бормочет Кейси. Раф хихикает и откидывается на спинку дивана. Он мог бы стащить Кейси с дивана и унести в свою комнату, но для этого нужно пошевелиться, а ему и так комфортно, ведь Кейси занимает большую часть его поля зрения, и он знает, что его семья в целости и сохранности. В логове почти тихо, но если прислушаться, по-настоящему прислушаться, то можно услышать их дыхание. Кейси водит рукой по краю его пластрона. - Хватит думать, — говорит он. — Пора спать. Сон — это здорово. Несколько часов, чтобы забыть о том, что произошло, и о том, что ещё предстоит. Но сначала... Он наклоняется и целует его.

***

Лео опускается на колени рядом со своим сэнсэем. Нет, теперь это не его сэнсэй. Его отец. Комната наполнена голубым дымом, а воздух пропитан благовониями. - Я не знаю, что делать, — говорит он. - Я не... Отец кладёт руку ему на затылок, и Лео на мгновение забывает, что он ниндзя, воин, лидер, и наслаждается тем, что он просто сын. Восходит солнце, но его никто не видит, потому что небо серое и затянуто облаками. Между зданиями дует холодный ветер, и вдалеке раздаются первые раскаты грома. Пока семья спит, начинается дождь.