Борьба.

В доме Поттеров в Годриковой впадине царил уютный вечерний полумрак, нарушаемый лишь светом камина и лампы на столе. Лили, сидя на диване, вязала что-то маленькое и желтое, а Джеймс возился у камина, пытаясь заставить поленья гореть ровнее. В воздухе витал запах жареных тостов и спокойствия — редкий и драгоценный в эти времена. В семь часов вечера раздался чёткий стук в дверь. Джеймс и Лили переглянулись. Никто не ждал гостей по расписанию. Лили автоматически положила руку на рукав, где спрятана палочка, Джеймс сделал то же самое, подходя к двери. Он открыл её, оставаясь в проёме, Лили встала позади него, готовая к действию. На пороге, освещённые уличным фонарём, стояли три знакомые фигуры: Сириус Блэк, Римус Люпин и Питер Петтигрю. — Ну-ка, парни, вопрос на засыпку, — сказал Джеймс, скрестив руки на груди. — Что забрал у нас старина Филч в этом году и так и не вернул? Сириус принял театральную позу, подняв палец к небу. — Величайшее из творений нашего неспокойного юношества! — провозгласил он с пафосом. — Карта Мародёров! Не просто кусок пергамента, а ключ ко всем тайнам Хогвартса! — И наш единственный способ следить за всей школой, — мрачно добавил Римус, но в его глазах мелькнула тень улыбки. — Именно! — подхватил Сириус. — Жаль не сможем ее вернуть. Римус посмотрел поверх головы Джеймса на Лили, а затем обратно на своего друга. — Джеймс, — спросил он тихо, но чётко. — Самый большой секрет. Твой, Сириуса и Питера. Тот, что вы хранили даже от меня, пока я сам не догадался. Джеймс встретил его взгляд. Всё легкомыслие мгновенно испарилось с его лица. Он понимал, о чём речь, медленно, почти незаметно кивнул. — Мы анимаги. Римус кивнул в ответ, приняв эту информацию. — Тогда, думаю, нам пора внутрь. — Конечно, конечно, проходите! — наконец опомнился Джеймс, широко распахивая дверь. — Лили, смотри, кто к нам пожаловал! Сириус первым переступил порог, похлопав Джеймса по плечу. Питер робко проскользнул следом, а Римус вошёл последним, бросив последний взгляд на тёмную улицу за спиной. В доме Поттеров воцарилась тёплая, но слегка напряжённая атмосфера. Лили, встретив гостей, обняла каждого. Её улыбка была тёплой, но глаза оставались задумчивыми, будто прикрытыми лёгкой дымкой. — Заходите, устраивайтесь, — сказала она тихо. — Я… я сделаю чай. И она скрылась на кухне, оставив мужчин в гостиной. Римус проводил её взглядом, затем обернулся к Джеймсу, подняв бровь в немом вопросе. — Что с Лили? — спросил он тихо. Джеймс, плюхнувшись в кресло, провёл рукой по волосам, и на его лице появилась смесь раздражения и едва сдерживаемого смеха. — А, это… Сегодня познакомился с её сестрой и женихом сестры. С Петунией и этим… Верноном, кажется. Сириус, развалившись на диване, тут же заинтересовался. — И? Как наши «любимые» магглы? — Жених, — начал Джеймс, и его губы задрожали, — жених, я вам клянусь, вылитый квоффл. Толстый, фиолетовый, надутый. Только без дырок для пальцев. Сириус фыркнул. — Неплохое начало. О чём же беседовали с квоффлом? — О машинах! — Джеймс закатил глаза. — Весь вечер расспрашивал, на чём я передвигаюсь. Какая у меня марка, какой двигатель… А я, понимаешь, от скуки — уже не знаю — взял и ляпнул: «У меня последняя модель гоночной метлы!» В комнате на секунду повисла тишина, а потом её разорвал громкий, отрывистый, почти собачий лай смеха Сириуса. Он закатился, хватая ртом воздух. Питер, сидевший на краешке стула, захихикал, закрыв рот ладонью. Римус лишь покачал головой и вздохнул. — И? — выдохнул Сириус, утирая слезу. — И что квоффл? — Побледнел, — с торжеством сказал Джеймс. — Подумал, что я над ним издеваюсь. В общем, поссорились. Петуния вспылила, сказала, что я всё испортил, и они ушли, громко хлопнув дверью. Смех понемногу стих. Римус сказал: — Магл, конечно, ничего не понял. Жаль, что Лили расстроилась. — Да, — лицо Джеймса стало серьёзным. — Она надеялась… ну, наладить хоть какой-то контакт. Говорит, что сестра — это всё-таки сестра, а теперь, с войной… — он махнул рукой. — Но ничего. Я сказал ей — ничего страшного. Постараюсь с ними поладить. Ещё есть много времени. Лили вернулась из кухни с подносом, на котором аккуратно стояли чашки с дымящимся чаем и тарелка с домашним печеньем. — Прошу, — мягко сказала она, расставляя чашки перед каждым. — И поешьте, пожалуйста. Выглядите все измождёнными. Они переместились за кухонный стол. Лили, наливая чай, взглядом наткнулась на Питера. Он сидел, сгорбившись, молча вертя в пальцах ломтик печенья, не притронувшись к чаю. Он был тише воды, ниже травы — даже по его скромным меркам. — Питер? — ласково окликнула его Лили, наклонившись. — Что с тобой, хвостик? Ты какой-то не свой. Питер вздрогнул и поднял на неё круглые, наполненные какой-то смутной тревогой глаза. — Я… я просто устал, Лили. Всё нормально, — пробормотал он, заставляя себя улыбнуться. Улыбка получилась слабой и кривой. Лили не стала настаивать. Она просто протянула руку и нежно погладила его по щеке. — Ну, хорошо. Пей чай, он согреет. Тем временем, на другом конце стола разговор принял более мрачный оборот. Джеймс, нахмурившись, смотрел на Римуса. — Ты уверен, что это они? Оборотни? Те, что с Сивым во главе? Римус кивнул, его лицо стало каменным. — Да. Они выходят на связь. Осторожно, через намёки. После последнего полнолуния я… я очнулся не как обычно. Я был с ними. Со стаей. Сириус, до этого развалившийся на стуле, резко выпрямился. Его глаза сузились, в них вспыхнула знакомая, хищная ярость. — С ними? Лунатик, ты что, с ума сошёл? Они же животные! Убийцы! — Я знаю, кто они, Сириус, — холодно парировал Римус. — Лучше, чем кто-либо. Но сейчас… сейчас я не хочу об этом говорить. Не здесь. Не сейчас. Между ними повисло тяжёлое молчание. Джеймс и Сириус переглянулись. — Римус, — тихо, но очень четко сказала Лили, глядя в глаза друга,— Будь осторожнее. Пожалуйста, в полнолуние… не ходи в леса, где они могут быть. Даже если тебя позовут. Я понимаю, что тебе могут давать задания… Дамблдор… но, прошу, не пренебрегай своей безопасностью… — Спасибо, Лили. Я… я учту. В следующий раз… Но затем Джеймс хлопнул ладонью по столу, разбивая напряжение. — Ладно! Хватит мрачных лиц! Бродяга, помнишь, как ты в обличье собаки пытался украсть сосиски у Хагрида, а тот принял тебя за особо наглого барсука? Уголки губ Сириуса дрогнули, ярость в его глазах сменилась озорным огоньком. — Он чуть не подстрелил меня из своего арбалета, Сохатый! А ты хохотал, прячась за тем пнём! И они снова погрузились в привычный ритуал — обмен школьными байками, шутками, подкалывая друг друга. Их смех, пусть и немного форсированный, снова наполнил кухню. Римус позволил себе слабую улыбку, наблюдая за ними. Лили, наблюдая за этой сценой, на мгновение забыла о своей грусти из-за сестры. Питер же, сидя в своём углу, тихо жевал печенье, но его взгляд так и не потеплел, блуждая где-то далеко, за стенами этого тёплого, светлого дома. Неспешный поток воспоминаний и шуток прервался тихим, но чётким голосом Лили. Она сидела, держа в руках смятый конверт из плотного пергамента. — Мне… пришло письмо, — сказала она, и в её голосе прозвучала странная смесь грусти и нежности. — От Артемия Юсупова. В комнате воцарилась мгновенная тишина. Даже Сириус перестал жестикулировать. Все взгляды устремились на неё. — От мальчика? — первым выдохнул Сириус, откинувшись на спинку стула. — И что же он пишет? Лили молча протянула ему письмо. Сириус взял лист, его глаза быстро пробежали по строчкам. Выражение его лица из насмешливого стало сосредоточенным. Он ничего не сказал, просто передал письмо Римусу. Римус прочитал его медленнее, его брови чуть сдвинулись. Потом он опустил лист на стол. — Он… скучает по тебе, Лили, — тихо произнёс Римус, словно подбирая самые мягкие слова. — И… он не смог её остановить. Виктория уже здесь. В Англии. И настроена, по его словам, «решительно». Он пишет, что она поссорилась со всеми в России. Её изгнали. Она сбежала. Он попросил Лили поговорить с ней. Джеймс нахмурился, его пальцы сжали край стола. Имя Виктории всегда вызывало у него сложную гамму чувств. — Она здесь не для того, чтобы пить чай, — мрачно констатировал он, — Лили небезопасно с ней встречаться и разговаривать. — Джеймс, я сама решу, что для меня опасно, а что нет. Прошу, хватит обращаться со мной, как с ребенком, я не слаба и ты прекрасно об этом осведомлен. И не стану терпеть к себе такого отношения. — сказала Лили, на что Джеймс нахмурился и ничего не ответил. — По слухам, которые ходят в определённых кругах, — добавил Римус, глядя на свои сложенные руки, — Северуса Снейпа и Эвана Розье скоро вызовут для получения Тёмной Метки. Очень вероятно, что Виктория примет её вместе с ними. Эти слова стали последней каплей. Из глаз Лили, широко распахнутых, потекли тихие, беззвучные слёзы. Они катились по её щекам и падали на стол. Джеймс тут же обнял её, прижав к себе. — Лили… — прошептал он, целуя её в висок. — Мне так жаль его, — выдохнула она, её голос дрожал. — Артемия. Он такой… светлый. И он остался там один, думая, что сестра его предала. А мне… Мне нужно попробовать поговорить с ней. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, делая над собой усилие. — Мы не были близки. Но в школе… она мне нравилась. В ней была какая-то сила. И ярость. Но такая… честная, тогда. А теперь… Она не договорила. Не нужно было. Все и так понимали. Тишина после слов Лили стала густой и тяжёлой. Сириус сидел, откинувшись в кресле, но всё его тело было напряжено, как струна. Его обычно насмешливые серые глаза потемнели, стали бездонными и холодными, как воды темного озера зимой. Он молча сжал кулаки так, что костяшки побелели. В этом молчании была буря — ярость, презрение к тому, во что превратилась Виктория, и какая-то личная, острая обида. Джеймс метнул взгляд с него на Лили, чувствуя напряжение, растекающееся по комнате. Римус всё понял без слов; он знал, как сильно Сириус, несмотря на все свои показные насмешки, мог привязываться к людям и как тяжело переживал предательство тех, кого считал... особенными. Питер, съёжившийся в своём углу, тихо прошептал: — Я… я не хотел бы встретиться с ней в бою. Римус бросил на него короткий, почти невесёлый взгляд. — Ты все равно встретишься с ней, Питер, — сухо заметил он. — Рано или поздно, поэтому не пренебрегай тренировками с Грюмом. Сириус, казалось, не слышал их. Он медленно поднял голову, и его взгляд, тёмный и решительный, обвёл собравшихся. Джеймс сказал, посмотрев ему в глаза: — Меня больше беспокоят двое других, — сказал он, потирая переносицу. — Снейп и Розье. Они тоже сильны. Снейп со своими ядами… Он может положить сотни, даже не вступая в прямую дуэль. Если бы не Розье… кто знает, может Виктория, возможно, не оказалась бы по ту сторону баррикады. Что ж, Лили, мы столкнемся со всеми ними в бою, если кто-то из них будет угрожать тебе или же Сириусу, Питеру, Римусу… я сделаю все, чтобы и волосок с вашей головы не упал. Отец был прав… — Но в прямом противостоянии Нюниус всегда был слабоват, — тут же парировал Сириус, и в его голосе снова прозвучала знакомая презрительная нотка. — Помнишь, как он вечно прятался за спинами своих слизеринских прихвостней? Сила в зельях — это одно. Сила в бою — совсем другое. Розье… вот с ним то у меня другие счеты. Сколько проблем он нам доставил за последний год.— он сжал кулаки. Лили при этих словах резко сжала губы, но промолчала. На её лице было написано отчётливое неприятие — и спора, и самого предмета разговора. Вдруг воздух в центре комнаты сгустился, засверкал, и в следующее мгновение в помещение ворвалось призрачное серебристое сияние. Из него материализовалась величественная, гибкая рысь — патронус. Её свет был чистым и тревожным одновременно, отбрасывая на стены резкие, бегущие тени. Патронус открыл пасть, и из неё прозвучал знакомый, но сейчас полный напряжения голос: «Немедленно всем составом на Тёрнмилл-стрит, переулок у старой пивоварни. Идёт бой. Идёт прямо сейчас.» Сообщение оборвалось, и патронус рассыпался в миллионе серебряных искр, оставив после себя лишь запах озона и леденящий душу призыв. Не было времени на вопросы, на колебания, на прощания. — Пошли! — крикнул Джеймс, уже на ходу выхватывая палочку. Его лицо стало сосредоточенным и жёстким. Лили метнулась к вешалке, на ходу накидывая плащ. Сириус вылетел из кресла как выпущенная из лука стрела. В его тёмных глазах вспыхнул тот самый лихорадочный, почти радостный огонь, который зажигался в нём перед самой отчаянной авантюрой. — Наконец-то! — лишь бросил он, и уже был у двери. Римус и Питер поднялись чуть медленнее, но не менее решительно. На лице Римуса была сосредоточенность, Питер же побледнел ещё больше, но палочку сжал крепко. Они высыпали на порог дома в Годриковой Впадине. Ночь была тёмной и тихой, но эта тишина теперь была обманчивой. — Всем за мной! Тёрнмилл-стрит! — скомандовал Джеймс, и, схватив Лили за руку, резко развернулся на месте. Один за другим, с оглушительными хлопками, нарушающими ночной покой спального района, они исчезли. *** Воздух Малфой-мэнора был прохладным и напоённым тонким ароматом лилий и старого, дорогого дерева. Виктория сидела в изящном кресле напротив Нарциссы, её поза была безупречно прямой, но в ней не было ни капли подобострастия — лишь холодное, уверенное достоинство. Белоснежная скатерть, тончайший фарфор, серебряные приборы — всё здесь кричало о древности, богатстве и безупречном вкусе. Нарцисса Малфой, со своей стороны, была воплощением сдержанной, ледяной элегантности. Она вела светскую беседу — о сложностях адаптации в Англии после России, о светских новостях, о планах на сезон. Её голос был мелодичным, а улыбка — отточенной и совершенно непроницаемой. И вот, в паузе между обсуждением последней коллекции магических шляпок и сорта чая, Виктория положила свою чайную ложку на блюдце. Лёгкий, но чёткий звон прозвучал почти как удар гонга. — Нарцисса, — сказала она, и её голос, обычно мягкий в светской беседе, приобрёл стальную твёрдость. — Вы, должно быть, понимаете, что я прибыла сюда не только для того, чтобы наслаждаться вашим гостеприимством или воссоединиться с Эваном. Она сделала небольшую паузу, её синие глаза, холодные, как льдины, встретились со взглядом блондинки. — Я здесь, чтобы заявить о своей позиции. Я хочу принять Тёмную Метку. Я хочу служить. Нарцисса не дрогнула. Ни один мускул не дрогнул на её идеально бледном лице. Она не проявила ни удивления, ни одобрения, ни осуждения. Она просто медленно поставила свою чашку, её движения оставались плавными и грациозными. — Это… серьёзное заявление, Виктория, — произнесла она тем же ровным, мелодичным голосом, будто они обсуждали погоду. — Не каждый готов к такой… преданности делу. Её взгляд скользнул по лицу Виктории, изучающе, оценивающе. — Особенно учитывая твое… недавнее прошлое. Разрыв с родиной. Скандал. Многие могут усмотреть в этом отчаяние или желание доказать что-то. — Пусть усматривают, что хотят, — парировала Виктория без тени сомнения. — Мои действия говорят сами за себя. Я отвергла старое, отжившее. Я выбрала силу, порядок и будущее. И я готова это доказать. Нарцисса позволила себе едва заметный кивок, больше похожий на лёгкое движение головы. — Доказательства — это то, что ценится превыше всего. Твое желание будет… передано по назначению. — Она снова подняла чашку, сделав маленький глоток. — А пока… наслаждайся Англией. И нашим обществом. Уверена, Люциус будет рад с тобой побеседовать на более… предметные темы, когда представится возможность. — Это должно случиться сегодня, — продолжила она, не повышая голоса, но вкладывая в каждое слово несгибаемую волю. — Здесь. В этих стенах. Я не намерена ждать. Нарцисса снова кивнула, и в этот раз в её ледяных глазах мелькнул отблеск чего-то, отдалённо напоминающего уважение — или понимание хищника, узнающего сородича. — Столь решительная позиция достойна восхищения, — произнесла она, и её голос зазвучал чуть теплее, но не потерял своей отточенности. — Среди женщин… такой чести пока удостоилась лишь Беллатриса. Тёмный Лорд, я уверена, будет… счастлив пополнить свои ряды столь яркой и целеустремлённой последовательницей, как ты. На губах Виктории появилась улыбка. Не радостная, не счастливая, а скорее удовлетворённая, как у игрока, сделавшего верную ставку. Это был тот самый результат, которого она добивалась. — Он оценит мою преданность. Я в этом не сомневаюсь. Нарцисса плавно поднялась с места. — В таком случае, пока мы ждём… приказов, — она сделала лёгкий акцент на последнем слове, — позволь предложить тебе прогулку. Сады Малфой-мэнора, как ничто другое, навевают мысли о… вечном порядке и утончённой силе. Они вышли из прохладной полутьмы в ослепительный свет ухоженного сада. Всё здесь было идеально: стриженые живые изгороди образовывали сложные лабиринты, белоснежные павлины важно вышагивали по изумрудным газонам, а фонтаны извергали хрустальные струи. Воздух был наполнен ароматом редких, магически усиленных цветов. Они шли неспешно по выложенной белым мрамором аллее. Нарцисса время от времени указывала на какой-нибудь редкий экземпляр — волшебную розу, меняющую цвет, или дерево, чьи листья переливаются серебром. Прогулку по безупречному саду прервал тихий, почти неслышный хлопок. Перед Нарциссой материализовался маленький домовик с огромными, как блюдца, зелёными глазами и одетый в отвратительную разноцветную подушку, напоминавшую наряд. «Господин зовёт госпожу Нарциссу и её гостью в главный зал, — проскрипел он, кланяясь так низко, что его длинный нос коснулся мраморной плиты. — Мастер ждёт. Нарцисса лишь кивнула, её лицо оставалось бесстрастным. —Спасибо, Добби, — равнодушно бросила она, и домовик, сделав ещё один низкий поклон, исчез с очередным хлопком. — Кажется, настал момент, дорогая, — сказала Нарцисса Виктории, и в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то, напоминающего азарт. — Пойдёмте. Они вернулись в дом и направились к центральному залу. Дверь перед ними бесшумно отворилась, открывая панораму ослепительного богатства и роскоши. Зал был полон. Здесь собралась вся «сливка» общества Тёмного Лорда — аристократические семьи в своих лучших мантиях, с холодными, оценивающими взглядами. Воздух гудел от приглушённых разговоров, но в нём не было веселья — лишь напряжённое ожидание. Едва они переступили порог, к ним тут же подошёл Эван. Он изящно поклонился Нарциссе, а затем, с лёгкостью фокусника и дерзостью, на которую мало кто отважился бы в этом зале, взял Викторию под руку, мягко, но неотвратимо отделив её от спутницы. — Позвольте мне, — прошептал он ей на ухо, и его глаза сияли таким неподдельным, ликующим восторгом, что на её фоне он казался мальчишкой, получившим лучший в мире подарок. Нарцисса отошла к Абраксасу и что-то ему сказала на ушко. Старик улыбнулся и посмотрел прямо на Викторию. Не прошло и пяти минут, как воздух в зале изменился. Он не просто сгустился — он стал острым, колючим, наполненным тяжёлой, леденящей магией, от которой перехватывало дыхание. Все разговоры смолкли разом. Он вошёл не через дверь. Он просто появился в центре зала, и его присутствие затмило всё. Волан-де-Морт. Его лицо было бледной маской, а красные глаза горели холодным, сдержанным гневом, который чувствовался каждой клеткой тела. Все, как по команде, застыли, а затем склонились в низких, почтительных поклонах. Все, кроме одного человека — Абраксаса Малфоя. Седовласый патриарх клана лишь слегка, с достоинством склонил голову, встречая взгляд Тёмного Лорда. Тот на мгновение задержал на нём свой взгляд, и между ними пробежала молчаливая, напряжённая искра. Они о чём-то тихо обменялись словами — слишком тихо для остальных. Потом Волан-де-Морт медленно проследовал к массивному троноподобному креслу во главе зала и устроился в нём. Остальные, затаив дыхание, заняли места вокруг, образуя почтительный полукруг. И тогда его голос раздался, шипящий и ледяной, разрезая тишину: — Эван Розье. Регулус Блэк. Северус Снейп. Виктория Юсупова. Ко мне. Имена прозвучали как приговор. Эван, всё ещё сияющий, сжал руку Виктории и повёл её вперёд. Его пальцы были тёплыми и уверенными. Виктория же шла, чувствуя, как мелкая дрожь, против которой она была бессильна, пробегает по её спине. Она готовилась к этому, строила планы, примеряла маску фанатички. Но ничто не могло подготовить к реальности этого леденящего присутствия, этой всепоглощающей, древней злобы. Она не представляла, какой ужас её ждёт в следующие минуты, и этот страх был самым настоящим, животным. Они встали в ряд перед ним — четверо молодых волшебников на пороге нового, тёмного посвящения. Эван, сияющий. Регулус, бледный и непроницаемый. Северус, с привычной мрачной сосредоточенностью. И Виктория, чьё сердце бешено колотилось под безупречным платьем, а лицо старалось сохранить спокойствие, достойное её новой роли. Они стояли на краю пропасти, и Тёмный Лорд смотрел на них своими змеиными глазами, решая их судьбу. Волан-де-Морт медленно поднялся. Его движения были неестественно плавными, змеиными. Воздух завибрировал, и когда он заговорил, его голос был не громким, но пронизывающим, словно шипение раскалённого железа, опускаемого в ледяную воду. Звук вызывал леденящую дрожь в самой основе души. — Вы стоите на пороге величайшей чести, — начал он, и его красные глаза медленно скользили от одного лица к другому. — Порога, за которым остаётся всё слабое, всё бренное, всё… человеческое. Вы готовы отречься от прошлого? От сострадания, от сомнений, от той жалкой морали, что сковывает дураков? Он сделал паузу, и тишина в зале стала абсолютной, гнетущей. — Готовы ли вы стать не просто слугами, но живыми воплощениями новой эпохи? Орудиями очищения? Готовы ли вы принять мою метку — как знак высшего доверия, как доказательство вашей истинной силы и преданности? — ДА! — прозвучало хором. Голоса Эвана и Регулуса были полны пылающего энтузиазма, Северус произнёс своё «да» с ледяной, почтительной твёрдостью. Тёмный Лорд двинулся вперёд. Он остановился сначала перед Викторией. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, утонул в её синих глазах, словно искал малейшую трещину, тень сомнения. Виктория выдержала этот взгляд, не моргнув, её лицо было маской холодной решимости, под которой бушевали страх и отвращение. — Руку, — прошипел он. — Левую. Она медленно, не дрогнув, протянула руку, ладонью вверх. Её кожа казалась призрачно-белой в мрачном свете зала. Без всякого предупреждения, молниеносным движением, в его длинных пальцах материализовался тонкий серебряный кинжал с рукоятью в виде змеи. Лезвие сверкнуло — и вонзилось ей в предплечье. Боль была острой, обжигающей и на удивление чистой. Она не вскрикнула, лишь её веки дрогнули. Тёплая кровь тут же выступила и потекла по коже, алая на белом. Волан-де-Морт вытер лезвие о её же платье, и кинжал исчез так же внезапно, как появился. Вместо него в его руке возникла палочка из тиса. Он прикоснулся её холодным кончиком к кровавой ране. И началось. Магия Тёмного Лорда влилась в разрез — прожигая, выжигая, вплавляясь в самую плоть и дальше, в самую суть её существа. Она почувствовала, как по её жилам разливается не тепло, а леденящий ожог, который поднимался выше, к сердцу, к мозгу. В воздухе запахло гарью и медью. А потом пришло ощущение. Не физической боли — с ней она могла бы справиться. Нет. Чувство абсолютной, бездонной «собственности». Чувство, будто внутри неё, в самой глубине души, навсегда вбит чужой, неумолимый колышек. Будто невидимая цепь, холодная и невесомая, намертво приковала её к воле того, кто стоял перед ней. На мгновение ей показалось, что она перестаёт быть Викторией Юсуповой. Она стала вещью. Орудием. Рабыней с печатью господина на коже и в душе. На её предплечье, прямо на разрезанной плоти, проступило и застыло изображение — зловещий, чёткий Череп со Змеёй. Ритуал был окончен. Он отнял палочку. Он не сказал ни слова, просто перешёл к следующему — к сияющему Эвану. Но для Виктории мир уже изменился навсегда. Рука горела. Душа была в оковах. Она сделала это. И впервые за весь свой отчаянный план её охватил настоящий, первобытный ужас от того, во что она ввязалась. Воздух в зале сменился. Ледяная напряжённость ритуала растаяла, уступив место сдержанному, но оживлённому гулу. К новоиспечённым Пожирателям стали подходить остальные, пожимая руки, произнося короткие поздравления. Виктория функционировала на автомате. Её губы растягивались в узнаваемую, светскую улыбку, она кивала, благодарила тихим, ровным голосом: «Благодарю вас. Да, это великая честь». Но внутри она была отключена. Сознание, будто испуганная птица, билось в клетке ужаса, который сковал её душу ледяными тисками. Этот ужас был не страхом боли или смерти, а осознанием необратимости и глубины падения, ощущением чужой воли, намертво вплетённой в её собственное существо. Эван, сияющий и возбуждённый, приобнял её за талию, его пальцы уверенно легли чуть выше того места, где теперь навсегда лежала Метка. Его прикосновение было тёплым, живым, но оно лишь оттеняло внутренний холод Виктории. В этот момент голос Волан-де-Морта, всё ещё шипящий, но теперь без той всепоглощающей злобы, снова прорезал гул: — С этого дня, — произнёс он, и взгляд его скользнул по четверым, — Виктория Юсупова и Регулус Блэк поступают под прямое командование Нотта. Эван Розье и Северус Снейп — Антонина Долохова. Приказы, отданные Ноттом и Долоховым, являются моими приказами. Их исполнение должно быть безоговорочным. Неповиновение… — он сделал едва заметную паузу, и в зале снова повисла ледяная тишина, — будет карано мной лично. Все четверо синхронно кивнули, лица их стали серьёзными и сосредоточенными. Волан-де-Морт бросил последний оценивающий взгляд на собравшихся, коротко поздравил «своих верных Пожирателей» и, развернувшись, растворился в воздухе так же внезапно, как и появился. Он ушёл быстро, будто его куда-то срочно позвало более важное дело. Виктория, уже мысленно анализируя всё вокруг, отметила про себя отсутствие Беллатрисы Лестрейндж, её мужа Родульфуса, брата Рабастана и Долохова. Они были где-то на задании. К Виктории подошла Нарцисса. Её объятие было холодным и беглым, но в нём читалось формальное признание: — Поздравляю, дорогая. Добро пожаловать в круг избранных. Виктория ответила ей улыбкой, точной копией сотен улыбок, отданных за этот вечер. Когда поток поздравлений немного схлынул, она наклонилась к Эвану, её губы почти коснулись его уха. — Я хочу уйти. Сейчас. Эван, всё ещё упоённый моментом, лишь кивнул, но прежде чем они сделали шаг, к ним приблизился высокий, сутулый мужчина с пронзительным взглядом — Нотт вместе со своеймолодой супругой. Ему на вид было 50, а супруга младше его на лет 30. — Юсупова, Блэк, — отрывисто бросил он, не глядя на Регулуса, стоявшего поодаль. — Завтра. Полночь. Косой переулок. Не опаздывайте. Виктория кивнула, её лицо не выразило ничего, кроме готовности. — Будет исполнено. Затем, с последними формальными поклонами и короткими прощаниями, она наконец вышла из ослепительного, душного зала Малфой-мэнора в прохладную ночь. Воздух снаружи был свеж и свободен от тяжёлого запаха магии, лести и страха. Но свобода эта была обманчивой. На её руке, под тонкой тканью платья, пылала новая реальность. Завтра в полночь начнётся её настоящее служение. А пока что ей нужно было добраться до уединения, где можно было наконец перестать улыбаться и позволить лицу отразить то, что творилось у неё внутри. Вернувшись в холодные, пустые залы поместья Юсуповых, Виктория первым делом с силой стянула с себя нарядную куртку, позволив ей упасть на пол в прихожей. Она почти бежала по коридору, её шаги отдавались эхом в тишине. Метка на предплечье не болела, но горела — не физическим жаром, а навязчивым, неумолимым присутствием, постоянным напоминанием. Эван следовал за ней, его собственная эйфория постепенно сменялась непониманием её состояния. Он не пытался заговорить. — Я приму душ, — отрезала она, не оборачиваясь, уже хватая ручку двери в ванную. — Я подожду в твоей комнате, — просто сказал он, и она кивнула, резко захлопнув дверь перед собой. Внутри она включила воду, но не сразу ступила под струи. Взгляд её упал на предплечье. Чёрные линии выделялись на бледной коже с ужасающей чёткостью. Она схватила кусок мыла и начала тереть. Сначала просто, потом с отчаянной, яростной силой, водя намыленной щёткой по зловещему символу, пока кожа вокруг не покраснела и не стала чувствительной. Мыльная пена смешивалась с водой, стекая в слив, но метка оставалась нетронутой — идеальной, вечной, словно вплавленной не в кожу, а в саму её сущность. Она остановилась, тяжело дыша, и подняла глаза на зеркало. В отражении на неё смотрела бледная, мокрая от слёз и воды девушка с пустым, потрясённым взглядом. По её щекам, смешиваясь с каплями душа, беззвучно текли слёзы. Не рыданий, а тихого, беспомощного отчаяния, которого она не позволила себе показать никому. Она простояла так, может, минуту, может, десять, прежде чем вытерла лицо и вышла. В коридоре она отдала домовикам приказ не беспокоить их, голос её был низким и не терпящим возражений. В своей спальне горел лишь один светильник. Эван стоял спиной к ней у высокого окна, вглядываясь в тёмный сад. В его руке бокал с недопитым вином. Виктория подошла к нему сзади и обвила руками его талию, прижавшись лбом к его спине, к тёплой ткани рубашки. Эван медленно повернулся в её объятиях. Он увидел её лицо — чистое, без следов слёз, но с тенью в глубине глаз, которую нельзя было стереть. Он не стал спрашивать. Не стал говорить ни о великой чести, ни о будущем. Он просто опустил голову и коснулся её губ своими. Поцелуй был тихим, успокаивающим, обещанием молчаливого понимания и присутствия. Она ответила ему, и в этом ответе была вся её усталость, весь страх и слабая, едва теплящаяся надежда на то, что в этом аду, в который она себя ввергла, есть хоть один человек, который видит не только Пожирателя смерти с новой меткой, но и её саму — Викторию, потерянную и напуганную. Она отдала себя, своё тело, свою уязвимость в его руки. Эван, к его чести, откликнулся не грубой страстью победителя, а нежностью, почти благоговейной осторожностью. Утро застало их сплетёнными в единый клубок под белыми простынями. Виктория проснулась первой. Лёгкий предрассветный свет серебрил контуры его лица — высокие скулы, тёмные ресницы, расслабленный рот. Она лежала неподвижно, наблюдая, как он дышит, и в этот миг между болью метки и страхом будущего существовала лишь эта хрупкая, тихая реальность. Он проснулся под её взглядом. Его глаза, обычно такие острые, были спокойными, почти мягкими. Он потянулся и, не говоря ни слова, поцеловал её. Поцелуй был ленивым, тёплым, лишённым вчерашней торжественности или сегодняшней тревоги — просто «доброе утро». — Нам нужно встать, время близиться к обеду… — тихо сказала она, — Дел… много. — Не хочу, — он вздохнул, проводя рукой по её волосам. — Но сегодня должен встретиться с Северусом. А тебя, я слышал, с утра сова нашла.— насмешливо сказал он. — К Блэкам, — кивнула Виктория. Деловая скорлупа начала снова срастаться вокруг неё. — На площадь Гриммо. Не мог бы ты показать мне, где именно в Лондоне это место? — Конечно, я был там пару раз в детстве. Но, боюсь, остаться не смогу. Вальбурга не любит незванных гостей, — сказал он морщась, будто съел целый лимон. Виктория быстро встала с постели, ощущая на себе восхищённый взгляд Эвана. Он не скрывал улыбки, следя за её движениями, и сегодня в нём не было ни тени вчерашней тревоги — только безмерное, почти мальчишеское счастье. Она проигнорировала его взгляд, сосредоточившись на деле, но уголок её рта всё же дрогнул. Закончив утреннюю рутину, они вышли из поместья. Она была безупречна, как всегда: строгое, но дорогое платье, волосы убраны в элегантную, но простую причёску, лицо — маска холодной вежливости. Эван, в свою очередь, с лёгкостью актёра вновь облачился в привычную маску высокомерного ублюдка. Его осанка изменилась, взгляд стал насмешливым и оценивающим, но, взяв её руку, чтобы трансгрессировать, он на мгновение позволил себе сжать её пальцы с той самой нежностью, что была им ведома лишь наедине. Они появились на пустынной, мрачной площади Гриммо. Эван подвёл её к неприметной двери дома №12, нахально постучал, а затем, быстро чмокнув Викторию в щёку, мгновенно развернулся и исчез с характерным хлопком, будто его и не было. Хитрец. Дверь отворилась не сразу. Потом она скрипнула, открывшись ровно настолько, чтобы в проёме возникла маленькая, тощая фигурка домовика в грязной наволочке. Его огромные, как у летучей мыши, глаза печально смотрели на Викторию. — Кикимер к услугам госпожи, — проскрипел он, кланяясь так низко, что его длинный нос чуть не ткнулся в пол. — Госпожа ждёт в салоне. Пожалуйте. Он отступил, пропуская её внутрь. Воздух в доме был спёртым и тяжёлым, пахнущим пылью, воском и чем-то горьким, похожим на разочарование и злобу. Виктория, не выказывая ни малейшего волнения, переступила порог, и дверь бесшумно захлопнулась за её спиной, отрезая её от внешнего мира. Кикимер семенил впереди, его босые ноги шлёпали по тёмному паркету. Виктория шла за ним, её безупречные туфли отстукивали чёткий, твёрдый ритм, странно гулко отдававшийся в поглощённой тишине коридоров. Дом №12 был не просто мрачным — он был враждебным, но в то же время прекрасным. Мерцающий свет люстр, закованных в змеиные формы, отбрасывал на стены с портретами хмурых предков трепещущие, угрожающие тени. Они подошли к двустворчатой дубовой двери. Кикимер поскрёбся в неё костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, толкнул одну из створок. — Мисс Юсупова, госпожа, — проскрипел он и растворился в темноте коридора, оставив её на пороге. Виктория вошла. Гостиная была огромной, высокой и такой же мрачной, как и весь дом. Тяжёлые тёмно-зелёные драпировки, мебель из чёрного дерева, камин, в котором тлели угли, не дающие тепла, лишь красноватый отсвет. В центре комнаты, будто расставленные для торжественного и неприятного приёма, сидели трое. На строгом кресле у камина, с газетой в руках, — Орион Блэк. Его присутствие было ледяным и незыблемым, как глыба гранита. Рядом с ним, с другой стороны дивана сидел Регулус. Его лицо было бледным маской, но в позе читалось напряжение струны. И, наконец, Вальбурга Блэк. Она восседала в собственном кресле, как королева на троне, одетая в чёрное платье с высоким воротником. Её пальцы, унизанные перстнями, барабанили по подлокотнику. Её взгляд — острый, пронзительный, полный бездонной неприязни и оценивающего любопытства — впился в Викторию, едва та переступила порог. Тишина повисла на несколько секунд, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей. Виктория встретила взгляд Вальбурги, не опустив глаз, и сделала лёгкий, вежливый поклон. Вальбурга и мужчины в доме встали со своих мест. — Мистер Блэк. Миссис Блэк. Регулус, — её голос прозвучал ровно и бесстрастно в гнетущей тишине комнаты. — Благодарю за приглашение.