Борьба.

      Апрель 1980.        Солнечный луч, золотистый и наглый, прокрался сквозь щель в тяжёлых бархатных шторах и упал прямо на веко Виктории. Она проснулась не от света, а от пустоты. Пространство в кровати рядом с ней было холодным, простыня смята, но лишено тепла.       Мгновенная, острая тревога, иррациональная и леденящая, пронзила её ещё до того, как сознание полностью проснулось. Она приподнялась на локте, её взгляд метнулся по спальне.       И в этот момент дверь тихо отворилась.       В проёме стоял Эван. Сконфуженно-торжествующий, держа в руках большой поднос. На нём дымилась чашка кофе, лежали странного вида блины и одинокий, слегка помятый апельсин. — Ты уже проснулась, — сказал он, и в его голосе звучала лёгкая досада, будто он хотел сделать сюрприз. — Я думал, успею.       Тревога отступила, растворилась в волне такой сильной нежности, что у неё перехватило дыхание. Она не стала говорить. Просто протянула к нему руку, и когда он, поставив поднос на тумбочку, наклонился, она притянула его к себе и поцеловала. Долго, медленно, чувствуя на губах вкус утра, кофе и его самого. — Идеальное начало дня, — прошептала она, отрываясь и глядя ему в глаза. — Хотя я подозреваю, что после него начнётся один лишь ад.       Эван улыбнулся, провёл пальцем по её щеке. — Если хочешь — буду готовить тебе завтрак каждое утро. Правда, блины немного подгорели. — Он покосился на поднос. — В первый раз. Раньше этим не занимался.       Виктория звонко засмеялась и села, откинув волосы, и действительно принялась завтракать. Подгорелые блины были комковатыми и солоноватыми (явно перебор с солью), кофе — слишком крепким. Это был, возможно, худший завтрак в её жизни. И самый прекрасный.       Закончив, она лёгким движением палочки отправила поднос парить обратно в сторону двери, а сама встала с кровати. На ней было лишь тончайшее шёлковое нижнее белье цвета слоновой кости. Она подошла к Эвану, который уже был почти полностью одет — в тёмные брюки и рубашку, и прижалась к нему всем телом, чувствуя под щекой прохладу ткани и тёплое биение его сердца сквозь неё.       Эван напрягся, его руки на секунду замерли в воздухе, прежде чем обнять её. — Виктория, если ты сейчас не отойдёшь, я опоздаю. Отец… — Мне всё равно, — перебила она, её голос был приглушённым, уткнувшимся в его грудь. — Куда ты идёшь? — Отец поручил пару дел. Ничего серьёзного, — он попытался отстраниться, но её хватка была цепкой.       Тогда она сама оторвалась, взяла его за подбородок и повернула его лицом к себе. В её глазах горел каприз… — Сегодня я тебя не отпущу, — сказала она тихо, но так, что сомнений в её намерениях не оставалось.       Эван смотрел на неё — на её разметанные по плечам волосы, на полупрозрачный шёлк на её теле, на решимость в глазах. На его губах появилась та хитрая, чуть смущённая улыбка, которая сводила её с ума. А его темно-зеленые глаза будто стали ярче… — А я, кажется, и сам не могу уйти, увидев тебя такой, дорогая, — прошептал он, и его руки наконец обвили её талию, прижимая к себе уже не для прощания, а для чего-то совсем иного. ***       Сад поместья Малфоев сверкал холодным, искусственным великолепием. Фонари, зачарованные на вечное горение, отбрасывали мягкий свет на идеально подстриженные кусты и мраморные статуи. Воздух был наполнен ароматом дорогих духов, волшебных курительных смесей.       Виктория, в строгом платье из темно-зеленого шелка, цвет которого оттенял ее огненные волосы, и Регулус Блэк в безупречных мантиях, были образцом чистокровного изящества. Они только что закончили беседу с замминистра из Отдела магических игр и спорта, обменявшись ледяными улыбками. Эван был в отъезде — на какой-то «миссии» с Долоховым, о подробностях которой Виктория предпочитала не думать. Ее сегодняшним спутником был Регулус.       Когда они отошли от основной группы гостей, направляясь к менее людной аллее, Регулус наклонился к ней чуть ближе, чем того требовал этикет. — Виктория, — его голос был тихим, — Я узнал кое-что. Крайне любопытное.       Они продолжали идти неторопливым шагом, кивая в сторону проходящего очередного гостя Малфоев. Улыбки не сходили с их лиц. — Что такое, Регулус?  — Мне довелось нечаянно услышать очень интересный диалог, — продолжил он, делая вид, что поправляет манжету. — Между Северусом и Люциусом. В зимнем саду. Они полагали, что одни.       Он сделал паузу, пропуская вперед пару старейшин из Визенгамота. — Было произнесено слово… «предсказание».       Виктория не изменилась в лице, но ее пальцы чуть сильнее сжали его руку. — Дитя, — прошептал Регулус. —  рожденное на исходе седьмого месяца… у тех, чьи родители трижды бросили вызов Темному Лорду… сможет одолеть его.       В этот раз Виктория остановилась. Не резко, не привлекая внимания, будто заметив на своей шелковой туфельке несуществующую пылинку. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Регулусом. Его серые глаза, обычно холодные и отстраненные, сейчас были полны серьезности. — Ты уверен в этом? — ее голос был тише шепота, но каждое слово отчеканилось с ледяной ясностью.       Тот едва заметно кивнул, едва двинув головой. — Абсолютно. Они говорили об этом… как о факте. Услышанном или увиденном. — Он взял ее под руку, и они снова тронулись в путь, два изящных силуэта в потоке гостей. — Я нечаянно оказался за трельяжем с вьющимися розами. Похоже, больше никто из присутствующих об этом не ведает. Пока что.       Они прошли мимо смеющейся Беллатрисы, чей звонкий голос резал воздух.  — Это… меняет расстановку сил, — так же тихо проговорила она, глядя прямо перед собой, на освещенные окна особняка. — Если это станет известно шире… начнется охота. На младенцев… — Именно, — прошептал в ответ Регулус. В его голосе звучало то же понимание, та же скрытая ярость и та же беспомощность. — И мы, находясь здесь, среди них… мы будем вынуждены наблюдать. Или участвовать.       Они дошли до конца аллеи и развернулись, чтобы вернуться к толпе. Их лица снова стали безупречными масками аристократического равнодушия.Продолжая свой медленный променад по краю толпы, их тихий разговор растворялся в общем гуле. Безупречные маски на лицах не дрогнули. — Есть идеи, кто это может быть? — спросила Виктория, глядя куда-то в сторону фонтана, где играли световые заклинания.       Регулус кивнул, делая вид, что рассматривает орден на мантии проходящего мимо волшебника. — Эдгар Боунс и его жена, — прошептал он. — Определенно бросали вызов. Но трижды ли… я не в курсе точного счета. У них уже есть дети. Не удивлюсь, если его жена снова в положении. Других с такой… репутацией стойкости я сходу не назову.       Виктория задумалась, ее взгляд стал отсутствующим, будто она вычисляла вероятности в уме. Свиток имен и лиц из досье Ордена мелькал перед внутренним взором. — Кто бы это ни был, — наконец произнесла она с тихой, но стальной решимостью, — мы должны попробовать защитить их. — Согласен. Но это будет чертовски трудно, — его голос стал еще тише. — Если пророчество истинно и Он ему поверит… охоту будет вести, скорее всего, он самолично. Без разбора. Без пощады.       Мысль о всесокрушающей мощи Темного Лорда, направленной на беззащитного младенца, повесила между ними ледяную паузу. Потом Регулус слегка наклонил голову, меняя тему с опасной легкостью светского собеседника. — Как там малыш Тео?       И тут лицо Виктории преобразилось. Строгие линии смягчились, а в уголках ее глаз появились лучики тончайших морщинок от настоящей, неподдельной улыбки. Это было подобно тому, как луч полярного солнца внезапно пробивается сквозь толщу льда. — О, он совершенно прекрасен, — ее голос, еще минуту назад бывший холодным шепотом, наполнился теплом, словно изнутри ее касалось мягкое перышко. — Ему уже шесть месяцев. Представляешь? Он уже пытается подтянуться, если дашь ему пальцы. И у него появилась эта… решимость в взгляде. Смотрит на летающих дракончиков так сосредоточенно, будто составляет стратегию их поимки.       Она на секунду замолчала, и ее гордость была почти осязаемой, тихим сиянием, которое не могли погасить даже мрачные своды поместья Малфоев. — Стараюсь каждый день навещать, несмотря ни на что. Выкраиваю хотя бы три часа днем, чтобы просто быть с ним. Читаю ему вслух, иногда пою. Он слушает, такой серьезный… а потом засыпает, ухватившись за мой палец своей крошечной ручкой.       Этот ребенок, ее крестник, был ее тихим бунтом, ее убежищем, живым доказательством того, что в мире, полном тьмы и интриг, есть место чему-то хрупкому и настоящему. Забота о нем была не обязанностью, а привилегией, священнодействием, которое очищало ее от грязи той роли, которую она была вынуждена играть.       Регулус смотрел на нее, и в его обычно непроницаемом взгляде промелькнуло понимание, а может, и легкая зависть к этой тихой гавани, которую она сумела создать. — Он счастливый мальчик.— сказал Регулус.        Они приближались к выходу из сада, к террасе, где гул голосов был чуть тише. Виктория кивнула в сторону высокого, сутулого мужчину, который с видом эксперта рассматривал что-то. — Я поговорю с Треверсом, — тихо сказала Виктория, едва шевеля губами. — Он ведает архивными записями в Министерстве. Может, удастся ненароком натолкнуть его на мысль проверить… статистику рождаемости в конце июля среди известных семей. Без лишних вопросов.       Это был рискованный ход — подбрасывать идею другому Пожирателю, но Треверс славился своей бюрократической дотошностью, а не кровожадностью. Любая зацепка могла помочь. — Осторожно, — так же тихо предостерег Регулус. — Конечно, — она сделала паузу, и ее взгляд снова смягчился, вернувшись к более светлой мысли. — А еще… если хочешь, я могу познакомить тебя с малышом. В более спокойной обстановке. Не здесь.       На сей раз на строгих чертах Регулуса Блэка появилось нечто, отдаленно напоминающее теплоту. Почти неуловимая улыбка тронула уголки его глаз. — С большим удовольствием, — ответил он, и в его голосе не было привычной ледяной вежливости, а звучала искренняя заинтересованность. — Мне будет любопытно увидеть этого юного стратега по поимке драконов.       Виктория позволила себе легкую, почти дерзкую усмешку, глядя куда-то в пространство, будто представляя будущее. — Я его воспитаю иначе, — сказала она с тихой, но несгибаемой решимостью. — Не хочу, чтобы он был хоть каплю похож на своего безумного папашу. Ни его безумств, ни его… трусости. Тео будет знать о чести, которая идет не от крови, а от поступков. О лояльности, которая не слепа. И о том, что сила — это ответственность, а не право на тиранию.       Регулус внимательно посмотрел на нее, и в его серых глазах читалось глубокое уважение. — С такой крестной, Виктория, — произнес он с редкой для него простотой, — мальчик не имеет ни малейшего шанса стать плохим. Даже если захочет. Ты — его самый надежный оберег.       Виктория встретила его взгляд и ее улыбка была благодарной.        Светская беседа, тихий разговор, тёплая улыбка — всё это было сметено одним тревожным движением на периферии зрения. Виктория заметила, как Розье-старший в обществе Люциуса и — сердце её ёкнуло — Долохова, того самого, с которым ушёл Эван, быстрым, деловым шагом, почти бегом, направляются к дальним воротам парка, ведущим за чары поместья. Их позы были необычайно собранными, лица — отстранёнными и суровыми. — Что-то случилось? — негромко выдохнул Регулус, следуя за её взглядом.       Но Виктория уже не слушала. Её взгляд заострился, пронзая пространство. Легкий, почти невесомый щуп легиллименции, — метнулся к удаляющимся фигурам. Она лишь скользнула по поверхности, уловив общий, неоформленный вихрь намерений, исходящий от троицы.       И этого оказалось достаточно.       Ледяная волна чистого ужаса ударила ей в грудь, вышибив воздух. Её пальцы разжались сами собой. Хрустальный бокал с огненным виски выскользнул, упал на мраморную плитку террасы и разбился с невероятно громким, пронзительным звоном, который на мгновение заглушил весь гул вечера.       Все головы повернулись к ней. Беллатриса замерла с поднесённым к губам кубком, Люциус, уже у самого выхода, обернулся на шум, и его бледное лицо осталось непроницаемым. Взгляды десятков гостей — любопытные, насмешливые, осуждающие — впились в неё. — Что с тобой, Виктория? — резко, но тихо спросил Регулус, беря её за локоть, стараясь придать её окаменевшей фигуре видимость устойчивости. — Что ты увидела?       Она не могла говорить. Губы лишь беззвучно сложились в одно имя. — Эван… — вырвалось у неё хриплым шёпотом, который услышал только Регулус.       И тогда с неё словно слетела вся светская броня. Осталась только чистая, животная паника. Она рванула с места, забыв о платье, о причёске, о сотне наблюдающих глаз. Широкие шелковые подолы путались в ногах, но она неслась, как на крыльях, к тому месту, где только что были трое мужчин. — Виктория! — окликнул её кто-то, но голос потерялся в гудящей в ушах крови.       Регулус, не раздумывая, бросился за ней.        Она не успела. Когда она, запыхавшись, достигла калитки в дальнем ограждении, там уже никого не было. Лишь слабое колебание воздуха, запах серы и вытоптанная трава говорили о недавней трансгрессии. Они ушли.       Виктория стояла, цепенея от леденящего ужаса, на том самом месте. Затем из скрытого кармана в складках платья она выхватила небольшой, потрёпанный кожаный дневник — парную связующую вещь, общую для неё и Эвана. Простой, но надёжный способ найти друг друга в случае беды. Её пальцы, дрожа, легли на обложку.       Пространство сжалось. В последнее мгновение перед тем, как её закрутило воронкой небытия, она почувствовала, как сильная рука вцепляется в её плечо. Регулус успел. Он не отпустил её одну.       И терраса поместья Малфоев, с её озадаченными гостями и осколками хрусталя, исчезла, сменившись сокрушительной темнотой и давлением межпространственного прыжка.        Темнота переулка сомкнулась вокруг Виктории с душащей плотностью. Воздух был густым, пропитанным запахом гари, крови и озона от только что отзвучавших заклятий. Уши закладывало от пронзительного воя сирен, приближавшихся со стороны Министерства. Под ногами хрустели осколки, а в лужах отражённо мерцал тусклый свет далёких фонарей — и не только свет.       Она огляделась, и её разум отказался принимать увиденное сразу. Повсюду, в неестественных, сломанных позах, лежали тела в мантиях Мракоборцев. Алые пятна на сером камне, выбитые из рук волшебные палочки… — Нет, — простонала она, не своим голосом, и шагнула вперёд, её взгляд метательно ползал по теням, по лицам. Эван. Где Эван? Она попыталась мысленно нащупать его знакомое присутствие, ту нить, что связывала их, но наткнулась лишь на хаотичный гул боли, страха — слишком много, слишком густо, чтобы различить что-то одно.       Сильная рука сжала её запястье и дёрнула назад, в узкую, ещё более тёмную арку соседнего прохода. Регулус. Его лицо в полумраке было бледным как полотно, но челюсть сжата. Он прижал её спиной к холодной, влажной стене, заслонив собой от входа в переулок. Слышно было, как мимо, тяжко дыша и крича что-то, пробегали подкрепления Мракоборцев. Регулус не отпускал её руку, его хватка была болезненной, железной.       Она не могла дышать. Запах крови стоял в воздухе таким плотным и сладковато-металлическим, что хотелось рвать. Она снова попыталась вырваться, чтобы найти его, но Регулус лишь сильнее прижал её к себе, обернувшись к ней. Она уткнулась лицом в его мантии, слыша, как бешено стучит его сердце.        Она запрокинула голову, чтобы посмотреть на него. Заглянуть в глаза. И увидела там не трезвый расчёт, а чистый, немой ужас. Детский, беспомощный. Он вырос за этот год, возмужал, стал выше её, но сейчас в его широко открытых глазах была лишь паника. Он поднял руку — она заметила, что пальцы его дрожат — и накрыл ей глаза ладонью. — Не смотри, — его голос сорвался на хрип.       Но для Виктории этот жест, эта попытка укрыть её от реальности, были последней каплей. Её собственный страх кристаллизовался во всепоглощающее, яростное раздражение. Она не ребёнок. Она не та, кого нужно прятать. Она — та, кто действует. — Отпусти, — её голос прозвучал ледяно и чётко, не оставляя места для возражений.       Она грубо сбросила его руку со своих глаз. И в ту же секунду почувствовала на своей щеке что-то влажное. Не дождь. Слишком теплое. Она подняла руку, коснулась кожи. Капля. Она посмотрела на свои пальцы, затем — на лицо Регулуса.       По его бледным, заострившимся щекам медленно текли слезы. Он даже не пытался их смахнуть. Он просто смотрел куда-то поверх её плеча, назад, в тот главный переулок, и в его взгляде была пропасть.       Виктория медленно, с трудом повернула голову, проследив за направлением его взгляда.       Там, среди тёмно-синих мантий Мракоборцев, лежало другое тело. В чёрных мантиях. Маска, некогда скрывавшая лицо, была сбита набок, открывая часть щеки и черные волосы, слипшиеся от крови. Поза была неестественной, конечности вывернуты. Один из Пожирателей. Не просто раненый. Мёртвый.       И по тому, как сжалось её сердце, по тому, как мир вдруг потерял все цвета и звуки, оставив только это лежащее тело и тихие, предательские слёзы на лице Регулуса, Виктория поняла.       Это не был «кто-то».       Дрожь, мелкая, неконтролируемая, пробежала по её телу, заставила зубы стучать. Она отшатнулась от стены, от Регулуса. Её взгляд прилип к той неподвижной фигуре в чёрном.       И сирены выли, выли, выли, заполняя собой всё, даже мысль, даже возможность дышать.       Вой сирен и крики мракоборцев слились в один оглушительный гул, в котором Виктория уже не слышала ничего, кроме звенящей тишины внутри собственного черепа. Её разум отказывался обрабатывать увиденное, но тело действовало на автономном, вышколенном инстинкте.       Шёпот. Быстрое, почти неосязаемое движение палочки, спрятанной в складках порванного платья. Воздух вокруг неё задрожал, и её фигура растворилась, став лишь лёгким искажением света и тени в клубах дыма.       Она ступила вперёд, в эпицентр бойни. Ноги шли по кровавым лужам сами, обходя тела. Её невидимый путь вёл к единственной точке во всей вселенной — к тому чёрному силуэту на камне.       Она опустилась на колени рядом с ним. Запах крови здесь был гуще, смешанный с знакомым ароматом его одеколона — той смеси, которую она всегда дразнила, говоря, что пахнет старыми книгами и дождём. Её невидимые, дрожащие как в лихорадке руки потянулись к сбитой маске. Кожаный край был влажным и липким. Она стянула её.       И увидела его лицо. Её Эвана. Бледное, без кровинки. Глаза, обычно такие живые, полные то сомнения, то нежности, смотрели в небо, невидящие, остекленевшие. На виске — аккуратный, почти хирургический след от тёмной магии, смертельный и безжалостный. — Эван… — её голос сорвался с губ хриплым, безумным шёпотом. Она тронула его щёку. Кожа была ещё теплой, обманчиво живой. — Эван, вставай. Это не смешно.       Она потрясла его за плечо, но тело лишь безвольно качнулось. — Послушай меня, — её шёпот стал настойчивее, срываясь на истеричную мольбу. — Ты должен встать. Тео ждёт. Я жду. Ты не можешь… ты не можешь просто так…       Он не отвечал. Тишина, исходившая от него, была громче любых сирен… — Кто здесь? — резкий голос прозвудел совсем рядом.       Виктория замерла. Один из мракоборцев, молодой, с перекошенным от напряжения лицом, услышал её бормотание. Он медленно, с палочкой наготове, стал приближаться к месту, где она сидела, его взгляд скользил по пустому, казалось бы, пространству у тела Пожирателя.       Виктория не пошевелилась. Она смотрела на лицо Эвана, и мир сузился до этой точки. Всё остальное перестало существовать.       И тогда из-за груды обломков метнулась тёмная тень. Регулус. Его лицо было искажено гримасой ярости и отчаяния. Он не стал произносить заклинаний — он просто врезался в мракоборца всем телом, как разъярённое животное, сбивая того с ног. В короткой, безмолвной борьбе он вырвал палочку из руки противника и отшвырнул её в темноту.       В хаосе падения он нащупал в воздухе руку Виктории — невидимую, холодную и безжизненную. Его пальцы вцепились в её запястье с такой силой, что, казалось, сломают кости. Не думая, не планируя, лишь с одной мыслью — убрать её отсюда, — он крутанулся на месте, в последний раз бросая взгляд на тело друга.       Они выпали в холле поместья Юсуповых с тихим, болезненным хлопком воздуха. Знакомые стены, мягкий свет, наведённый на уют, встретили их ледяным безмолвием. Всё было на своих местах, и от этого казалось, что мир сошёл с ула.       Регулус, всё ещё не отпуская её руку, сделал шаг вперёд, как бы пытаясь втянуть её в безопасное пространство. Но Виктория вырвалась. Не резко, а будто её конечности перестали слушаться. Она сделала шаг, другой, и её ноги просто подкосились. Она медленно, как подкошенный цветок, опустилась на колени на холодный паркет.        Сначала было лишь молчание… Глухое, давящее… Она сидела, прямая и неподвижная, уставившись в одну точку на узоре паркета. Казалось, она даже не дышит. Потом её подбородок дрогнул… Ещё раз… И из её горла вырвался звук — тихий, сдавленный стон, словно душили её изнутри. Из её глаз хлынули слёзы. Они текли молча, обильно, безостановочно, катясь по её бледным щекам и падая на складки испачканного платья темными, круглыми пятнами…       Регулус замер, глядя на неё, и его собственное дыхание перехватило. Он видел, как умирает её мир. Как лед, на котором она всегда стояла так уверенно, треснул и ушёл из-под ног, утянув на дно всё, что ей было дорого. И в его собственной груди оборвалось —  горе по своему другу…       Он просто опустился на пол рядом, прислонившись спиной к холодной стенке тумбы. И тогда по его лицу потекла слеза. Одна, другая. Он не пытался их смахнуть. Он сидел, поджав колени, и смотрел в пространство, а слёзы текли беззвучно, оставляя мокрые дорожки на пыльной от пепла коже. Потом его плечи слегка задрожали. Он закрыл глаза, но слёзы просочились сквозь ресницы.       Они плакали вместе в тишине роскошного холла… Два аристократа, два заговорщика, два человека, потерявших опору в один миг. Только прерывистое, почти неслышное всхлипывание Регулуса и беззвучный поток её слёз нарушали гробовую тишину дома, который вдруг перестал быть домом, а стал всего лишь пустой, красивой оболочкой вокруг леденящей пустоты… ***       Атмосфера в «Кабаньей голове» была и без того плотной от табачного дыма и тревоги, но слова Дамблдора сгустили её до состояния тягучего, ледяного сиропа. Даже вечно ёрзающий Питер на мгновение замер. — Поступила информация, которую я, к сожалению, считаю достоверной, — голос Дамблдора звучал устало. — Волан-де-Морт начал охоту… На ребёнка…       Он сделал паузу, давая словам осесть. Сириус перестал чертить узоры на запотевшем кувшине. Римус побледнел. Братья Пруэтты синхронно наклонились вперёд. — Ребёнок, который, согласно определённому… предсказанию, родится в конце июля. И чьи родители трижды бросили ему вызов.       Тишину взорвал взрыв возмущённых и испуганных возгласов. «Что?!», «Какой ещё ребёнок?!», «Это безумие!». Джеймс и Фрэнк, сидевшие через стол, встретились взглядами. В глазах Джеймса мелькнуло что-то острое, почти паническое, прежде чем он натянул маску бравады. Фрэнк лишь глубже втянул голову в плечи, его челюсть напряглась. — Тишина, — не повышая голоса, сказал Дамблдор, и в кабачке воцарилась мертвая тишь. Его взгляд, тяжёлый и печальный, медленно обвёл присутствующих, задерживаясь на трёх мужчинах. — Эдгар. Джеймс. Фрэнк. Насколько мне известно, вы трое и ваши супруги — единственные, кто… удовлетворяет второй части этого мрачного условия.        Все головы повернулись к троице. Питер смотрел на Джеймса широко раскрытыми, полными ужаса глазами.       Эдгар Боунс, обычно невозмутимый и суровый, первый нарушил тягостное молчание. Он покачал головой, его взгляд был твёрдым. — Моя жена, Альбус, не в положении. У нас трое: старшая дочь и близнецы-мальчишки. Больше мы не планировали. Так что, — он махнул рукой, но жест получился напряжённым, — эта… «честь», меня минует.       Взгляд всех невольно скользнул к оставшимся двоим. Фрэнк Долгопупс сглотнул. Его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели. — Алиса… — его голос прозвучал хрипло, и он откашлялся. — Алиса беременна. Срок… да, конец июля.       Казалось, воздух выкачали из комнаты. Все взгляды приковались к Джеймсу Поттеру. Он сидел, откинувшись на спинку стула, одна рука лежала на столешнице, пальцы медленно барабанили по дереву. Его лицо было непроницаемым, но знакомые видели, как напряжена линия его губ. — Лили тоже, — сказал он наконец, коротко и ясно. Его взгляд встретился с взглядом Фрэнка…       Сириус выругался под нос, сжимая кулаки. Римус закрыл глаза. Питер тихо ахнул, его взгляд забегал от Джеймса к Дамблдору и обратно.       Альбус Дамблдор снял очки и медленно протёр их полой мантии. Когда он вновь надел их, его лицо выглядело ещё более усталым и постаревшим. Он вздохнул, и этот звук был полон такой безмерной грусти и ответственности, что даже братья Пруэтты не нашли что сказать. — Таким образом, — произнёс он тихо, — у нас есть две возможные цели. Две семьи. И Волан-де-Морт не знает, какой именно ребенок. Эдгар, вы тоже скорее всего будете под подозрением, не только Поттеры и Долгопупсы.       Альбус сложил пальцы на столе, его взгляд перешел от одного к другому, мягкий, но не допускающий возражений. — Джеймс. Фрэнк. Эдгар. С этого момента ваши миссии для Ордена окончены. Ваша единственная и главная задача теперь — быть рядом со своими семьями. Защищать их. Каждую секунду каждого дня.       Джеймс резко поднял голову. Его пальцы перестали барабанить. — Альбус, мы не можем просто… сидеть сложа руки! Если Он охотится, мы должны быть в поле, должны что-то делать, чтобы остановить его! — В его голосе звучало привычное горячее нетерпение, смешанное с новой, щемящей тревогой за Лили. — Остановить его — это и есть твоя задача, Джеймс, — спокойно парировал Дамблдор. — Но не с палочкой в руке на какой-нибудь тёмной улице. А дома. Усилив чары, продумав каждую лазейку, каждый возможный путь атаки. Быть живым щитом. Быть умнее его. Это потребует всей твоей изобретательности и всей твоей силы. Разве это меньший вызов?       Джеймс сжал губы, его взгляд метнулся к Сириусу, как бы ища поддержки, но друг лишь молча, сурово кивнул. Он понимал. Поттер опустил глаза на стол, борясь с собой. Уйти с передовой, когда его друзья будут рисковать жизнями, было для него пыткой. Но мысль о Лили, одинокой и уязвимой, перевешивала всё. — Хорошо, — выдохнул он наконец, с трудом выдавливая слово. — Хорошо. Я… я останусь с Лили.       Альбус перевел взгляд на Фрэнка и Эдгара. Те не спорили с самого начала.  — Я согласен, профессор, — сказал Фрэнк твердо, без тени сомнения. Его рука лежала на столе ладонью вниз, как будто он уже прикрывал ею свою семью. — Для Алисы и ребенка моё место сейчас — дома. Мы сделаем всё необходимое.       В его спокойной решимости была сила, которая заставила даже взволнованного Джеймса немного утихомириться. Они были разными — порывистый Поттер и основательный Долгопупс, — но сейчас их объединяла одна миссия, один страх и одна яростная любовь. Они обменялись коротким, понимающим взглядом.        После тяжёлого обсуждения судеб Джеймса, Фрэнка и Эдгара, в комнате повисло гнетущее молчание, нарушаемое лишь потрескиванием поленьев в камине. Римус Люпин, сидевший в тени, тихо спросил, словно боясь нарушить хрупкое равновесие: — Альбус… а как самочувствие у Грюма? И у других, кто был в том переулке?       Все взгляды вновь обратились к Дамблдору. Старый волшебник медленно покачал головой, и его лицо стало ещё более печальным. — Не очень хорошо, Римус. Грюм… он потерял ногу. Нос. И глаз. Но он жив. Это можно считать чудом. Как и то, что все Мракоборцы, поверженные в той стычке, не убиты.       Он сделал паузу, давая им осознать сказанное. — Но у всех серьёзнейшие осложнения. Травмы, которые не исправить простыми заклинаниями. Травмы от тёмной магии такой силы и… своеобразной точности, что наши целители в растерянности. — Эван Розье был очень силён, — глухо произнёс кто-то из братьев Пруэттов, и в его голосе звучало невольное уважение, смешанное с отвращением.       Все нахмурились, вспоминая дерзкого, умного и безжалостного пожирателя, чьё имя наводило страх даже на опытных бойцов Ордена. — Главное — этот ублюдок мёртв, — отрезал Сириус, его голос прозвучал резко и громко в тишине. Он сидел, откинувшись на стуле, но в его позе не было расслабленности, лишь жёсткая, злая удовлетворённость. — На одного маньяка меньше. И хорошо, что сдох именно он…       Казалось, на этом можно было бы поставить точку. Но тут тонкий, дрожащий голосок нарушил тяжёлую атмосферу. — Если… если он был настолько силён, — начал Питер Петтигрю, не поднимая глаз от своих собственных рук, теребящих край мантии, — то почему он никого не убил? А только… покалечил?       Вопрос, заданный таким жалким, неуверенным шёпотом, повис в воздухе с гулом… Все замерли. Даже Сириус, готовившийся было что-то колко добавить, резко закрыл свой рот, его брови поползли вверх. Вопрос был простым, даже наивным. И от этого — леденяще проницательным.       Все молчали, переваривая его. Действительно, почему? Эван Розье… Его магия была острой, смертоносной. В той кровавой бане в переулке, где так много крови, где был убит он сам… почему все его жертвы выжили? Искалеченные, изувеченные, но — живы…       Дамблдор медленно поднял голову. Его взгляд из-под полумесяцев очков стал острым, изучающим. — Очень интересный вопрос, Питер, — произнёс он задумчиво. — Очень интересный. Возможно, его цели в тот вечер были… иными. Возможно, сила, о которой все говорят, оборачивалась недостатком в скоротечном бою. Или… — он не договорил, но в его глазах мелькнула какая-то сложная, тревожная мысль. ***       Кладбище было укутано осенним туманом, холодным и безмолвным. Чёрные силуэты двух фигур казались неотъемлемой частью этого пейзажа скорби — два тёмных кипариса на фоне серого неба. Виктория и Регулус стояли перед свежевырытым холмом земли, увенчанным гранитным камнем. Здесь лежал Эван Розье.       Слёз больше не было. Они выплакали всё в ту ужасную ночь и в бессонные дни, что последовали за ней. Теперь оставалась только пустота, холодная и тяжёлая, как земля под ногами. — В детстве, в Хогвартсе, — тихо начал Регулус, не отрывая взгляда от могилы, — я считал его заносчивым. Высокомерным. Идеальным наследником для своего отца. Он умел держаться так, будто весь мир должен был расступиться перед ним.       Он сделал паузу, сглатывая ком в горле, который не имел отношения к слезам. — Но чем больше я его узнавал… тем больше понимал, что это была просто маска. Толще, чем у многих, даже у меня… Блестяще сделанная. Для всех остальных — для учителей, для однокурсников, даже для большинства Пожирателей — он был именно таким: холодным, расчётливым, бездушным продуктом своей крови. Лишь те, кто подбирался близко… видели щели в этой броне.       Виктория молчала. Её лицо под чёрной вуалью было неподвижным, как мрамор. Она не смотрела на могилу. Она смотрела сквозь неё, в какое-то далёкое будущее, которое они с Эваном строили в своих разговорах. Тихий дом… Безопасность… Возможно, ребёнок… Свобода от страха и лжи. Будущее, которое теперь навсегда останется призрачным, неосуществлённым сном. — Он сражался, — её голос прозвучал тихо, но чётко, будто она сообщала давно установленный факт. — С более чем пятнадцатью волшебниками. Одновременно. И никого не убил. Ни одного.       Она наконец повернула голову к Регулусу, и в её глазах, сухих и страшно спокойных, горел холодный огонь. — Он был очень силён, Регулус. Ты знаешь это. Если бы он хотел… он мог бы убить их всех и уйти. Но он до конца… до самого конца старался только обезвредить. Только остановить… — Его смерть не будет напрасной, — твёрдо сказал Регулус. Его голос приобрёл металлический оттенок решимости. — Когда-нибудь… когда вся эта тьма рассеется, люди узнают правду. Узнают, кем он был на самом деле… Не то, что о нём писали в «Пророке». А кем он был.       Они стояли так ещё долго, два чёрных силуэта в тумане, хранящие у пустой могилы память о мёртвом, тайну о его жизни, которая оборвалась, не успев стать той, кем могла бы…