Calm down, go down

Пока снаружи на город медленно опускается вечер, в небольшой комнате студенческого общежития царит рассеянный закатный свет, постепенно сменяющийся на мягкий полумрак, который разбавляют только два источника света — тёплая жёлтая лампочка над рабочим столом и почти такая же около кровати, в противоположном углу. Оттуда Ланга уже несколько часов наблюдает за тем, как Рэки определённо не делает своё домашнее задание. Потому что всё то время, пока он планомерно дописывает своё эссе с дедлайном через пару дней, Рэки беспокойно пытается только-только приступить к работе. Которую сдавать уже завтра. Потому что он затянул сроки до последнего, и теперь, разумеется, никак не мог достаточно собраться с мыслями и сделать хоть что-то. Поверх своего уже полностью законченного эссе Ланга может заниматься своим любимым занятием на свете, которое стоит намного выше даже скейтинга, — он может смотреть на Рэки. С кровати, где сам Хасегава располагается со своими тетрадями и бумагами по всей постели, он прекрасно видит немного сгорбленную и в то же время дико напряжённую спину друга, склонившегося над ноутбуком. Лицо Рэки почти не разглядеть, но Ланга и так знает, что с него уже полдня не сходят мрачная нахмуренность и постоянное раздражение. На самом деле вся неделя была тяжёлой. А то и не только эта неделя, если честно. По сути, сегодня первый вечер, когда Ланга смог полноценно остаться наедине со своим парнем за последние двенадцать дней. Да, он считал. Да, это немного жалко. Просто само собой так получалось, что у них остаётся всё меньше и меньше свободного времени: помимо обычных пар были дополнительные проекты, подготовка курсовых и нависающее над всем этим грядущая экзаменационная лихорадка. Плюс общение с одногруппниками и прочие внеучебные активности, в которых нельзя было не участвовать под страхом исключения из списка «нормальных студентов». Всё же разные направления подготовки и разные здания для занятий сильно ограничивали то время, что Ланга и Рэки могли проводить вместе. Если так посмотреть, то им оставались только обеды, молчаливое сидение после пар в библиотеке над домашкой и потом уже совсем поздние вечера, когда любой студент хочет только одно — отрубиться насмерть и не шевелить даже пальцем вплоть до громоподобного звонка будильника, который наутро поднимет невыспавшееся безвольное тело на новый учебный день, как некромант поднимает умертвие из могилы. Какие уж тут отношения. Но они правда пытаются. В первую очередь, потому что их некогда крепкая дружба, зародившаяся в старшей школе, со временем, через ступень «о да, мы определённо полноценно встречаемся», эволюционировала в то, что Мия с закатыванием глаз называл «до омерзения милым видом созависимости». И сейчас эта «созависимость» сказывается на них в самом плохом смысле. В том смысле, что стоило им всего лишь с десяток дней не проводить долгие общие вечера в комнате кого-то одного из них — и Ланга уже начинал чувствовать, как мир вокруг него понемногу распадается и начинает давить ему на виски, а мышцы на лице забывают, как вообще должна ощущаться собственная настоящая, а не фальшивая улыбка. Кажется, у Рэки тоже проявлялось нечто подобное — он становится раздражительным, почти озлобленным, и вместе с этим явно не высыпается куда как больше обычного. Удача, что в таком состоянии он не нарвался на какой-нибудь неприятный спор с бесящим душным преподавателем. В общем, их ни в коем случае нельзя было разделять надолго. Однако вот даже сейчас — они впервые за всё это время по-нормальному вместе. И что они делают? Они делают домашку. В течение как минимум двух часов, при этом почти не разговаривая. Когда Ланга радовался поступлению в один вуз вместе с Рэки, он немного не так представлял себе их будущую жизнь, да и первый курс дался им куда проще, чем то, что есть теперь, на втором. Но и так… Хасегава признаёт, что даже молчаливое время вместе помогает ему дышать легче. Полноценнее. Ему достаточно абсолютно всего, что Рэки может ему дать. Разве что он хотел бы убрать это лишнее напряжение с его плеч и неуловимые разочарованные складки из уголков рта — что угодно, чтобы Кян снова стал похож на то позитивное неугасающее солнце, которым он был во время последних каникул дома, когда смог уболтать Каору на дружескую гонку и в итоге прийти к финишу всего на пару секунд позже Черри. Рэки тогда сиял так ярко, что Ланге пришлось зажмуриться и уткнуться в его плечо, пока он его победно обнимал. И не важно, что Рэки пришёл вторым, суть победы была совсем не в этом. — Ты пялишься, — прерывает его воспоминания знакомый до малейших обертонов голос. Встрепенувшись от одного его звука, Ланга чувствует, как уголки губ сами собой растягиваются. И он не сдерживается, позволяя себе это веселье. Не подумав, Хасегава с улыбкой рефлекторно поддевает друга в их привычной манере: — Тебе это нравится. Вот только Рэки не отвечает на это так же весело. Он мгновенно словно напрягается ещё больше — хотя куда уж хуже — и сжимает челюсти так сильно, что Ланге кажется, что об их заострившуюся линию можно порезаться. Выглядит так, будто Рэки удерживается от чего-то ужасного, что так и вертится у него на языке. — Н-не сейчас, — свистяще выдыхает он, и до Ланги запоздало доходит. Сейчас не время для шуток. Настроение не то. Поэтому хорошо, что в арсенале Хасегавы куда больше оружия, верно? Прождав достаточно, чтобы последние звуки слов Рэки осели по углам комнаты и растворились в тишине, Ланга откладывает свою работу в сторону, шурша бумагой, но стараясь делать это как можно глуше. Он ни секунды не колеблется и не сомневается в своих действиях, но всё должно быть проделано аккуратно. Переложив тетради на прикроватную тумбочку, Хасегава в два шага плавно, но уверенно оказывается уже за спиной по-прежнему пристально читающего что-то в ноутбуке Рэки. Тот делает вид, будто ничего не замечает, хотя Ланга попросту знает, что если бы его парень был собакой (сиба-ину, определённо), то его пушистые рыжие ушки были бы бдительно развёрнуты назад, в сторону Хасегавы. Вместо всех утешительных слов, которые тут можно было бы сказать, Ланга просто опускает ладони на горбящиеся плечи Рэки. Он немного растирает грубую ткань его футболки, пытаясь прочувствовать кожу под ней, а потом грамотно надавливает подушечками пальцев на самые жёсткие места в соединении шеи и плеч, из-за чего Кян вместе с резким выдохом распрямляется. Ланге даже кажется, что в этот момент может услышать мелкие щелчки в его перегруженном позвоночнике, но Рэки так внезапно доверчиво и самозабвенно подаётся назад к его рукам, что он тут же забывает обо всём остальном. И на самом деле Ланга не ждёт каких-то извинений или чего-то типа того — он всего лишь хочет, чтобы Рэки стало хорошо. Будто прочитав его мысли, тот откидывает голову назад и упирается макушкой Ланге куда-то под грудную клетку. — Чёрт, прости, — с искренней виной произносит Рэки. — Этот проект меня убьёт. Я так устал и не выспался, что мне кажется, что я уже могу пробовать звуки и цвета на вкус. От очередного правильного надавливания на перетянутую мышцу у основания шеи Кян почти закатывает глаза и выдыхает протяжное «м-м-м», и лишь тогда Ланга снова вспоминает, каково это — полноценно улыбаться. — Это всё точно от кофе. На столе Рэки и правда есть парочка новых тёмных кругов по форме его любимой кружки — подарка Нанджо на поступление в универ — однако сам он несогласно морщится и вслепую тянется рукой назад, чтобы самому коснуться Ланги. В итоге его пальцы цепляются накрепко за рукав Хасегавы и тянут ближе к себе. — Ты, кстати, на вкус был бы как лавандовое мороженое. Такой же неповторимый, успокаивающий и приятный. А ещё мой любимый. Кстати, спасибо, что терпишь меня, даже когда я в таком состоянии. Ланга прячет совсем уж постыдно широкую улыбку и зарождающийся на щеках румянец в волосах своего парня и глубоко дышит запахом его кокосового шампуня, взъерошив тёмно-рыжие пряди носом. Рэки умудряется его смутить, даже неся малосвязный полусонный бред. На секунду всё кажется идеальным. Но потом пальцы Рэки на рукаве Ланги расцепляются и вместо этого возвращаются к тачпаду ноута. Давят на кнопки клавиатуры чуть более резко, чем стоило бы. Сжимаются так сильно, что костяшки очерчиваются слишком чётко и бумажно белеют от напряжения. Ланга не может это так оставить. Когда он видит, что Рэки настолько плохо, он просто обязан что-нибудь предпринять. Он склоняется ближе к Кяну, почти укладывая свою голову на его левое плечо, а руки, прежде разминавшие его плечи и лопатки, спускаются теперь по груди ниже, рассеянно поглаживая всё, до чего могут дотянуться. — Ты сходишь с ума, Рэки. Давай помогу, — предлагает Ланга, по-кошачьи потираясь своей щекой о его. — Хах, не уверен, что тогда смогу вообще работать, — посмеивается Рэки. — Ты на самом деле очень отвлекающий, Ланга. Голос у Рэки ласковый, даже немного шутливый, но ему не хватает привычной мягкости, вместо неё под всем этим — какая-то тяжёлая, неподъёмная усталость. Ланга продаст душу за возможность разделить этот груз с ним. — Мы просто не проверяли. Дыхание Рэки на мгновение замирает. Всего на мгновение, но этого ему хватает, чтобы в полной мере понять всю суть неозвученного предложения Ланги и тут же развернуться к нему лицом и серьёзно заглянуть в глаза. — Ты правда хочешь это сделать сейчас? — Мы немного отдалились в последнее время, — слегка отводит взгляд в сторону Ланга, потому что признавать это правда больно. — Я хочу быть ближе к тебе. И хочу, чтобы тебе стало лучше. Он не уверен, что именно, но что-то из этого точно производит впечатление на Рэки. Кян непроизвольно приоткрывает рот, однако от него не доносится ни звука и он только рассеянно проводит языком по нижней губе, будто попросту не может подобрать слов. Всё это время — несколько неописуемо долгих секунд — он не может оторвать какого-то заворожённого взгляда от лица Ланги. Наконец Рэки сглатывает и сосредотачивается. — О, да. Да, хорошо. Подожди секунду, я сейчас… Внезапно он уже суетится, подскакивает с места, оставляя Лангу озадаченно опираться на спинку его кресла и наблюдать за хаотичными действиями парня. И пусть гордыня как таковая для Хасегавы довольно далёкая и чуждая концепция, но даже так всё равно что-то у него в груди довольно раздувается и занимает всё больше пространства, надавливая на сердце, когда он понимает, что одни только его слова смогли оторвать Рэки от ноутбука, за которым он беспрерывно провёл последние несколько часов, едва ли моргая вообще. Чувствовать себя настолько особенным это… приятно. В процессе Рэки осторожно отпихивает Лангу в сторону, чтобы немного подвинуть коврик, на котором стоит кресло (без него студенты из комнаты этажом ниже жалуются на шум от колёсиков, когда Рэки опять дописывает что-то около двух часов ночи, потому что стены, полы и потолки в общаге всё же одинаково картонные), а потом без жалости кидает поверх этого коврика подушку с кровати. На вопросительный взгляд Ланги он только пожимает плечами, говоря что-то вроде: «Постираю всё потом, какая разница». В конце концов Рэки взмахивает рукой в сторону заново обустроенного угла, где теперь перед креслом на выдвинутой части ковра лежит мягкая подушка. Очевидно, что и для кого здесь есть. Всё это похоже на неловкое приглашение. Рэки отчаянно пытается не краснеть от смущения, но Ланга всё равно видит кончики его ушей, такие алые, что ещё немного — и они засветятся в полумраке не хуже настольной лампы. Боже, он так любит этого человека. Готовый буквально поклонятся этой любви вечность, Ланга опускается на колени, ни на секунду не отводя глаз от Рэки и надеясь, что тот сможет понять всё по одному его взгляду. В конце концов, именно Рэки всегда мог читать Лангу лучше него самого, даже когда он не справлялся с тем, чтобы найти нужные вербальные выражения. Как и сейчас, когда без лишних слов Хасегава устраивается на подготовленной для него подушке, упирая колени достаточно надёжно, чтобы почти не напрягать мышцы. Хотя он достаточно высокий, но в пространстве между рабочим столом Рэки и его креслом как раз достаточно места, чтобы Ланга не врезался в столешницу макушкой и не сгибался слишком уж неудобно. Подходящее место для него. Идеальное. Рэки, кажется, немного задерживает дыхание, когда садится тоже, почти так же, как сидел и работал до этого. Вот только теперь всё его внимание принадлежит парню между его раздвинутых ног, и больше он ни на что не отвлекается. Ланга считает это самой лестной безусловной похвалой в свой адрес. Не задумываясь, он укладывает руки поверх бёдер Рэки, где от кожи его отделяет только тонкая ткань тёмных шортов, которые он снимет уже очень скоро. А пока Хасегава оставляет лёгкий благодарный поцелуй на правом колене своего парня, ненадолго прижимаясь к нему тёплыми губами. Сверху из-за этого звучит резкий вздох, а тело пронзает тонкая дрожь. Когда Ланга поднимает взгляд, Рэки по-прежнему не отводит от него взгляд. Его горящие янтарные глаза отражают так много ярких эмоций, что более хладнокровный Ланга теряется в них на мгновение, как в бушующем шторме посреди океана, и ему нужно время, чтобы всплыть и сосредоточиться на чём-то одном. Или хотя бы на нескольких вещах. Рэки всё ещё выглядит таким искренне удивлённым и восхищённым, у Ланги невольно перехватывает дыхание. А это ведь он ещё даже ничего не сделал. Всё только впереди. Заново обретая тот же успокаивающий ритм поглаживаний, какой он прежде чертил на плечах Рэки, Ланга теперь почти медитативно массирует внешнюю поверхность его бёдер. — Можешь не обращать на меня внимания. — Не думаю, что я хоть когда-нибудь смогу по-настоящему игнорировать тебя, Ланга, — отчасти нервно посмеивается Рэки, но это самое близкое к его обычной искренней улыбке, что Ланга видел за последние две недели. — И не бойся прерывать всё, если тебе станет даже немного некомфортно, хорошо? И я тоже обязательно скажу, если что-то будет не так. Обещаю. Как и всегда, Кян обгоняет Лангу с тем, что он хочет сказать, и заранее отвечает на так и не произнесённые вслух вопросы. Больше ни с кем рядом он не чувствует себя настолько замеченным, важным, услышанным. От всех этих распирающих изнутри нежных чувств у Хасегавы немного побаливают грудная клетка и рёбра. Самая приятная боль в его жизни. Повинуясь глубокому и неумолимому внутреннему желанию, Ланга не торопится. Он продолжает рассыпать медленные, томные поцелуи по всей той коже Рэки, что ему доступна, пока его руки и дальше гладят, ощупывают, массируют такие же перенапряжённые мышцы и натянутые связки. Видимо, это достаточно отвлекает Рэки, что он вскоре всё же возвращается к заданию на своём ноутбуке и больше не смотрит на Лангу. От этого он почему-то чувствует только большее желание угодить и сделать телу своего парня хорошо. О, его тело. Вообще, они вместе ходят в спортзал кампуса. Да и скейт-парк неподалёку есть — конечно, ничто тут и в подмётки не годится дикому, сложному и причудливо структурированному великолепию «S», однако тем не менее это помогает поддерживать хорошую общую форму, чтобы не лажать потом дома. И если о собственном теле Ланга почти никогда не задумывался, то вот о теле Рэки… …Боже. Он думал слишком много. Смотрел слишком долго. И определённо не мог остановиться в прикосновениях. Если со временем Ланга стал немного помешанным на подтянутой и сильной, но при этом не потерявшей мягкость фигуре Рэки, то никто не посмел бы его винить. Рэки принадлежит Ланге в той же степени, в которой Ланга принадлежит ему. То есть абсолютно. Все эти острые колени, перекатывающиеся натренированные мышцы и всегда тёплая бархатная кожа в самых уязвимых местах — всё это его. Так же постепенно, как и со всем до этого, Ланга подбирается к поясу шортов Рэки, проникает под футболку и ласково поцарапывает короткими ногтями места по сторонам от его пресса. Это точно не больно, просто ненавязчиво, как напоминание, и в награду за это Ланга получает ещё один дрожащий вздох, который прерывается, когда такой понимающий Рэки приподнимается, напрягая ноги, чтобы Хасегава мог стянуть с него лишние слои ткани. В этом нет ничего слишком изящного или особенного, но Ланга всё равно чувствует, как его рот заполняется слюной. Он уже далеко не первый раз на коленях перед своим парнем, и даже не впервые они делают нечто подобное, но призрачная новизна и свежесть всё ещё витает где-то в воздухе вокруг них. Приятное ощущение, заставляющее сердце колотиться чуть быстрее и разгонять это тягуче-медовое состояние по всему телу активнее, чтобы беззвучно звенело в одной тональности, как туго натянутая струна. Рэки на самом деле не особо возбуждён в данный момент, и так и должно быть — то, что они сейчас делают, это не совсем про секс. Скорее про близость, ту самую, о которой говорил Ланга, когда изначально предлагал всё это. И поэтому же совершенно нет того бешеного чувства срочности, которое иногда неистово гонит их вперёд наперегонки с адреналином, умалишённо кипя в крови. Сейчас это что-то другое, и Ланга тянет это густое чувство так долго, как только может, чтобы распробовать получше. Стянув шорты и боксеры Рэки ниже икр, он продолжает выцеловывать его бёдра со внутренней стороны, только теперь к губам добавляются нежно прихватывающие кожу зубы и горячий медленный язык, сразу же зализывающий все эти осторожные любовные отметины. Золотистая кожа Рэки здесь бледнее, чем на всём остальном теле, и она совсем лишена случайных шрамов, что вызывает у Ланги такое смутное удовлетворение, от которого он готов заурчать в глубине горла. Возможно, однажды он разберётся, что именно и почему чувствует, но пока ему это просто нравится, каждый раз. Немного поудобнее переместившись, он протягивает руки к пояснице своего Рэки и тянет его ближе к себе, придвигая к краю кресла, чтобы наконец спустя всё это время перейти к главному. При этом он неприметно поглядывает снизу вверх на парня. Тот свободно поддаётся на манипуляции Ланги, даже помогает, но не считая этого — выглядит так, словно его едва ли трогает происходящее. Глупости он говорил про то, что никогда не сможет игнорировать Хасегаву. Сейчас ровный взгляд Рэки не отрывался от экрана на столе, и его волнение выдавали лишь разве что слегка учащённое от действий внизу дыхание, чуть сильнее нужного сжатые пальцы одной руки на краю столешницы и заострённая линия подбородка, напряжение в которой заметить мог разве что до мелочей знающий его всего Ланга. Не отводя от Рэки взгляда, он приближается и, слабо обхватив ладонью, сначала выдыхает поток тёплого воздуха на спокойный мягкий член Кяна. Потом дразнящего касается языком кончика, капая избытком лишней слюны. А потом легко принимает сразу почти наполовину, расслабляя челюсть и сосредоточившись на том, чтобы надёжно прикрыть зубы. Ланга может поклясться, что слышит скрип дерева над собой и резкий, сипящий и задавленный звук из чужого горла. Но всё это уже где-то там, далеко и недостижимо, в другой вселенной. Потому что в этой от одного только хорошо знакомого веса на языке и низкого, ритмичного пульса чужого сердцебиения, прижатого теперь к нижней губе Ланги, его уносит почти мгновенно. Сознание словно бы со всех сторон обступает смутный белый шум, зрение размывается по краям, а по всему телу прокатывается волна приятного, слегка покалывающего онемения, сменяющегося на невесомость. Хасегава с готовностью ныряет в это знакомое ощущение, не оглядываясь назад. Огромный, шумный и давящий мир, мучавший его прежде, тут же стремительно сужается, попросту отключается, моргнув помехами на прощание, и остаётся так мало вещей, на которых стоит по-настоящему сосредотачиваться. Ланга не отмечает, в какой именно момент прикрывает глаза, но это и не главное — тактильность становится его единственным якорем. Он чувствует жестковатую обивку кресла под своим подбородком. Голова безвольно склоняется набок — и вся правая часть лица погружается в бархатное и горячее ощущение внутренней части бедра Рэки. Кожа здесь нежная и мягкая до безумия, одурманивающая своим гостеприимством только для него одного, и Ланга хочет остаться здесь навечно. Возможно, так и есть: всё превращается в бесконечность, проходящую мимо. Мысли теперь текут лениво, неопределённо — то ли целые часы, то ли всего секунды. Никто никуда не торопит. Теряется само время. Слух заполняет равномерный, убаюкивающий белый шум, и чем больше Ланга в него вслушивается, тем больше он вводит его в состояние похожее на глубокий гипнотический транс. На границе сознания мелькают отдельные разрозненные ощущения: запах чистоты, мыла и мускуса после недавнего душа, горьковато-солёный привкус предэякулята, мягкий давящий вес на языке, растяжение и слабая боль в челюсти, смутные звуки где-то далеко наверху. Все их Ланга легко игнорирует, едва отмечая. Его разум дрейфует где-то в местах, в которых он может оказаться только так, только благодаря Рэки и их взаимному абсолютному доверию друг к другу. Ланга может коротать так в своей идеальной неподвижности часы, целые дни. Он не хочет возвращаться в нормальную реальность отсюда, где всё просто, понятно и спокойно. В какой-то момент что-то новое добавляется к ощущениям — это давление. И тепло. И ласка. Рука - Рэки - гладит его по голове, зарывается пальцами в волосы, прочёсывает мелкие пряди снова и снова, вперёд-назад, сильнее и слабее. Так приятно и медитативно. Это хорошо. Это похвала. Значит, Ланга находится именно там, где должен. Он справляется, он приносит удовольствие, он делает всё правильно. Он полезен. Его достаточно. Больше ему ничего не нужно. Это всё, о чём он когда-либо мог мечтать. Поглаживания по волосам не прекращаются, и Ланга растворяется в них, в этих всепоглощающих ощущениях покоя и порядка, пока время продолжает растягиваться вокруг него в тихую и свободную от любых ограничений бесконечность, на волнах которой уплывает его сознание, больше не держась за границы тела. … Рэки не уверен, что он вообще способен работать в своём состоянии. Жизнь на расстоянии от Ланги — это ад. Буквально. Рэки физически чувствует, как его мозг грызут бесчисленные демоны, заставляя беспокоиться, ёрзать и дёргаться. Ощущение такое, будто даже в моменты, которые должны быть совершенно спокойными, кто-то постоянно оставляет его внутренний мотор на безостановочном холостом ходу. Это ужасно, это не даёт ему остановиться. Рэки чувствует себя избитой и замученной белкой в колесе с облезшим мехом и поникшим хвостом. Двенадцать дней — да, он считал, а как иначе — Рэки горит беспрерывно, днём и ночью, едва ли умудряясь не забывать спать, есть и делать хоть что-то полезное по учёбе. Ему сложно концентрироваться, сложно замедляться достаточно, чтобы сидеть нормально на протяжении всех пар и не сходить при этом с ума внутри своей черепной коробки. Нет, он старается. Правда старается. Прилагает все возможные усилия. Просто у него не выходит. Всего мира вокруг недостаточно, Рэки нужно больше, хотя он даже не может сказать, чего конкретно больше, просто больше. Чтобы его голова наконец получила своё и замолчала. Чтобы он впервые за всё это время смог услышать подлинную тишину без лихорадочной потребности её тут же хоть чем-то заполнить, чем угодно, лишь бы было. Только Ланга знает, что с ним не так. Знает, что ему нужно. Только он и может это дать. Рэки не уверен, как именно он доживает. Его мозг слишком несётся вперёд, слишком бежит, слишком торопится — первый момент, который Рэки осознаёт в правильной, нормальной скорости, это когда руки Ланги сзади опускаются на его плечи. Их давление, тепло, лёгкая боль в разминаемых ими мышцах — все они привязывают его к земле. Рэки уверен, что от этого ощущения он дрожит и плавится, как пластилин. Он пытается сделать то, что не удавалось ему последние почти две недели, — расслабиться и дышать. Почти получается. Почти. Это уже лучше, чем то, что было, в любом случае. Чем больше у него точек контакта с Лангой, тем ему легче, и вес головы его парня на плече тоже заземляет, нагружает именно в той степени, которая нужна мятущемуся в беспокойстве разуму, чтобы прийти в себя. А потом Ланга не-высказывает своё осторожное предложение. Рэки готов поклясться, что в тот же момент внутри его черепной коробки разносится пронзительный визг тормозов. Он оглушает. И на пару секунд приостанавливает любые мысли. Прежде чем те разгоняются снова — уже совсем в другом направлении. Более деятельном, продуктивном и полезном. Удостовериться, что они говорят об одном и том же. Убедиться, что Ланга уверен, что это полностью взвешенное решение. Потом подготовить всё так, чтобы им было удобно. Рэки знает меры своей ответственности, и он готов следовать им с максимальной самоотдачей. Потому что Хасегава заслуживает целый мир. Рэки рад предоставить ему из всего этого хотя бы то, что есть у него самого. Вид Ланги на коленях перед ним — всё ещё самое прекрасное, что Кян видел в своей жизни. Вообще, ему не слишком нравится вся эта идея с подчинением и контролем в полном их виде, но они уже обсуждали это и пришли к своим чётким границам и пределам, поэтому всё в порядке. Никто из них никогда не сделает то, на что не согласен второй, и всё это похоже на лучший компромисс на свете. Ничто из этого не отменяет того, как чертовски красиво выглядит Ланга, когда вот таким уверенным и спокойным опускается на колени перед бесконечно тревожащимся Рэки. Когда с ощутимой медитативной размеренностью касается его тела, одними только этими прикосновениями уже заставляя переключить внимание, сосредоточиться на чём-то одном, прочном и надёжном. Рэки уже чувствует, как у него самого учащается дыхание и заходится сердце. А ведь Ланга ещё ничего не сделал. Даже когда он через силу отводит взгляд, всё равно остаётся впечатление, что на внутренней стороне его век выжжена теперь картина сосредоточенного Ланги с этим мягким, уникальным выражением лица, которое бывает у него только рядом с Рэки. Для него. Ради него. Это чувство принадлежности и уверенной собственности успокаивает что-то перманентно тревожное внутри Рэки. Притупляет остроту его нервозности и только крепче привязывает к реальности, без этого невыносимого, торопливого желания неугомонно сорваться с места. И Ланга явно хочет усыпить его бдительность, растянуть время, и Рэки совсем не против, но… Ему правда надо доделать проект. Его сдавать самому сварливому на свете преподу уже примерно через — ну да, всего часов через девять. Прокрастинация планомерно обгладывала его мозги прежде, Кян не мог нормально сфокусироваться на задаче, и это сильно мешало. Однако сейчас, здесь, с Лангой, который держит его так крепко и заземляюще, массирует так вдумчиво и умиротворяюще… Возможно, у Рэки появляется парочка новых идей. И чуть большее желание творить пополам с мотивацией закончить эту проклятую работу поскорее. Успевший потемнеть от отсутствия действий экран ноутбука снова оживает. Там маячит полупустой лист документа, едва ли изменившийся за последние полтора часа. Но впервые за всё это время Кян чувствует, что может сделать с этим что-то по-настоящему осмысленное. Эта мотивация не теряется даже тогда, когда Ланга наконец стягивает с Рэки совершенно неуместные теперь шорты и нижнее бельё, а затем… боже… Рэки никогда не устанет от этого ощущения. Перед глазами темнеет от стремительного удовольствия, обжигающего позвоночник, когда его член со всех сторон окутывает ослепляюще интенсивный жар. Кулаки сжимаются против воли, а ногти царапают столешницу с коротким скрежещущим звуком — зато он легко заглушает полустон, вырвавшийся из горла Рэки от резкого прилива удовольствия. Ланга берёт его даже не полностью, и его губы почти не напряжены — однако Рэки всё равно хватает, чтобы какое-то время пытаться восстановить дыхание, крепко зажмурив глаза. Под веками мельтешат радужные круги, пока он пытается пережить мягкое давление чужой щеки на своём бедре, горячее и полностью мокрое от слюны ощущение рта вокруг своего члена, слегка шершавое прикосновение языка вдоль нижней части, почти без движения, однако ровно с тем уровнем нажима, который заставляет Рэки сходить с ума. Это много. Возбуждает так, что приходится приложить усилия, чтобы не превратить это в нечто большее и остаться в рамках того, что они обговорили. Это не минет, даже не то чтобы полноценный секс — что-то совсем иное, но точно не хуже. Даже объяснить сложно. Одно Кян знает точно — он мог бы провести так всю эту ночь, вообще весь день: просто Ланга между его ног, его тёплый рот, эти остекленевшие глаза и всё то огромное доверие, которые они разделяют каждый раз, когда оказываются в таком положении. Ощущение умопомрачительное. Рэки чувствует, как оно его отвлекает, без сомнений, но в то же время и парадоксально помогает. Забирает его лишнюю энергию, которая раньше не позволяла ему сидеть ровно и делать свою работу. Всё вдруг становится таким понятным и простым. Будто кто-то протёр тканью старый фотоаппаратный объектив, и тот наконец начал снимать мир вокруг без пыльного размытия. Настоящее просветление. Но прежде чем полностью уйти в работу и — Рэки проверяет часы — постараться хотя бы примерно уложиться до совсем уж глубокой ночи, он должен сделать ещё кое-что, о чём просит его сердце. Совершенно не думая, Рэки опускает руку, чтобы положить её на голову Ланги. Похвалить. Поблагодарить его за всё, что он делает, выразить это так, чтобы он понял даже в таком едва ли сознательном состоянии, в которое погружается каждый раз, когда оказывается перед Рэки на коленях. Это ещё один их способ сказать «я люблю тебя» без слов. Один из многих, вообще-то. Судя по длинному выдоху Ланги, согревшему часть лобка Рэки, он если и не понимает, то как минимум догадывается. Или уже давно знает. Лишь после этого Рэки возвращается к — успевшему снова потемнеть — экрану ноутбука. Вот только печатает он всего одной рукой. Потому что вторая так и остаётся в волосах Ланги, рефлекторно ероша и почёсывая, немного оттягивая и возвращая назад, но главное — ни за что не отпуская и привязывая к себе только больше. … Когда Рэки наконец сохраняет последние правки и все необходимые копии на нескольких носителях (на всякий случай), время уже за полночь. Самое время для студента начинать думать, а не пора ли ложиться спать, если завтра хочется успеть на раннюю пару. Рэки как раз должен так и сделать, если он не хочет, чтобы все его труды последних часов пропали зря завтра на первом же занятии. И да… Ланга за всё это время едва ли сдвинулся с места. Он лишь немного сильнее навалился грудью и головой на Рэки и почти наверняка уснул даже в таком не самом удобном положении. Для ученика второго курса это, конечно, неудивительно — засыпать в любой ситуации, но Рэки всё равно испытывает какое-то труднообъяснимое умиление, которое словно мягкой лапкой бьёт его в сердце. Наверное, странно считать человека, уснувшего с твоим членом во рту, милым, но плевать. Просто плевать. Ланга может быть всем и сразу, по крайней мере в глазах Кяна так точно. Закрыв крышку ноута, Рэки наконец возвращает всё своё внимание Хасегаве и только ему. Он даже настольную лампу выключать не хочет. И двигаться с места тоже не хочет. На минуту Рэки посещает идея поспать прямо так — в кресле и без движения всю ночь. Однако мысль о боли в шее и спине до обидного быстро разрушает эту несбыточную мечту. Но как бы там ни было — всё это время Рэки смотрит на Лангу. Рука продолжает приглаживать и снова лохматить платиново-голубые волосы в гипнотизирующем ритме. Не отдавая себе отчёта, Кян немного сдвигает ладонь и сжимает пальцы чуть сильнее, ровно настолько, чтобы потянуть и посмотреть на лицо Ланги полностью. Прекрасен. Хасегава из тех людей, которые много думают и мало говорят, и хотя за время общения с Рэки он сильно раскрепостился, но часть этого всё ещё остаётся. Рэки знает, как много он переживает внутри и как мало из этого показывает миру. Поэтому такое выражение его лица — расслабленное, разглаженное, блаженно отсутствующее — это такая большая редкость и такое огромное сокровище. Правда, если бы Рэки мог, он держал бы своего Лангу в таком состоянии вечность. Никакого беспокойства, никаких тревог — ни для одного из них — только мир и глубокое, неисчерпаемое удовольствие, низко гудящее где-то глубоко в костях. Как завороженный, Рэки продолжает понемногу играть с таким Лангой. Безболезненно он перехватывает его пряди, понемногу двигая голову и вместе с тем вздрагивая и сглатывая собственное шипение, когда головка члена упирается в твёрдый и ребристый рельеф нёба. Это грязно. Очень. Кажется, кресло придётся потом оттирать от всей натёкшей слюны, но сейчас сложно найти в мире вещь, о которой Рэки беспокоился бы меньше. Он полностью поглощён тем, как безвольно и плавно поддаётся на его манипуляции дремлющий Ланга, как свободно и беспорядочно спадают его волосы, которые Рэки постоянно приходится зачёсывать в правильную сторону. Репетативное занятие. А ещё у Ланги немного приоткрываются глаза — но он точно ничего не видит и не приходит в себя до конца. Расширенные, остекленевшие, поплывшие от лёгкого сабспейса зрачки — то, к чему Рэки питает совершенно особенную трепетную любовь. Да, обычно людей не стоит оставлять засыпать, не выводя из сабспейса, но для Рэки каждый такой раз значит лишь то, что Ланге нужно больше его любви и заботы. Он и так постоянно фоново сосредоточен на Хасегаве, но в такие моменты особенно. Рэки готов оберегать его до бесконечности, и как раз теперь он может это проявить в полной мере. Никакого лишнего шума. Никаких резких движений или неаккуратности, вообще. Только внимание, ласка и нежность, которые Ланга заслуживает, ведь он сам заботится о Рэки так, что тот хочет вернуть ему всё в десятикратном размере. И делает это. Например, как сейчас. Пока одна рука остаётся в волосах, проглаживая теперь куда осмысленнее, втираясь в кожу головы, вторая в то же время прикасается кончиками пальцев к контуру лица. Рэки обводит линии черт Ланги и в конце концов ощутимо и надёжно прижимает ладонь к его щеке с лёгким, но уверенным давлением, водя кончиками пальцев туда-сюда. — Ланга. Пора спать. Давай, ты отлично справился, но нам надо лечь в кровать. Никаких резкостей и спешки, поэтому Рэки ждёт, пока Хасегава придёт в себя хотя бы частично и сможет отреагировать на его слова. Спокойный, тихий и ровный голос помогает весьма эффективно, поэтому он продолжает говорить нефильтрованные комплименты и похвалы, которые сами по себе срываются с языка и к тому же так нравятся Ланге в этом состоянии. — Ты был таким хорошим, так помог мне. Без тебя я бы ни за что не справился с этим проектом, спасибо тебе. Давай, милый, пора ложиться спать… Ланга что-то совершенно неразборчиво мычит в ответ, но Рэки не слышит — его продирает дрожью по всему позвоночнику снизу вверх от пронёсшейся по члену вибрации. Боже, он чувствительнее, чем мог о себе думать. Это точно стоит заканчивать прямо здесь и сейчас. — Всё в порядке, всё хорошо, нам просто надо… сделать так… С максимальной осторожностью, какую Рэки только может себе позволить, он вытягивает свой вновь слегка начавший твердеть член из рта Ланги и пытается натянуть обратно боксеры, параллельно с этим не отпуская одной руки от Ланги. Тот уязвимо хмурится с чем-то похожим на рассеянное разочарование и потерю, и Рэки слишком долго в задумчивости смотрит на его распухшие покрасневшие губы и сведённые вместе светлые брови. Когда Кян наконец немного отмирает и нагибается ближе к своему парню, то он обхватывает его влажный от слюны подбородок и с намерением проводит по его нижней губе большим пальцем — не дразнит, а предлагает. И Ланга с готовностью потерянного щенка принимает предложение — обхватывает палец обеими губами, лижет тёплым языком, заменяя печальное скуление на низкий гудящий звук довольства. А потом он открывает глаза. Всё такие же пронзительно голубые и слегка плывущие. Но уже с искрой осмысленности, за которую Рэки и хватается. — Ну же, милый. Ты так хорошо постарался, теперь ты заслуживаешь отдых. Позволь мне уложить тебя в постель, сейчас уже давно пора спать. Во взгляде Ланги мелькает узнавание. Он даже не совсем кусает, а скорее бережно придерживает палец Рэки своими зубами и губами, легко оглаживая кончиком языка. Это снова один из тех моментов, в которых хочется остаться жить навсегда. Лишь следующая секунда всё разрушает: всё более и более осознанный Ланга выныривает из своего собственного мирка, по большей части возвращается в обычную реальность, и это приносит свои минусы. Например, он болезненно морщится и механически трёт ладонью горло, наверняка сильно саднящее изнутри. На обеспокоенное предложение Рэки принести ему воды Ланга только отмахивается и рассеянно качает головой в отрицании. А ещё он после долгой неподвижности не может сам нормально встать на ноги и поэтому без слов тянет руки к Рэки, как делают это маленькие дети, просящиеся на ручки к старшим. Это не должно быть таким милым — однако это правда мило. Рэки даже не пытается скрыть свою слишком уж растроганную улыбку. В любом случае, Хасегава скорее всего не вспомнит ничего из этого назавтра, поэтому сейчас Кян может себе позволить быть сентиментальным даже больше обычного. Несмотря на то, что Ланга вообще-то тяжёлый, Рэки по факту почти переносит его на свою кровать. Тот держится за Рэки крепко, а лицом утыкается в его шею, дышит тепло, притираясь носом под ключицами, как большой нескладный кот. Рэки укладывает своего парня поверх еле как заправленного одеяла, на котором ещё несколько часов назад лежали все тетради и учебники Хасегавы. Теперь там лежал сам Ланга — расслабленный, уставший, нежный и невыносимо красивый. У Рэки снова тонко щемит сердце, и он сильнее сжимает ладонь Ланги в своей, прежде чем отпустить, — нужно собрать вещи на завтра, проверить расписание, удостовериться, что всё в конце концов готово к новому учебному дню… Он не успевает сделать и шага. Он всего лишь прерывает тактильный контакт и на секунду отворачивается — а Ланга уже просяще цепляется за подол его футболки и пытается притянуть обратно к себе. — Не уходи. Что-то не так с этим звучанием. И со смыслом тоже. Слишком отчаянно, будто Рэки может на самом деле его сейчас бросить или вроде того. Рэки не может. И никогда не сможет. Он только удивлённо смотрит и неуверенно тянет руку в ответ, чтобы убрать эту болезненность из взгляда Ланги, видеть которую ему невыносимо. — Я не… — Он не успевает закончить, Ланга вцепляется в его протянутую руку до розовых отметин-полумесяцев от ногтей и тащит ближе к себе, опрокидывая в кровать и тут же придавливая сверху, чтобы Рэки точно никуда не делся. Тот только посмеивается. — Оу, ладно! Я здесь, я никуда не ухожу, всё в порядке. Давай тогда спать, до будильника уже осталось не так много времени. Кян расслабляется, старается устроиться поудобнее под тяжёлым, подмявшим его себя Лангой, который сейчас не проявлял и капли своей обычной ловкой грации, а просто не двигался и вместе с этим заставлял не двигаться Рэки. Только кое-как спихнув его ближе к своему правому боку, Рэки услышал кусочек того, что Ланга приглушённо бормотал всё время после его слов. — …и вообще-то мне ко второй. Да уж, если и есть какие-то слова, которые студент может произнести в совершенно любом состоянии тела и разума, то это они. Рэки прячет свою чересчур влюблённую дурашливую улыбку в волосах на макушке Ланги. — Ну конечно. Я помню. Спи, Ланга. После этого Хасегава вырубается почти мгновенно, как по команде, а Рэки ещё какое-то время лежит так, не выпуская его из своих объятий и рассеянно поглаживая по спине, вслушиваясь в равномерное глубокое дыхание спящего. Собраться можно и завтра с утра. Будильники точно разбудят вовремя, и, хотя рука так и тянется их проверить, Рэки старается рационально успокоить свой перегруженный мозг. Всё под контролем. Ничего страшного не случится, если один вечер он позволит себе просто так заснуть. Переживания как-то резко теряют всякий смысл, когда в руках Рэки спит, отчасти придавливая его к кровати, любовь всей его жизни. Цепляясь за него пальцами и даже во сне нуждаясь в том, чтобы Кян был рядом и держал его так же крепко в ответ. Остальной мир попросту не имеет значения. Рэки засыпает со спокойным, затихшим сознанием, убаюканный сонным ритмом глубокого дыхания Ланги и его тёплым, заземляющим весом поверх себя. … Просыпаться Хасегаве сложно. Реальность как минимум трижды ускользает от него, отдаваясь только слабым и далёким эхом, прежде чем он наконец находит в себе силы по-настоящему открыть глаза и хоть как-то проморгаться. Распахнутое окно отвлекает звуками бодро живущего города снаружи, а солнечный свет заливает половину комнаты, слишком уж яркий и жизнерадостный для буднего дня. В кровати больше никого нет. Но прежде чем Ланга может начать слишком много думать об этом — он замечает и другие вещи. Его учебная сумка и неаккуратно выглядывающие из неё края всех тетрадей, которые он вчера так небрежно отодвинул. Полная чашка чая на тумбочке с ниточкой чайного пакетика сбоку. Под всем этим белый клочок бумаги, который одновременно придавливают и чашка, и лежащий рядом телефон Ланги, — очевидно, чтобы ветер из окна не сдул записку и она не потерялась где-то на полу. Это немного помогает Ланге бороться с иррациональным, но пронизывающим откуда-то изнутри чувством брошенности. На самом деле всё в порядке. Переживать не о чем. Он убеждает себя в этом снова и снова, едва разделяя сон и реальность. Первым делом он тянется к записке, в процессе преодолевая лёгкую боль в мышцах, которая напоминает ему о том, в каком именно неподвижном положении он провёл несколько часов перед сном. Собственное тело ощущается немного чужеродно, но вместе с саднящей челюстью это приятное чувство. Возвращает в реальность. Текст записки скачет торопливым почерком Рэки, который всё ещё намного лучше, чем любые иероглифы, выведенные рукой Ланги. «Доброе утро, спящий красавец <3 Я очень хотел бы остаться с тобой, но сегодня учебный день. С утра я немного опаздывал на пару (потому что кто-то учится с первой, спасибо), но всё равно постарался ничего не забыть. Забежал в твою комнату, притащил учебную одежду и там ещё книги по предметам, которые у тебя должны быть сегодня. Хорошо, что я помню твоё расписание, верно? О, и чай тебе заварил ещё. Он, конечно, скорее всего уже остыл, но тебе такое тоже нравится, так что наслаждайся Проверь время! Наверняка скоро начало твоей пары, и будь лучше меня, не опоздай на неё Увидимся за обедом, милый :)» Вообще, Рэки редко использует такие ласковые прозвища, любому из них предпочитая имя Ланги. По сути, все эти нежности оставались в итоге только для постели. Возможно, Рэки просто уже давно понял, как сильно они влияли на Лангу, и решил не дразнить его лишний раз в неудобные моменты дня. Тем не менее сейчас тепло в груди от этого маленького обращения в конце послания разгорается сильнее и уже полностью стирает призрачный привкус вынужденного одиночества. Бумага записки — выдранная страничка из одного из скетчбуков Рэки. Ланга узнает такой где и когда угодно, потому что именно он подарил его Рэки месяц назад. С ностальгичными воспоминаниями он разглаживает замявшийся край, улыбаясь самыми уголками губ — а для Ланги это как полномасштабная идиотская улыбка. Он в порыве сентиментальности даже не думает выкидывать записку, а вместо этого коротко и мимолётно прикладывает её к губам и сразу же после этого складывает в несколько раз, чтобы сохранить навсегда. Осознанно избегая пункта про «проверь время!», о котором так настойчиво напоминал Рэки, Ланга всё же задерживается ещё ненадолго. Он замирает, осматриваясь и впитывая всё, что видит. Ждущие его сложенные вещи. Заваренный чай. Оставленная записка. И — Ланга просто уверен — даже одеяло наверняка изначально было тепло и плотно подоткнуто по краям, пока он не проснулся и не встал. Даже если Рэки в этот момент физически нет рядом, Хасегава всё равно повсюду его чувствует. Он всё равно окружён его заботой со всех сторон. Окружён настоящей любовью, которую заслуживает. Это самое прекрасное ощущение на свете. Только пропитавшись им насквозь, Ланга готов полноценно начать этот день. Готовясь к учёбе, он находит и свой телефон. И, конечно, сразу же открывает чат с самым нужным ему человеком, уже не пытаясь сдерживать мягкую улыбку, которую позволено видеть только Рэки. … Прямо посреди пары в тихом кабинете раздаётся резкое пиликанье пришедшего сообщения. Игнорируя полный праведного гнева взгляд преподавателя, Рэки суетливо тянется к телефону. Выключает звук, а потом тут же открывает мессенджер, ожидаемо натыкаясь на самое любимое на свете имя. Его улыбка по своей яркости легко перебивает утреннее солнце, любопытно заглядывающее в окна аудитории. Этот день определённо будет лучшим за последние две недели. И первым из многих, многих таких же счастливых.