Борьба.

      Регулус всегда был идеальным сыном для своих родителей. Он очень их любил, несмотря на сухую строгость отца и истеричную крикливость матери. С детства он рос спокойным и уравновешенным, предпочитая людям книги, покой и уют домашней библиотеки.       Но до школы в его жизни было солнце — его старший брат, Сириус. Тот был полной противоположностью: яркий, шумный, любознательный до безрассудства. Он лез, куда не надо, и спорил с матерью до хрипоты, хотя отца всё же побаивался — старательно это не показывая. Сириус любил брата безумно, по-своему опекал его и, будучи старшим, старался втягивать его в свои авантюры не напрямую, а лишь позволяя наблюдать со стороны, делиться отражённым восторгом. Они были как солнце и луна: Сириус — ослепительное, жаркое светило, чей характер, как ни старался он это отрицать, был вылитой матушкой Вальбургой в её яростные, неукротимые моменты. А Регулус — тихая луна, своим спокойствием и рассудительностью весь в отца, Ориона.       Так они и существовали: шумная орбита Сириуса и тихая гравитация Регулуса. Пока солнце не ушло в Хогвартс.       Всё изменилось в тот день, когда из-под Распределяющей Шляпы прозвучало: «Гриффиндор!»       В доме Блэков воцарилась ледяная тишина, а затем взорвалась буря. Вальбурга была в бешенстве. Её крики о предательстве, позоре и неблагодарном выродке сотрясали стены. Орион же, выслушав её, сказал с обычной сухой сдержанностью: — Не факультет решает, каким человеком станет наш сын.       Но Вальбурга была непреклонна. Она рыдала, что Сириус — её кровь, её характер, и такой мальчик должен был быть на Слизерине, как и вся их семья. И только Регулус, притихший в дверях кабинета, впервые увидел на лице отца не строгость, а тонкую, едва уловимую улыбку. Больше — ничего. Ни гнева, ни разочарования. Лишь эту странную, недосказанную тень улыбки, которая ничего не объясняла.       Письма от Сириуса приходили теперь словно из другого мира. Они пахли свободой, ветром и дерзкими проказами. В каждом втором предложении мелькало имя Джеймса Поттера — новый лучший друг, брат по духу, соучастник во всех безумствах. Регулус читал их, спрятавшись в нише оконного проёма, и его тихое сердце сжималось от щемящей смеси чувств: тоски по брату, смутной зависти к этой непозволительной легкости и странной гордости, которую приходилось хоронить глубоко внутри.       Вскоре к письмам брата стали прилетать официальные совы от профессора Макгонагалл. Сириус, как выяснилось, был учеником незаурядным. Он щёлкал чары как орехи, был лучшим на курсе в практической магии и подавал невероятные надежды в трансфигурации. Но строчки о его академических успехах тонули в море жалоб на «отчаянное, безрассудное поведение», «систематическое нарушение правил» и «дурное влияние на других учащихся».       Родители негодовали. Вальбурга рвала письма Макгонагалл в клочья, крича, что её блестящий сын растрачивает дарование на грязные проказы с каким-то Поттером. Орион молчал, и его молчание становилось всё тяжелее. Давление на Регулуса, оставшегося в доме единственным сыном, нарастало с каждым днем.        Идеальный сын должен был стать теперь безупречным вдвойне. Его спокойствие из естественного состояния превратилось в железную обязанность, в доспехи. Каждое его слово, каждый взгляд взвешивались на невидимых весах фамильной чести. Тихая, всепоглощающая тяжесть легла на плечи одиннадцатилетнего мальчика. Солнце ушло в свой яркий, неправильный мир, оставив после себя не тёплые воспоминания, а длинную, холодную тень. В этой тени Регулусу предстояло вырасти, доказывая каждым своим поступком, что он — истинный Блэк. Тот, который не подведёт.       И когда Распределяющая Шляпа, едва коснувшись его головы, выкрикнула «Слизерин!», в зале прозвучали бурные аплодисменты. А он чувствовал не радость, а лишь ледяное, вымученное облегчение. Взглянув на брата, увидел в его глазах разочарование. Но он сделал правильный, единственно возможный выбор. Выбор, который похоронил в нём того мальчика, который тайно перечитывал письма от гриффиндорского брата и ловил на лице отца загадочные улыбки.       Он учился. Безупречно. Был лучшим на курсе в Слизерине, выстраивая вокруг себя ту же непроницаемую стену, что и дома. Его боялись и уважали — холодный, молчаливый наследник древнейшего рода, чья учёность и магическая мощь не вызывали сомнений. Он говорил мало, но каждое слово было взвешено, каждый жест отточен. Здесь, в этих сырых сводах, он окончательно отлил себя в идеальную форму, которую от него ждали.       Его первым... товарищем по несчастью был Барти Крауч-младший. Назвать это дружбой было нельзя. Регулус просто не знал, что это такое. Они сидели рядом на всех занятиях, обменивались безупречными конспектами, вместе отрабатывали сложные заклинания. Это был холодный, взаимовыгодный альянс двух самых способных студентов факультета, объединённых общим пониманием правил игры и грузом ожиданий, давивших на их фамилии. Никаких лишних слов, никаких откровений. Граница между ними была проведена чётко и никогда не нарушалась.       А брат будто и вовсе отдалился от него, однажды от Джеймса Поттера Регулус услышал в свой адрес, а также в адрес Барти, «змееныши». Сириус на это лишь посмеялся. Регулус был на 1 курсе, такое нельзя забыть…       Позже, гораздо позже, в его жизни появился Эван Розье.       Изначально тот казался ему невыносимым. Даже по меркам Регулуса, стремившегося к идеалу, Эван был карикатурно безупречным слизеринцем: безукоризненные манеры, плавная, почти театральная речь, налёт аристократического высокомерия, который даже Блэки считали чрезмерным. Наследник древнего рода, знающий себе цену. Регулус его избегал, считая пустым фасадом.       Но всё изменилось по чистой случайности. Как-никак они были из одного окружения. И избегать Розье было попросту невозможно.        Чем ближе Регулус его узнавал, тем яснее понимал: Эван не был тем «идеальным» наследником, каким казался. Под маской безупречности скрывалась такая же усталость от гнета традиции, такое же одиночество и, главное, такой же холодный, аналитический разум, презирающий глупость. Они начали говорить — сначала осторожно, намёками, потом откровеннее. Об учёбе, о политике, о Волан-де-Морте…       И Регулус с внезапной, почти пугающей ясностью осознал: Эван видел. Видел и его собственную неидеальность. Видел трещины в броне «безупречного Блэка», угадывал сомнения, которые тот даже сам себе боялся признать. Они были в чём-то похожи — два актёра, вынужденные играть главные роли в трагедии, сценарий которой им отвратителен, но уйти со сцены нельзя.       С Эваном можно было снять маску. Не полностью — ни один из них не был способен на такое. Но хотя бы приподнять её, дать себе возможность дышать. В его молчаливом присутствии, в его понимающих, чуть насмешливых взглядах была странная, горькая отрада. Это не была дружба в гриффиндорском, шумном понимании этого слова, как у Сириуса с Поттером. Это был тихий сговор двух душ, запертых в одинаковых золотых клетках. Союз, основанный не на страсти или веселье, а на взаимном узнавании и безмолвной договорённости: «Я вижу тебя. И ты видишь меня. И этого достаточно, чтобы не сойти с ума».       Эван Розье стал для Регулуса не другом, а первым настоящим человеком в мире лжи, в котором они оба были обречены существовать. И это делало его потерю — когда она случилась — не просто утратой соратника, а может и друга… Это было ампутацией части собственной, едва начавшей дышать души.       Позже в его жизни появилась Виктория Юсупова.       Впервые он увидел её ещё в «Хогвартс-Экспрессе»: безупречная, холодная красота, осанка, говорящая о столетиях аристократической крови, взгляд, знающий себе цену. Она была из другого мира — загадочной, могущественной России — и держалась обособленно даже от слизеринской элиты. Единственный человек, который был близок к ней — Эван.        В первое время он старался не обращать на нее внимания, но огненные волосы все манили и манили…       Лишь позже, на первой миссии Темного Лорда Регулус сам того не ожидая не отходил от нее ни на шаг. Она видела сквозь ложь так же легко, как Эван. Но в отличие от Эвана, она не просто понимала — она защищала.       Она стала единственным человеком во всём мире (кроме, может быть, покойного Эвана — и сердце Регулуса болезненно сжималось при этой мысли), который знал его настоящего. Того напуганного, уставшего, сомневающегося мальчика, запертого в роли «идеального наследника». Даже мать не знала его таким. Отец, возможно, догадывался, но предпочитал закрывать глаза, ограничиваясь своей загадочной улыбкой.       Виктория же смотрела на него с такой теплотой и принятием, что у Регулуса порой перехватывало дыхание. Этот взгляд невольно возвращал его в далёкое прошлое — к Сириусу до Гриффиндора, к доброй Андромеде, к чудаковатому дядюшке Альфарду. Так на него давно уже никто не смотрел. Это был взгляд не на инструмент, не на наследника, а просто на Регулуса.       Рядом с ней он чувствовал безопасность. Парадоксальную, немыслимую безопасность, которая сохранялась даже в тронном зале у Тёмного Лорда. Виктория была невероятно сильной волшебницей — её мощь чувствовалась в каждом движении, в каждой безупречно выполненной задаче. Даже его отец, скупой на похвалы, однажды перед первой миссией с Ноттом и Викторией после выпуска из школы коротко бросил: «Держись ближе к ней. В её тени безопаснее». И это о многом говорило.       Тот факт, что Тёмный Лорд никогда не испытывал на них «Круциатус» для развлечения или устрашения, как это делалось с другими, уже был знаком особого статуса. Тот факт, что её откровенно побаивалась даже его кузина Беллатриса с её безумной отвагой, говорил о многом.       С Викторией он чувствовал себя… как с семьёй. Но не с той семьёй Блэков, что душила его ожиданиями, а с той, о которой он всегда мечтал: где тебя принимают и оберегают. Рядом с ней он на мгновения снова становился тем маленьким мальчиком, за которого готовы заступиться, которого готовы прикрыть от мира. Он считал её сестрой. Сестрой, которой у него никогда не было.       И потому он тихо, глубоко в душе, завидовал её брату, Артемию Юсупову. Завидовал белой, чистой завистью. Тому, что у Артемия есть такая сестра. Тому, что он может открыто гордиться ею, держаться за неё, не скрываясь, и быть под защитой её силы и преданности. Регулус же мог позволить себе эту роскошь — роскошь быть слабым, быть собой — только в редкие, украденные у войны мгновения, глядя в её спокойные, синие глаза, которые словно говорили: «Я здесь. Ты в безопасности».       Но он уже был взрослым мужчиной. И это осознание приходило к нему всё чаще — тихой, настойчивой мыслью в те редкие моменты, когда он ловил её усталый взгляд или замечал, как её плечи на мгновение сгибаются под невысказанным грузом.       В его мире, мире Блэков, мужчина — это опора. Защитник. Стена. Даже если стена эта должна была выстраиваться в тени отца, а теперь — в тени Тёмного Лорда и самой Виктории. Тёплая, детская благодарность за её защиту начала смешиваться с горьковатым привкусом стыда. Он не должен вечно быть тем мальчиком, которого прячут за спиной. Даже если эта спина — единственное безопасное место во всём мире.       Ему постепенно нужно самому стать той самой защитой.       Он ловил себя на новой, странной мысли: он хочет, чтобы Виктория тоже могла опереться на него. Когда будет необходимо. Чтобы в её глазах, рядом с теплотой и принятием, однажды появилось что-то ещё — не усталая ответственность за него, а тихое доверие к его силе. Чтобы она знала: его плечо — тоже крепко, его щит — тоже надёжен.       Эта мысль была не про гордость. Это было про долг. Но долг, выбранный сердцем, а не навязанный родом. Он обязан стать сильнее. Не для славы, не для признания Тёмного Лорда. А для того, чтобы однажды, в самую тёмную ночь, встать между ней и опасностью. Чтобы она могла отступить на шаг, перевести дух и знать — её тыл прикрыт.       Поэтому он стал изучать не только то, что требовалось. Он рылся в тёмных гримуарах библиотеки Блэков, искал не мощные атакующие заклятья, а сложнейшие щиты, магию отражения, древние обереги. Он оттачивал не только умение нападать, но и искусство защищать — до последнего вздоха, до последней капли магии. Его холодное совершенство обрело новую, скрытую цель. Каждая освоенная техника, каждый выученный протокол безопасности — это был ещё один кирпич в стене, которую он молча, с упрямой решимостью, возводил вокруг неё.       Но все же, по какой причине Виктория сблизилась с ним… Почему… ***       Душ.       Вода была обжигающе горячей, почти кипятком, но Виктория не убавляла напор. Она стояла неподвижно, подставив кожу под раскалённые струи, и терла её жёсткой мочалкой до боли, до красноты, будто пыталась содрать самый верхний слой, стереть память о чужих прикосновениях.       Беллатриса.       Имя, как удар кнутом по спине. Тело само по себе вздрогнуло, и её вырвало. Она упёрлась ладонями в кафель, пока волны тошноты откатывали, оставляя во рту вкус желчи и металла.       Она позволила. Позволила ей коснуться себя. Помимо Эвана. Это предательство висело в воздухе густым, удушающим паром. Эван, чья память была священна, чьи редкие, неловкие прикосновения говорили о доверии, а не о владении. И теперь этот… этот акт расчёта, эта грязная пытка под маской доминации, навсегда вписалась в историю её тела. Она терла кожу снова, на этот раз до крови — тонкие ссадины на рёбрах, на бёдрах. Боль была чистой. Чёткой. Она хоть что-то смывала.       Пар застилал зеркало, но она и не хотела видеть своё отражение. Знала, что увидит. Волосы, некогда пылавшие медным огнём, лежали мокрыми, тусклыми прядями. Лицо было серым от усталости, под глазами залегли тёмные, почти синие тени — печать бессонных ночей, страха, постоянного напряжения. Взгляд пустой, выжженный.       Но дыхание постепенно выравнивалось. Сухие, надрывные рыдки сменились глубокими, размеренными вдохами. Руки перестали трястись.       Собраться.       Сегодня день рождения её крестника.       25 октября. Мальчику два года.       Поместье Ноттов встретило её молчанием. Домовик с поклоном провёл её в холл, где уже ждал Нотт-старший. Его лицо было вырезано из того же холодного камня, что и стены его родового гнезда. — Я не вижу необходимости в шумном празднестве, — произнёс он ровным, лишённым интонации голосом, прежде чем она успела поздороваться. — Ребёнок мал. Он только начинает говорить. Представлять его обществу ещё рано. Это не соответствует традициям.       Виктория встретила его взгляд своим ледяным, непроницаемым. — Я — его крёстная мать, — её голос звучал тихо, но с той самой сталью, которую не решался оспаривать даже Нотт. — И я хочу отпраздновать этот день. С ним. Не для общества. Для него.       Нотт-старший на секунду замер, оценивая. Противоречить воле Юсуповой, особенно в таком  казалось бы, пустяковом — вопросе, было недальновидно. Он кивнул, один резкий кивок. — Как пожелаете. Распоряжайтесь. — Благодарю вас, — кивнула в ответ Виктория, уже поворачиваясь к лестнице. — И я пригласила Регулуса Блэка. Он присоединится к нам.       Она поднялась в детскую, оставив хозяина дома в его каменной прохладе. Открыв дверь, она замерла на пороге.       В луче слабого октябрьского солнца, пробивавшегося сквозь высокое окно, сидела кучерявая макушка. Мальчик что-то увлечённо строил из кубиков, бормоча под нос. Услышав скрип двери, он обернулся. Карие глаза, точь-в-точь как у его матери, широко распахнулись. — Ви-ки-и-и-и! — пронзительно, на весь этаж, протрубил он и, пошатываясь, бросился к ней, смешно топая пухлыми ножками.       Всё внутри Виктории перевернулось. Ледяная маска растаяла в одно мгновение. Она опустилась на колени, широко раскрыв объятия, и он врезался в неё с разбегу, маленький, тёплый и пахнущий шоколадом. Она подхватила его, прижала к себе, зарылась лицом в его мягкие, темные кудри, целуя в пухлую, бархатистую щёку. — Мой дракончик. Мой мальчик.       Малыш обвил её шею ручками и повис на ней, доверчивый и безоговорочный. Виктория не собиралась отпускать его. Не сейчас. Пока он сам не сделает первый шаг. Она поднялась, устроив его на бедре, и он так и остался в её объятиях, уткнувшись носом в её шею. Он что-то щебетал на своём тайном языке — о кубиках, о пролетевшей за окном птичке, о чём-то очень важном. Речь двухлетнего ребёнка была ещё несвязной, но Виктория понимала каждое «бу» и «ам». Она тихо отвечала, качая его, и мир за стенами этой комнаты переставал существовать.       Она заметила странную вещь: рядом с Тео её волосы, ещё недавно тусклые, словно вбирали свет и отливали тем самым медным огнём, который, казалось, навсегда угас. Жизнь возвращалась к ней через это маленькое, тёплое существо у неё на руках.       Внезапно в дверях детской возникла ещё одна тень. Регулус Блэк. Он стоял, слегка склонив голову, его чёрные волосы, достигавшие лопаток, были идеальны, а в серых глазах читалась нежность.        И тут Тео, повернув голову, уставился на гостя. Его брови поползли вверх от любопытства. — Ре-ги? — произнёс он неуверенно, тыча пальчиком в сторону Регулуса.       В воздухе повисла тишина. А затем на лице Регулуса Блэка растянулась улыбка. Она осветила его строгое лицо на миг, сделав его почти незнакомым. — Да, — тихо сказал Регулус, и его голос прозвучал непривычно мягко.        Виктория поймала его взгляд над головой крестника. В её глазах светилось тихое, благодарное счастье. Увидеть эту улыбку было дороже любого подарка. В этой детской, пахнущей порошком и деревянными игрушками, среди простых кубиков и щебета двухлетки, на час воцарился хрупкий, совершенный мир. И они оба, Виктория и Регулус, были его молчаливыми и счастливыми стражами.       Виктория осторожно передала тёплый, уютный комочек, которым был Тео, в руки Регулуса. Тот принял мальчика с неожиданной для себя мягкостью, и малыш, доверчиво устроившись у него на руках, устремил любопытный взгляд на крестную. — Сегодня твой день рождения, Тео, — тихо сказала Виктория, опускаясь перед ним на колени. Её глаза сияли тем редким, тёплым светом, который видели лишь единицы. — И я хочу подарить тебе кое-что особенное.       Она достала из складок платья небольшой шёлковый свёрток. Глаза Тео загорелись, как два маленьких уголька. Виктория развернула ткань, и в её ладони оказалась изящная, полированная палочка из светлого дерева — не волшебная, а игрушечная, но сделанная с любовью и точностью. — Смотри, — прошептала она, лёгким движением направляя палочку на открывшуюся коробочку. — Партас!       Из маленькой шкатулки, будто из рога изобилия, выпорхнули и взмыли под потолок десятки крошечных, сияющих огоньков. Это были не просто искры — они превращались в миниатюрных, сказочных существ: серебристых дракончиков, порхающих фей с крыльями из света, лениво кружащих сов. Комната наполнилась тихим, мелодичным звоном и мягким золотистым сиянием.       Тео ахнул, вытянув ручонки. Он так стремительно потянулся к чуду, что Регулус, улыбаясь всё той же редкой, неуверенной улыбкой, бережно опустил его на пол. Мальчик, пошатываясь, бросился к ближайшему дракончику, который, пискнув, устроился у него на ладошке, сверкая чешуйками. — Я тоже кое-что принёс, — сказал Регулус, его голос звучал непривычно тихо, почти застенчиво. Он достал из внутреннего кармана мантии несколько тонких, изящных книг в тканевых переплётах. — Не горят и не рвутся, — пояснил он, раскладывая их на ковре. На обложках медленно оживали и начинали двигаться нарисованные волшебные звери.       Но главный подарок был ещё впереди. Виктория снова протянула руку, и в её пальцах засверкала тонкая серебряная цепочка. На ней висела изящная подвеска — мастерски выполненный дракон. Но самое удивительное были его глаза — два крошечных, идеально огранённых сапфира, которые мерцали холодным, глубинным синим светом, точь-в-точь как глаза самой Виктории.       Регулус взглянул на кулон, и его брови чуть приподнялись. Это было не просто украшение. — Необычно, — тихо отметил он. Это был символ. Знак принадлежности. Знак защиты. — Подойди, солнышко, — мягко позвала Виктория. Тео, оставив дракончика на полу, подбежал к ней, заворожённо глядя на сверкающего дракона. Она надела цепочку на его шею. Серебро было тёплым от её рук. — Чтобы не мешала, — прошептала Виктория, касаясь амулета кончиком своей настоящей палочки. Цепочка на мгновение вспыхнула тусклым серебряным светом, а затем будто растворилась, став почти невесомой, идеально прилегая к детской шейке, не способной ни за что зацепиться.       Но главное заклинание было следующим. Виктория прикрыла глаза, сосредоточившись, и снова тихо произнесла слова, полные древней магии — той, что передавалась в её роду из поколения в поколение для защиты детей. — Ut custodiat et defendat... — её голос зазвучал иначе, глубже, наполнив комнату вибрацией старой силы.       Сапфировые глаза дракона вспыхнули ярким синим светом.  ***       31 октября 1981 года.        Холодный, колючий ветер срывал последние листья с обнажённых деревьев, свистя сквозь щели разрушенной каменной кладки. Виктория и Регулус прибыли по вызову, не понимая его причины, но внутри уже сжимался холодный ком предчувствия. Их Тёмные Метки горели, призывая к месту, пропитанному старой болью и запустением.       И тогда они увидели.       У ног Волан-де-Морта, на грязной, утоптанной земле, лежали две фигуры. Одна — полноватая, скорченная в узел боли. Одежда на нём висела кровавыми лохмотьями, сквозь разрывы ткани зияли глубокие, воспалённые раны. Рядом, прижимаясь к нему с невероятной для её состояния силой, лежала немолодая женщина. Её лицо было бледным как мел, одна рука неестественно вывернута и явно сломана, но другой она пыталась прикрыть своего сына, словно могла защитить его своим хрупким телом. Это были Питер Петтигрю и его мать. И женщина, даже в агонии, была на него поразительно похожа — тем же округлым подбородком, тем же изгибом бровей, что сейчас были искажены страданием.       Сердце Виктории, закалённое в огне и льду, сжалось в тот миг так больно, что на мгновение перехватило дыхание.        Пожиратели стояли неподвижным, мрачным кругом, очерчивая импровизированную арену. Некоторые, вроде Эйвери и Макнейра, тихо перешёптывались, на их замаскированных лицах угадывалась усмешка. Беллатриса скользнула к Виктории, как тень. — Видимо, Лорд нашёл его быстрее нас, — прошептала она, и в её голосе звучало странное разочарование, смешанное с жадным любопытством. — Главное — что нашёл, — сухо парировала Виктория, не отрывая взгляда от сцены. Её голос был ровен, но внутри всё замерло.       Беллатриса, видимо, ждала большего —  но в этот момент её перебил Рудольфус, появившийся рядом. Его взгляд, сквозь прорези маски, был красноречив: «Не сейчас».       Виктория, однако, заметила не только их. Её периферийным зрением она уловила фигуру Северуса Снейпа. Он стоял чуть в стороне, его поза была неестественно жёсткой, словно вырезанной из чёрного дерева. Он не смотрел на Волан-де-Морта. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, был прикован к искалеченному телу Питера Петтигрю. Напряжение исходило от него почти осязаемыми волнами.       И тогда Волан-де-Морт поднял руку. Разговоры смолкли мгновенно, заглушённые леденящей тишиной. — Мои верные Пожиратели, — зазвучал его высокий, шипящий голос, разносясь по пустырю. — Сегодня я собрал вас здесь, чтобы возвестить. Как вам всем известно... как вы уже слышали, было произнесено пророчество. Пророчество о ребёнке, который встанет на моём пути.       Он сделал театральную паузу, позволяя тревоге и ожиданию нарасти. — С помощью этого... ничтожества, — он презрительно ткнул палочкой в сторону Петтигрю, заставив того вздрогнуть и заскулить, — я нашёл этого ребёнка. И сегодня... я положу ему конец.       По рядам Пожирателей пробежал одобрительный гул. Кто-то глухо выкрикнул: «Да здравствует Тёмный Лорд!». Над капюшонами и масками пронеслись сдавленные возгласы торжества.       Но Виктория не слышала их. Её мир сузился до гудения в ушах. Сердце остановилось. Сегодня. В этот самый день. 31 октября. Она знала, о ком речь…. — Запомните этот день! — проревел Волан-де-Морт, и его сила заставила содрогнуться даже землю. Он повернулся и показал палочкой на Питера, словно выставляя напоказ трофей или, скорее, клеймо позора. — И смотрите! Все люди Дамблдора... отвернутся от него. Так же, как отвернутся от него.       Его последние слова прозвучали как приговор не только Питеру, но и всем, кто мог посметь изменить сторону или проявить слабость. Он связывал судьбу предателя с судьбой будущей жертвы, намекая на всеобщее, неминуемое предательство в стане противника.       Волан-де-Морт выпрямился, его красные глаза горели торжеством абсолютной власти. — Ждите моей победы. И готовьтесь... к новому порядку.       И, не оглядываясь на сбившееся в кучку на земле существо, которое обеспечило ему эту победу, Тёмный Лорд сделал резкий поворот и бесшумно растворился в ночи, оставив своих последователей в возбуждённом, кровавом ожидании. Виктория же стояла, чувствуя, как холод проникает ей в самую душу. Финальный акт начался. И у неё были считанные минуты, чтобы предотвратить катастрофу. Её взгляд встретился со взглядом Регулуса, и в нём она прочитала ту же леденящую ясность: надо действовать. Сейчас.       Пока другие Пожиратели ещё переваривали слова Лорда, обменивались взглядами или смотрели с презрением на окровавленную кучку на земле, она сорвалась с места. Её плащ взметнулся, как крыло ворона, когда она стремительно пересекла круг и оказалась на том самом пятне утоптанной земли, где секунду назад стоял Тёмный Лорд.       Она опустилась на колени, не обращая внимания на грязь, и прижала ладонь к земле. Сквозь тонкую кожу перчаток она чувствовала не холод почвы, а нечто иное — жгучий, ядовитый холодок рассеивающейся магии. Остаточное эхо невероятной силы, след, оставленный самой тканью реальности, когда она разрывалась для его перемещения…       Аппариционные чары. Следы. Надо успеть, пока они не испарились окончательно.       Она закрыла глаза, отсекая шум толпы, насмешки Беллатрисы, стоны Петтигрю. Всё её существо сфокусировалось на тончайших вибрациях под её пальцами. Её собственная магия — не чёрная, не белая, а древняя, семейная, глубокая, как корни сибирских кедров, — мягко потекла из её центра, встретившись с агрессивным, чужим следом.       Это было похоже на то, как нить находит ушко иглы в кромешной тьме. Её сила, послушная и острая, вплелась в распутывающуюся структуру его заклинания, прочитала последний отпечаток координат, оставленный в воздухе. Она не копировала заклинание — она ловила его хвост.       И в тот момент, когда связь установилась, она мысленно рванула за него.       Мир вокруг неё вздыбился, сплющился в туннель из искажённого света и оглушительного гула. Давление разорванного пространства сжало её со всех сторон. Это была грубая, рискованная погоня по следу, а не точное перемещение. Камни, ветки, фрагменты ландшафта проносились мимо в ослепительном калейдоскопе.       Секунда. Две….