Борьба.

Всё это время за оживлённой дискуссией в гостиной Гриффиндора с интересом наблюдали обитатели портретов на стенах. В одном из них, изображавшем спящего на лугу единорога, притаился незваный гость — призрачная фигура Дайлис Дервент, одной из бывших директорш Хогвартса, известной своей проницательностью. Не шелохнувшись, она внимательно слушала каждый аргумент, каждое опасение, каждое имя, упомянутое студентами. Когда Эдгар Боунс объявил тему закрытой, она тихо и плавно отплыла от края рамы, растворилась в тёмном коридоре за портретом и двинулась в сторону кабинника директора. Альбус сидел за своим массивным столом, погружённый в изучение какого-то древнего свитка и что-то помечая на пергаменте пером с ярко-синим пером. Воздух был наполнен тихим жужжанием магических приборов. Дайлис всплыла из своей рамы напротив его стола. Её лицо, обычно спокойное, было серьёзным. — Альбус, — произнесла она тихо, но чётко. Дамблдор поднял голову. Увидев её выражение, он отложил перо. — Дайлис? Что случилось? — Я только что была в гостиной Гриффиндора, — начала она без предисловий. — Там собрались твои... львята и барсучки. Они вели очень взрослый разговор. — Она дословно пересказала всё, что услышала: о нейтралитете Юсуповых, о списке сторонников Волан-де-Морта, о подозрениях насчёт Крауча-младшего, о тренировках Виктории и о том, как Сириус следил за ней. Альбус выслушал, не перебивая. Когда она закончила, он тяжело вздохнул, снял очки и устало протёр переносицу. Его ярко-голубые глаза были полны глубокой печали. — Очень жаль, — прошептал он. — Очень жаль, что дети в их возрасте уже вынуждены думать о таких вещах, вести такие разговоры в тени камина, а не гонять по полю в квиддич или спорить о последней контрольной. Я бы очень хотел, чтобы их единственной заботой были экзамены и школьные шалости. Из соседней рамы раздался громкий фыркающий звук. Финеас Найджелус Блэк, предок Сириуса, скрестив руки на груди, смотрел на них с презрительным высокомерием. — Сентиментальность, Дамблдор! — проскрипел он. — В наше время в их возрасте уже заключали брачные контракты и вели переговоры о союзах! Они не дети, они — будущее своих родов. Пусть учатся. Пусть сражаются. Лучше сейчас, в стенах замка, чем потом, когда придёт настоящая война. Ваша жалость им только навредит. Дамблдор не ответил ему. Он просто смотрел в окно на темнеющие окрестности Хогвартса, его лицо было печальным и бесконечно усталым. Он снова надел очки, и его взгляд стал твёрже. — Спасибо, Дайлис. Твоя бдительность, как всегда, бесценна. — Он знал, что Финеас, как всегда, циничен, но прав в одном — игнорировать реальность было нельзя. Но это не значило, что он должен был позволить им одним нести это бремя. Дамблдор молча встал из-за стола, его мантия мягко взметнулась. Не говоря ни слова, он вышел из кабинета, оставив портреты додумывать свои споры. Он медленно шёл по коридорам Хогвартса. Ученики, попадавшиеся навстречу, почтительно здоровались, а он отвечал им своей обычной улыбкой, кивая и что-то бормоча себе под нос. Они шли по своим делам, не подозревая, какие тяжёлые мысли обуревали их директора. Он вышел из замка, предварительно послав серебристого патронуса-феникса к профессору Макгонагалл с кратким сообщением: «Минерва, я отлучаюсь ненадолго. Буду в «Кабаньей голове». Дорога до Хогсмида заняла не так много времени. Он шёл спокойно, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за туманы, окутавшие окрестности. В «Кабанью голову» он зашёл, когда вечер уже окончательно вступил в свои права. В трактире было пустынно и тихо — это место не могло похвастаться популярностью «Трёх мётел». За барной стойкой, поливая грязной тряпкой и без того потёртую столешницу, стоял Аберфорт Дамблдор.  Он был братом Альбуса, но выглядел иначе. Если Альбус казался древним, но полным скрытой силы волшебником-мудрецом, то Аберфорт производил впечатление просто крепкого, угрюмого человека, изрядно потрёпанного жизнью. Он был  высоким, но шире в плечах, с могучей грудью и руками, привыкшими к физическому труду. Его длинные седые волосы и такая же густая, неопрятная борода скрывали часть лица, но не могли скрыть пронзительных, голубых глаз, почти таких же, как у брата. Он не выглядел стариком — он выглядел измождённым, но ещё сильным быком, затаившим обиду на весь мир. Увидев входящего Альбуса, он лишь хрипло хмыкнул и продолжил вытирать стойку, не выражая ни малейшей радости от визита. Альбус опустился на табурет у бара. Между братьями повисло тяжёлое, многоговорящее молчание, нарушаемое лишь потрескиванием огня в камине и шуршанием тряпки Аберфорта. Наконец, Альбус тихо нарушил тишину. — Спасибо, — произнёс он, — что предупредил меня. О том, что сюда заходили двое моих студентов. Аберфорт резко швырнул тряпку на стойку. Грязь брызнула во все стороны. — Почему, — его голос прозвучал хрипло и гневно, — шестнадцатилетние ребята вообще разговаривают на такие темы, а? Они ещё дети! Они должны гонять в квиддич, влюбляться в кого попало, портить школьное имущество! Они не должны быть в это втянуты! Ещё слишком рано, Альбус! Слишком рано! Его слова, грубые и полные искренней, яростной заботы, эхом прокатились по пустому трактиру. Он смотрел на брата с упрёком, словто видя в нём виновника всего происходящего. Альбус не спорил. Он сидел, опустив голову, его длинные седые пальцы были сплетены перед собой. Он выглядел внезапно постаревшим и беспомощным. — Я знаю, Аберфорт, — тихо ответил он. — Я с тобой полностью согласен. Они должны быть детьми. Но я... я ничего не могу с этим поделать. Он поднял на брата усталые глаза, в которых отражалась вся тяжесть его положения. — В это были втянуты их семьи. Их отцы, деды. И они втягивают в это своих детей. Я не могу остановить это одним заклинанием или приказом. Я могу лишь... пытаться защитить их внутри этих стен. Пока ещё есть время. Аберфорт мрачно хмыкнул, схватил грязную кружку и с силой принялся её тереть, будто пытаясь стереть вместе с грязью и всю несправедливость мира. — Стены, стены... — проворчал он. — Твои стены уже не спасают, брат. Война уже здесь. Она дышит им в затылок. Аберфорт швырнул кружку на стойку с таким грохотом, что та едва не разбилась. — Эти дети, — прошипел он, наклонившись к брату через стойку, — как только выйдут за стены школы, направят палочки друг на друга! Ты должен был сделать так, чтобы они сдружились! Чтобы Слизерин не чувствовал себя отстранённо! Эти дети не должны враждовать! Это всё твоя вина, Альбус! Ты разогрел между ними вражду! Так быть не должно! Альбус вздохнул, но его голос оставался спокойным, хотя и полным неизмеримой грусти. — Я ничего не разогревал, Аберфорт. Родители влияют на мнение детей. Страх влияет на их поступки. Ненависти учатся дома. Это их выбор. Я не могу заставить их думать иначе. Я могу лишь дать им знания и надеяться, что они сделают правильный выбор. Это их жизнь. — Школа — не место для создания группировок! — рявкнул Аберфорт, его лицо покраснело. — Они уже знают своих будущих противников! И готовятся атаковать их за пределами школы! Он отступил на шаг, провёл рукой по лицу, сметая пыль и усталость. Гнев в нём внезапно угас, сменившись горьким пониманием. — Ладно. Альбус, я уже понял. Ты ничего не можешь сделать внутри. — Он посмотрел на брата с новой, неожиданной серьёзностью. — Тогда надо сделать так, чтобы за пределами школы эти ребята были защищены. Им нужна организация. Сюда, в этот бар, приходят многие. Я слышу разговоры. И если я не ошибаюсь, Пожиратели очень сильны. Им нужны достойные соперники. Ты понимаешь, о чём я говорю? В его словах не было вопроса. Это было заявление. Предложение. Признание того, что если уж нельзя предотвратить войну, то к ней нужно как следует подготовиться. Альбус смотрел на брата, и в его глазах впервые за весь вечер вспыхнула искра — не печали, а решимости. Он медленно кивнул. — Да, Аберфорт, — тихо сказал он. — Я понимаю. — Но это очень сложно, — тихо, почти устало, ответил Альбус. — Люди напуганы. А найти тех, кто готов сражаться с Ним лицом к лицу... — он замолчал, и в его глазах мелькнула тень старого, давнего горя.  — Во время войны с Грин-де-Вальдом ты был один. Ты думал, что был один, — Аберфорт фыркнул, но в его взгляде не было насмешки — лишь грубая, братская правда. — А на самом деле с тобой был я. И Аурелиус. И Ньют. И ещё многие, чьих имён ты, возможно, даже не помнишь. В этот раз, Альбус, тебе нужны люди. И ты должен знать, что они у тебя есть. А точнее, — он ткнул пальцем в сторону замка, — у нас у всех есть. Он обернулся, будто мог видеть сквозь стены трактира. — Твои школьники. Они уже создали свою группу. Барсуки и львы уже объединились. Присмотрись к ним повнимательнее. Среди них есть хорошие бойцы. Но их надо тренировать. Дрессировать. — Аберфорт повернулся к брату, его голос стал твёрдым и деловым. — Аластор Грюм. Не знаю человека, который смог бы тренировать их лучше, чем он. Альбус медленно кивнул, и в его глазах вспыхнула знакомая решимость, которую Аберфорт не видел давно. — Аластор уже делает всё возможное, чтобы силы Пожирателей не уничтожили нас окончательно. Он... незаменим. Затем Аберфорт взглянул на брата с лёгкой тревогой. —Альбус ... есть ли вести от Виктора? Тот покачал головой, его лицо снова стало озабоченным. — Нет. Он ещё не вышел на связь. Я надеюсь, что с ним всё хорошо. Аберфорт махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, но в его жесте читалась непоколебимая уверенность. — Не волнуйся. Виктор такой же живучий, как и я сам. Если где-то и можно пересидеть бурю, так это в его азиатской крепости. Он выйдет на связь, когда будет готов. А пока... — он снова упёрся руками в стойку, — займись теми, кто здесь. Теми, кого можно спасти сейчас.  Альбус позволил себе лёгкую, почти отеческую улыбку. — Сейчас я обучаю внука Виктора, Артемия. Он... хороший мальчик. Чем-то напоминает мне в юности Ньюта Саламандера. Такая же тихая, глубокая любовь к магическим существам и нелюбовь к шумным скоплениям людей. Улыбка тут же сошла с его лица, сменившись печалью. — Мальчику тяжело даётся окклюменция. Он старается, но... я видел воспоминания, которые видеть не хотел бы. Ему пришлось немало настрадаться. — Дамблдор тяжко вздохнул. — Но хорошо, что рядом с ним всегда была сестра. Она его отрада. Он невероятно сильно к ней привязан. Аберфорт, наливая себе что-то крепкое из подозрительной склянки, хрипло спросил: — Так ли сильна эта девушка, как о ней говорят? Та самая наследница? Альбус посмотрел на брата поверх полулунных очков, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который появлялся, когда он видел исключительный талант. — Да, Аберфорт. Для её возраста иметь такое мастерство в трансфигурации, защите и даже в тёмных искусствах... — он покачал головой, — давно я не видел такого сильного и дисциплинированного мага. Она точная копия Виктора. Та же железная воля, тот же холодный, расчётливый ум. И та же... опасная преданность семье. Она — и величайшая его надежда, и величайший его риск. — У Виктории есть принципы, и она их неукоснительно придерживается, — продолжил Альбус, и в его голосе зазвучала тревога. — Но если она всё же выйдет из нейтралитета... Я боюсь представить, что будет с нами, если она выберет Его сторону. Она будет обучать Эвана Розье и братьев Пруэттов. Уверен, за этот год она поможет им достичь такого уровня, которого они не смогли бы достичь одними лишь занятиями по Защите от Тёмных Искусств. Аберфорт мрачно хмыкнул, наливая себе ещё один стакан. Его нахмуренное лицо ясно говорило: он понимал, насколько ценный и опасный ресурс упускает их сторона. — Ценный ресурс, — пробурчал он себе под нос, — и опасный.  Братья просидели ещё некоторое время в тяжёлом, но теперь более деловом молчании, каждый обдумывая услышанное. Наконец, Альбус поднялся с табурета. — Мне пора, Аберфорт. До встречи. Он вышел из «Кабаньей головы» и неспешной, мерной походкой направился к замку. По дороге он встречал местных жителей. Кивал им и обменивался короткими фразами: «Добрый вечер», «Прекрасная погода, не правда ли?». Ирония его слов была горькой. Он говорил о хорошей погоде, в то время как сам чувствовал, как на горизонте его мира сгущаются тучи и назревает гром, готовый разбить хрупкий покой, который он так отчаянно пытался сохранить для этих детей. Но на его лице, как всегда, была лишь добродушная улыбка мудрого старого волшебника.