Борьба.

      1 ноября 1981 года. Больница Святого Мунго.       Сознание возвращалось рывками — болезненными, рваными, полными обрывков кошмаров. Зелёный свет. Крик Лили. Смех. И лицо, склонившееся над ним, прежде чем тьма снова забрала его.       Джеймс открыл глаза.       Белый потолок. Белые стены. Запах зелий и стерильной чистоты. Голова раскалывалась так, будто по ней прошлись каблуком тролля. Но это было неважно. Всё было неважно, кроме одного.       Лили. Гарри.       Он рывком сел на койке, едва не упав от резкого головокружения. Тело слушалось плохо — ватное, чужое, перевязанное в десятке мест. Но адреналин, замешанный на животном ужасе, гнал его вперёд.       Он вскочил, пошатываясь, и вылетел в коридор.       Люди шарахались от него — пациенты, целители, посетители. Растрёпанный мужчина в больничной пижаме, с безумными глазами и перекошенным от страха лицом. Он не видел их.  Римус Люпин стоял у окна в конце коридора, сгорбленный, словно под непосильной ношей. Услышав топот, он обернулся, и Джеймс врезался в него, схватил за грудки, вцепился мёртвой хваткой, как утопающий в последнюю соломинку. — РИМУС! — голос сорвался, прозвучал хрипло, отчаянно. — ГДЕ ЛИЛИ?! ГДЕ МОЙ СЫН?! РИМУС, ГДЕ ОНИ?!       Он тряс друга, не замечая, что по лицу Римуса текут слёзы. Не замечая, как дрожат его губы. Не замечая ничего, кроме пустоты, которая разрасталась в груди с каждой секундой молчания. — Римус! — закричал он снова, и в этом крике было всё — страх, надежда, мольба. — Где моя жена?! Где мой сын?!       Римус открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле, разбились о слёзы. Он только смотрел на Джеймса своими больными, несчастными глазами, и в них было столько боли, что Джеймс вдруг понял — раньше, чем Римус успел сказать. — Нет... — выдохнул он. — Нет, Римус, только не говори мне... — Джеймс, я... — начал Римус, и голос его был мёртвым.       Но тут подоспели медсёстры — две дородные женщины в зелёных мантиях, явно привыкшие к буйным пациентам. Они ловко подхватили Джеймса под руки, пытаясь оттащить от Римуса. — Мистер Поттер, вам нужно выпить успокоительное! Немедленно! — приказной тон не терпел возражений. — Пустите! — Джеймс рванулся, но они держали крепко, а сил после ранений почти не осталось. — Римус, скажи мне! РИМУС!       Одна из сестёр ловко влила ему в рот какую-то мерзкую настойку — приторно-сладкую, оставляющую во рту металлический привкус. Джеймс пытался выплюнуть, но часть всё равно попала в горло. Тело сразу потяжелело, мысли замедлились, но ужас никуда не делся — он просто утонул в вате, стал глухим, далёким, но не исчез. — Лили... Гарри... — бормотал он, пока сёстры тащили его обратно в палату. — Пожалуйста... скажите мне...       Он смотрел на Римуса поверх их плеч, и друг его плакал — тихо, безнадёжно, раздавленно. И этот взгляд сказал Джеймсу больше, чем любые слова.       Нет. Нет, только не это. Только не они.       Но когда его уже почти уложили в кровать, что-то взорвалось внутри. Злость. Отчаяние. Безумная, нечеловеческая сила, рождённая горем. Он рванулся так, что сёстры отлетели в стороны, и выбежал в коридор. — РИМУС! — закричал он, шатаясь, хватаясь за стены, но двигаясь вперёд. — РИМУС, СКАЖИ МНЕ ПРАВДУ!       Он бежал по коридору, расталкивая людей, не видя ничего, кроме фигуры друга в конце. Его сердце разрывалось. Лёгкие горели. Голова раскалывалась. Но он бежал. Потому что остановиться значило признать то, чего он не мог принять. — ГДЕ ОНИ?!       Римус повернулся к нему, и в его глазах было столько боли, что Джеймс споткнулся на бегу. — Прости, Джеймс... — прошептал Римус, и его голос потонул в шуме коридора. — Прости меня...       Джеймс замер в двух шагах от друга, тяжело дыша, чувствуя, как мир вокруг теряет краски, звуки, смысл. — Нет, — выдохнул он одними губами. — Нет...       И вдруг чьи-то руки подхватили его сзади. Новые медсёстры, подоспевшие на шум. Крепче прежних. Сильнее. Они держали его, пока третья вливала в рот ещё одну дозу успокоительного. — Отпустите! — хрипел Джеймс, чувствуя, как сознание уплывает. — Я должен... я должен их найти... Лили... Гарри... — Мистер Поттер, вам нужно отдохнуть, — голос доносился словно сквозь толщу воды. — Всё будет хорошо...       «Всё будет хорошо?» — мысль билась в затухающем сознании. — Как может быть хорошо, если я не знаю, живы ли они?       Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту, были слёзы на глазах Римуса. И этот образ был страшнее любой пытки.       Второе пробуждение было другим…       Не было той чудовищной ломоты в голове, что разрывала черепную коробку в прошлый раз. Осталась только тяжёлая, выматывающая усталость — та, что поселяется в костях после огромной потери крови, после долгого забвения, после того, как тело почти умерло, но решило всё же остаться.       Джеймс открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь вспомнить, кто он, где он и почему мир кажется таким серым.       А потом память вернулась. Зелёный свет. Крик. Лили наверху с Гарри.       Он сел рывком и тут же замер, потому что в палате были не только белые стены.       Двое.       Альбус Дамблдор сидел в кресле у окна, его длинная серебристая борода мерцала в свете магических ламп, а голубые глаза за очками-половинками смотрели на Джеймса с той особой, тяжёлой печалью, которая бывает только у тех, кто знает правду и не может её изменить.       Римус стоял у двери, прислонившись к стене, словно без неё упал бы. Его лицо было серым, измождённым, глаза опухшими от слёз.       Джеймс рванулся с кровати, едва не упав — ноги подкосились от слабости. Он схватился за спинку, удержался и шагнул к Дамблдору. — Где моя семья?! — голос сорвался в хрип. — Где они, Альбус?!       Дамблдор медленно поднялся, и его движение было полно той же печали, что и взгляд. Он подошёл к Джеймсу, положил руки ему на плечи — осторожно, но твёрдо, удерживая от падения.       Сердце колотилось где-то в горле, бешено, отчаянно, заглушая все остальные звуки. В глазах защипало — слёзы, которые он сдерживал всем своим существом, рвались наружу. Но он не мог, не имел права плакать, пока не узнает. — Гарри жив, — тихо сказал Дамблдор, и эти два слова были как глоток воздуха для утопающего. — Мальчик сейчас у Минервы. С ним всё в порядке. Он... не пострадал.       Облегчение ударило в голову, затуманило сознание, но длилось оно лишь мгновение. Потому что Дамблдор ещё не закончил. Потому что его голос дрогнул на следующей фразе. — А Лили... — старый директор закрыл глаза на секунду, словно собираясь с силами. — Лили мертва, Джеймс. Мне очень жаль.       Мир рухнул.       Нет, не рухнул — взорвался, рассыпался на миллион осколков, вонзился в сердце, в лёгкие, в каждую клетку тела. Джеймс смотрел на Дамблдора и не видел его. Слышал слова и не понимал их.       Мертва… Лили мертва…       Звук, который вырвался из его горла, не был человеческим. Это был скулёж раненого зверя, у которого отняли всё. Его ноги подкосились окончательно, и он рухнул на пол, прямо у ног Дамблдора, не в силах больше держаться.       — НЕТ!!! — закричал он, и крик этот разорвал тишину палаты, выплеснулся в коридор, разбился о стены. — НЕТ, ТОЛЬКО НЕ ЛИЛИ! НЕТ!!!       Он бился в истерике, не замечая, как Римус подскочил к нему, упал рядом на колени, обхватил руками, прижал к себе. Друг плакал вместе с ним — беззвучно, горько, утыкаясь лицом в его плечо. — Лили... Лили... — повторял Джеймс сквозь рыдания, и это имя теперь звучало как молитва, как проклятие, как последний вздох. — Моя Лили... за что? За что?!       Он не видел, как Дамблдор отвернулся к окну, давая им время. Не слышал, как Римус шепчет ему что-то утешительное, бессмысленное, единственное, что можно сказать в такой момент. Он чувствовал только пустоту внутри — огромную, чёрную, бесконечную дыру, куда провалилось всё: счастье, надежда, смысл. — Я не успел... — прохрипел он, вцепившись в мантию Римуса. — Я был внизу... без палочки... она была наверху с Гарри... а я ничего не сделал... НИЧЕГО!       Джеймс сидел на холодном полу, всё ещё вцепившись в мантию Римуса, когда сквозь пелену слёз и отчаяния пробилась одна мысль — чёткая, ясная, отчаянная. — Я хочу увидеть сына, — голос его был хриплым, разбитым, но в нём звучала сталь. — Альбус. Я должен увидеть Гарри.       Дамблдор медленно повернулся от окна. Его лицо было бледным, а глаза за очками-половинками — влажными. Старый директор плакал. Джеймс видел это впервые в жизни. — Ты увидишь его, Джеймс, — мягко сказал Дамблдор. — Обещаю тебе. Как только сможешь встать, я отведу тебя к нему.       И вдруг тишину разорвал голос Римуса — глухой, надломленный: — Джеймс... Сириуса схватили. Авроры... они поймали его на месте преступления. Он будет наказан за то, что сделал.       Сердце Джеймса пропустило удар.       Он резко повернулся к другу, забыв о слёзах, забыв о боли, забыв обо всём. В глазах вспыхнуло что-то дикое, отчаянное. — Сириус? Схватили? За ЧТО?! — За предательство, Джеймс, — Римус смотрел на него с такой мукой, что, казалось, сейчас развалится на части. — За то, что выдал вас… — Альбус! — закричал он. — Сириус невиновен! Слышите?! ОН НЕ ПРЕДАВАЛ НАС!       Дамблдор замер. Его брови взлетели вверх, а глаза расширились от неподдельного изумления. Он смотрел на Джеймса так, будто видел его впервые. — О чём ты говоришь, Джеймс? — голос директора дрогнул. — Если не Сириус, то кто? Кто выдал вас Волан-де-Морту?       Джеймс зажмурился на секунду, собираясь с силами. Каждое слово давалось с чудовищным трудом — горло саднило от крика, лёгкие горели, а сердце разрывалось на части. — Питер, — выдохнул он. — Питер был нашим Хранителем Тайны.       Римус, всё ещё поддерживавший Джеймса, вздрогнул так сильно, что едва не уронил друга. Его лицо стало белее больничной простыни. — Что?! — выдохнул он. — Но... Сириус... все говорили, что только Сириус знает ваше местонахождение! Мы все так думали! Питер? ПИТЕР?! — Мы изменили решение в последний момент, — слова давались Джеймсу с трудом, каждое выталкивал из себя, как камень. — Сириус настоял. Сказал, что все будут ждать удара на него, а Питера никто не заподозрит. Что это идеальная маскировка. Мы согласились… Питер стал Хранителем. Только мы четверо знали… Я, Лили, Сириус и Питер…       Дамблдор молчал. Долго, очень долго. Его лицо превратилось в маску, но за этой маской бушевала буря — Джеймс видел это по едва заметной дрожи пальцев, сжимающих рукоять палочки. — Петтигрю, — произнёс наконец Дамблдор, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучал металл. — Питер Петтигрю… — Да, — прошептал Джеймс, и вдруг страшная мысль обожгла его сознание. — Если его схватили... если он заговорил... ОН ЖЕ ВСЁ ЗНАЕТ ПРО НАС! ПРО ГАРРИ! ПРО ВСЕХ!       Дамблдор уже не слушал. Он выбежал из палаты так стремительно, что его мантия взметнулась чёрным крылом, а дверь с грохотом захлопнулась за ним.       В коридоре раздались его быстрые, удаляющиеся шаги. А затем — хлопок аппарации.       Джеймс и Римус остались вдвоём. Римус всё ещё держал друга, и они оба смотрели на дверь, за которой только что исчезла их последняя надежда на справедливость. — Питер, — прошептал Римус разбитым голосом. — Наш Питер...        Джеймс зажмурился, чувствуя, как новая волна боли захлёстывает его. Но сквозь эту боль пробивалось что-то ещё — ледяная, всепоглощающая ярость. — Я убью его, — прошептал он одними губами. — Если он ещё жив... если я доберусь до него... я убью его своими руками.       Римус молчал. Что он мог сказать? Только крепче прижал друга к себе, давая ему ту единственную опору, которую мог дать в этом рухнувшем мире. ***       Римус что-то говорил медсестре. Джеймс слышал его голос, но слова не складывались в предложения — они проходили сквозь него, как ветер сквозь пустоту. Он смотрел на женщину в белой мантии и видел, что она улыбается. Улыбается. Все вокруг улыбались. Медсёстры, пациенты, посетители — все были какие-то слишком радостные, слишком живые, слишком настоящие…       Римус взял его за руку — осторожно, бережно, как ребёнка. Джеймс не сопротивлялся. Он позволил вести себя, как куклу, как марионетку, у которой обрезали нитки. Ноги переставлялись сами, коридоры сменяли друг друга, лестницы вели вниз, вниз, в самое сердце больницы, туда, куда не заглядывает солнце.       Воздух становился холоднее. Запахи — острее, химические, металлические, тошнотворные. Свечи под потолком горели тусклым, болезненным светом.       И вдруг — остановка.       Римус замер перед серой металлической дверью. Он стоял и не двигался, не отпускал руку друга, но и не делал шага вперёд. Его пальцы дрожали.       Джеймс высвободил руку. Медленно, словно во сне, толкнул дверь.       Внутри было холодно. Очень холодно. Холод пробирал до костей, выстужал лёгкие при каждом вздохе. Вдоль стен стояли металлические столы, и на каждом — тело, накрытое простынёй. Маги в белых мантиях склонялись над ними, что-то записывали, переговаривались. И тоже улыбались.       Как можно улыбаться здесь…? Как можно улыбаться среди смерти…?       Он не понимал… Не хотел понимать.       И вдруг он увидел.       Рыжие волосы.        Яркое, огненное пятно среди серости и белизны. Они свисали с края стола, касаясь холодного пола, — живые, настоящие, такие знакомые. Он узнал бы их из тысячи. Из миллиона.       Джеймс шагнул вперёд. Ноги подкашивались, сердце билось где-то в горле, мешая дышать.        Ещё шаг…       Ещё…       Она лежала на спине, руки сложены на груди, глаза закрыты.        Лили…       Его Лили.       Джеймс рухнул на колени у стола. Руки сами потянулись к ней, коснулись холодной, восковой щеки. Кожа была ледяной — такой ледяной, что обжигала пальцы. Он гладил её по щеке…, по волосам…, по закрытым векам…, и не чувствовал ничего, кроме этого холода. — Лили... — прошептал он, и имя застряло в горле, разорвало связки. — Лили, милая... Лили, открой глаза...        Он ждал.        Секунду…        Две…       Минуту…       Вечность.       Она не открывала.       Он взял её руку — маленькую, изящную, с обручальным кольцом на пальце. Кольцо, которое он надел ей в тот солнечный день, когда они клялись любить друг друга вечно. Она была такой красивой тогда — в простом белом платье, с цветами в рыжих волосах, с глазами, сияющими счастьем. — Ты обещала, — прошептал он, прижимая её ладонь к своей щеке, пытаясь согреть своим теплом. — Ты обещала, что мы всегда будем вместе. Ты обещала, Лили...       Слёзы хлынули неудержимо. Они текли по его лицу, капали на её холодную руку, на белое казённое платье, на рыжие волосы. Он целовал её пальцы, её запястья, её ледяные губы, пытаясь вдохнуть в неё жизнь, вернуть её хотя бы на мгновение. — Пожалуйста... — голос сорвался в хрип, в вой, в нечеловеческий звук. — Не уходи... я не могу без тебя... Гарри не может без тебя... ЛИЛИ!       Крик разорвал тишину морга, ударился о стены, отразился эхом. Маги вздрогнули, переглянулись, но никто не подошёл. Здесь знали, что такое горе. Здесь давали время.       Джеймс упал лицом на её грудь, сжимая её тело в объятиях, и рыдал — навзрыд, взахлёб, не в силах остановиться. Он вдыхал запах её волос — сквозь химическую стерильность морга пробивался слабый, едва уловимый аромат сирени, её любимых духов. И этот запах убивал сильнее, чем любое проклятие. — Ты пахнешь сиренью… — прошептал он сквозь слёзы. — Как всегда... моя Лили...       Он вспомнил их первую встречу в поезде. Он вспомнил их ссоры в школе. Он вспомнил их первое свидание. Он вспомнил их первый поцелуй под старым дубом у Чёрного озера. Он вспомнил, как она сказала «да» у алтаря, и как плакала от счастья, когда родился Гарри.       Всё это было. Было. И больше никогда не будет. — Прости меня, — выдохнул он в её волосы. — Прости, что не уберёг. Прости, что был внизу без палочки, как последний дурак. Прости, что не успел. Прости, Лили... прости...       Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Вечность? Он просто лежал на её груди, обнимая холодное тело, и плакал, пока слёзы не кончились. Пока внутри не осталось ничего, кроме выжженной, чёрной пустоты.       Где-то позади тихо плакал Римус, прислонившись к стене и закрыв лицо руками. Где-то далеко, в другом крыле больницы, спал его сын, не зная, что мамы больше нет. А Джеймс остался здесь, в этом ледяном аду, с той, которую любил больше жизни.       Время потеряло смысл.       Джеймс не знал, сколько просидел на холодном полу, прижимаясь к телу Лили. Минуты? Часы? Вечность? Внутри не осталось ничего, кроме выжженной пустоты и странного, чужого спокойствия, которое приходит, когда слёзы заканчиваются, а боль становится слишком огромной, чтобы её осознавать.       Но где-то глубоко, на самом дне этой пустоты, билась одна мысль. Маленькая, настойчивая, не дающая утонуть окончательно.       Сириус. Гарри. Питер.       Он должен был встать. Должен был действовать. Ради Лили. Ради их сына. Ради друга, который сейчас гнил в камере за преступление, которого не совершал.       Джеймс медленно поднялся. Колени хрустнули, ноги дрожали, но он стоял. Он смотрел на Лили — такую красивую, такую спокойную, такую… мёртвую. Белое казённое платье, рыжие волосы разметались по подушке, руки сложены на груди. Она была похожа на спящую принцессу из сказки, которую он так и не смог разбудить. — Дорогая, — прошептал он, и голос его был хриплым, разбитым, но в нём уже звучала та сталь, которая помогала ему выигрывать матчи по квиддичу и сражаться с тёмными магами. — Мне нужно вызволить Сириуса. И увидеть сына. Я вернусь к тебе. Обещаю.       Он наклонился и поцеловал её в губы.       Холодные. Мёртвые. Такие непохожие на те, горячие и живые, что смеялись и шептали ему слова любви всего несколько часов назад…       Поцелуй длился всего секунду, но весил тонну.       Джеймс выпрямился, развернулся и пошёл к двери, не оглядываясь. Если он оглянется — не сможет уйти. А уйти было необходимо.       Римус ждал в коридоре, прислонившись к стене. Его лицо было мокрым от слёз, но он вытер их рукавом, едва Джеймс появился. — Ты как? — спросил он тихо, глупо, единственное, что можно спросить в такой момент. — Потом, — отрезал Джеймс. Голос звучал ровно, но Римус знал его слишком хорошо, чтобы не услышать в этой ровности надлом. —  Мне нужно вызволить Сириуса. Он в Азкабане, Римус. Он сидит там за то, чего не делал, пока настоящий предатель гуляет на свободе. — Питер, — выдохнул Римус, и в его голосе прозвучала такая ненависть, какой Джеймс никогда от него не слышал. — Питер, — подтвердил Джеймс. — Я найду его. Я поймаю эту крысу. И он заплатит за Лили. За всё.       Римус кивнул и быстро зашагал по коридору, а Джеймс остался на месте, собираясь с мыслями.       Лили, милая, подожди меня. Я скоро вернусь. Но сначала я должен спасти лучшего друга… И обнять нашего сына… А потом — найти и убить твоего убийцу. ***       Министерство магии. Зал суда Визенгамота.       Воздух в зале был тяжёлым, пропитанным магией, страхом и напряжением. Сотни лиц — судей в пурпурных мантиях, зрителей на галёрке, репортёров "Ежедневного пророка" — все они были устремлены в центр зала, где в магических цепях сидел Сириус Орион Блэк.       Рядом с ним стояли двое. Джеймс Поттер — бледный, с красными от бессонницы глазами, но прямой, как натянутая струна. Он едва держался на ногах после ранений, после потери Лили, после всего, но он был здесь. Ради друга. Рядом с ним возвышалась фигура Альбуса Дамблдора — спокойная, величественная, внушающая доверие. Его голубые глаза за очками-половинками были серьёзны, в них читалась уверенность.       На возвышении, во главе суда, восседал Бартемиус Крауч. Его лицо было непроницаемым, жёстким, как каменная маска. Он правил судом железной рукой, не терпя возражений. — Итак, — голос Крауча разнёсся по залу, заставляя замолчать последние шёпотки. — Мистер Блэк.       Сириус поднял голову. В его глазах не было надежды — только тупая покорность судьбе. — Благодаря свидетельствам мистера Поттера и профессора Дамблдора, — продолжил Крауч, зачитывая приговор ровным, безэмоциональным тоном, — а также вашим собственным показаниям под Веритасерумом, сывороткой правды, не оставившим сомнений в вашей невиновности...       Он сделал паузу. В зале было так тихо, что слышно было, как скрипнуло перо репортёра, записывающего каждое слово. — Суд Визенгамота признаёт вас невиновным по всем пунктам обвинения.       Тишина взорвалась.       Галёрка загудела, зашумела, все захлопали. Репортёры бросились записывать, посыпались вопросы. Но Сириус ничего не слышал.       Он смотрел на Джеймса.       Цепи с лязгом упали на пол. Свобода. Он был свободен. Невиновен. Оправдан. — Можете быть свободны, — закончил Крауч, уже теряя интерес к процессу и переключаясь на следующее дело.       Сириус сделал шаг вперёд и рухнул бы, если бы Джеймс не подхватил его под руки. — Тише, тише, я держу, — прошептал Джеймс, чувствуя, как друг дрожит в его объятиях. — Всё позади, Сириус. Ты свободен. — Джеймс... — голос Сириуса был хриплым, севшим, неживым. — Лили... прости... я не знал... я думал, я защищаю вас... я думал, Питер... — Тихо, — оборвал его Джеймс, чувствуя, как собственное горло сжимается. — Не надо. Ты не виноват. Никто из нас не виноват. Кроме одной крысы.       Дамблдор подошёл к ним, положил руку на плечо каждому. — Нам нужно уходить, — тихо сказал он. — Репортёры вас сейчас разорвут. У меня есть портключ в безопасное место. Нам нужно поговорить. О многом.       Сириус поднял на него глаза — пустые, выжженные, но в них уже начинал теплиться слабый огонёк жизни. — Гарри, — выдохнул он. — Где Гарри? Что с моим крестником? — Жив, — ответил Дамблдор. — Он в безопасности. Скоро вы его увидите.       Сириус кивнул и позволил увести себя. Толпа репортёров и зевак расступалась перед ними, давая дорогу. Трое мужчин — бледный до синевы оправданный, смертельно уставший вдовец и старый директор с глазами, видевшими слишком много смертей, — вышли из зала суда в коридоры Министерства. ***       Хогвартс. Кабинет директора. Ноябрь 1981 года.       В камине потрескивал огонь, отбрасывая тёплые блики на стены, увешанные портретами бывших директоров. Но даже это уютное пламя не могло согреть атмосферу в комнате.       `Джеймс сидел в кресле у камина и не отпускал сына. Маленький Гарри спал у него на руках, уткнувшись носом в отцовскую грудь, изредка всхлипывая во сне. Джеймс смотрел на него так, будто боялся, что если отвернётся хоть на секунду, то потеряет и его тоже. Его пальцы гладили тёмные, взъерошенные волосики мальчика, такие похожие на его собственные, и это простое движение было единственным, что удерживало его в реальности.       Сириус сидел рядом, положив руку на спинку кресла Джеймса — близко, но не касаясь, словно давая другу пространство, но напоминая, что он здесь. Его лицо всё ещё было осунувшимся после Азкабана, под глазами залегли тени, но взгляд уже не был пустым. Он смотрел на Гарри, и в этих серых глазах было столько боли, любви и обещания защищать любой ценой, что слова были не нужны.       Римус стоял у окна, прислонившись плечом к стене. Он выглядел таким же разбитым, как и остальные, но держался. Ради них. Ради Гарри. Ради памяти Лили.       Дамблдор стоял в центре кабинета, сложив руки перед собой. Его лицо было серьёзным, но в глазах читалось что-то, похожее на облегчение. — Волан-де-Морт исчез, — тихо начал он, глядя на мужчин. — Я не знаю, что произошло в ту ночь. И судя по твоим словам, Джеймс, ты тоже не знаешь. Но главное — это то, что наш враг повержен. Я надеюсь…       Джеймс поднял голову. В его глазах, всё ещё опухших от слёз, мелькнуло что-то — не облегчение, нет. Слишком свежа была рана. Но искра надежды, что хотя бы это мучение кончилось. — Сейчас Визенгамот судит Пожирателей, — продолжил Дамблдор. — Всех, кто мог быть замешан. Процессы идут быстро, под сывороткой правды. И уже есть первые результаты.       Мужчины слушали, затаив дыхание. Даже портреты на стенах, кажется, притихли, вслушиваясь. — Люциус Малфой признан невиновным. Он утверждал, что находился под Империусом всё это время, и Визенгамот принял его показания, — голос Дамблдора был ровным, но в нём слышалась едва уловимая горечь. — Нотт — тоже. Империус, разумеется. Оба отпущены. Они не давали информацию под сывороткой правды, не знаю почему Барти не дал им его.       Сириус сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его челюсть напряглась, желваки заходили под кожей. — Империус, — прошипел он с такой ненавистью, что Римус вздрогнул. — Конечно. Все они были под Империусом. Все эти годы. Удобное оправдание. — Сириус, — тихо предупредил Римус, но Дамблдор продолжил, не давая вспыхнуть ссоре: — Есть один, кому люди, кажется, готовы верить, — он сделал паузу и посмотрел прямо на Сириуса. — Твой брат, Сириус. Регулус Блэк.       Сириус дёрнулся, как от удара. Его глаза расширились, в них мелькнуло что-то сложное — боль, удивление, недоверие. — Регулус? — переспросил он глухо. — Мой брат? И его... оправдали? — Да, — кивнул Дамблдор. — Он давал показания под Веритасерумом. Говорил то же, что и остальные — что был под Империусом, что не хотел всего этого. Но... — старый директор покачал головой, — в его словах была какая-то... правда. Или, по крайней мере, люди захотели в неё поверить. Он молод, он из древнего рода, он не выглядит фанатиком. Визенгамот признал его невиновным. И общественное мнение, кажется, на его стороне.       Сириус молчал. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. — В то время как Малфою и Нотту, — продолжил Дамблдор, — несмотря на официальное оправдание, люди не доверяют. Слишком много грязи прилипло за эти годы. Слишком громкие имена, слишком большая власть.  — Поделом, — выплюнул Сириус. — Чтоб они сгнили в своём богатстве и лицемерии.       Гарри на руках у Джеймса всхлипнул во сне, и все трое мужчин инстинктивно замерли, боясь разбудить ребёнка. Джеймс покачал сына, прижимая к себе крепче, и тихо зашипел на Сириуса: — Тише ты. Разбудишь.       Сириус виновато опустил голову, но в его глазах всё ещё горел гнев.       Дамблдор смотрел на них — на троих мужчин, раздавленных горем, но держащихся друг за друга, и на маленького мальчика с шрамом на лбу, спящего в отцовских руках. Будущее было туманным, опасным, полным неизвестности. Но одно он знал точно: этот ребёнок изменил всё. И этим троим предстоит вырастить его в мире, который только начал залечивать раны. — Что теперь? — спросил Джеймс тихо, не поднимая глаз от сына. — Теперь, — мягко ответил Дамблдор, — вы будете жить. Ради Лили. Ради Гарри. Ради себя. А мы будем следить за теми, кому не доверяем. И искать Питера Петтигрю.       При имени предателя в комнате будто похолодало. Трое мужчин обменялись взглядами — тяжёлыми, полными обещания. — Мы найдём его, — твёрдо сказал Римус. — Чего бы это ни стоило. — Найдём, — эхом отозвался Сириус. — И тогда он узнает, что такое настоящая месть.       Джеймс ничего не сказал. Он только смотрел на сына и гладил его по голове. Но в его глазах горела та же решимость, что и у друзей. Ради Лили. Ради Гарри. Ради всего, что у них отняли. — Завтра я собираюсь стать свидетелем защиты для двух Пожирателей смерти.       Тишина, повисшая в кабинете после слов Дамблдора, была такой плотной, что её можно было резать ножом. Даже портреты на стенах, кажется, перестали дышать.       Джеймс медленно поднял голову от спящего Гарри. Его глаза — красные, опухшие, но всё ещё острые, как лазеры — впились в директора. — Что? — переспросил он тихо, но в этом тихом голосе чувствовалось напряжение стальной пружины. — Что вы сказали, профессор?       Сириус подался вперёд, его пальцы вцепились в подлокотники кресла. Римус, стоявший у окна, выпрямился так резко, будто его ударили током. — Завтра состоится суд над Северусом Снейпом и Викторией Юсуповой, — повторил Дамблдор спокойно, выдерживая их взгляды с той особой мудростью, которая приходит с годами. — И я намерен выступить в качестве свидетеля защиты. — СНЕЙП?! — взорвался Сириус, вскакивая с кресла. Его лицо исказилось от ярости. — Этот... этот мерзкий слизеринский змей, который называл Лили грязнокровкой? Который был Пожирателем? Который, может быть, участвовал во всём этом?! И вы хотите его защищать?! — Сириус, сядь, — голос Дамблдора прозвучал негромко, но в нём было столько силы, что Сириус, сам того не желая, замер. — Ты выслушаешь меня. А потом будешь кричать.       Римус подошёл ближе, встал рядом с Сириусом, положив руку ему на плечо — предупреждающе, успокаивающе. Джеймс всё ещё сидел, прижимая к себе Гарри, но его взгляд был прикован к директору. — Я слушаю, профессор, — тихо сказал он. — Объяснитесь.       Дамблдор глубоко вздохнул, словно собираясь с силами перед тяжёлым разговором. Его голубые глаза за очками-половинками смотрели на них с той особой печалью, которая бывает у людей, знающих слишком много. — То, что я скажу сейчас, должно остаться между нами, — начал он. — По крайней мере, до завтрашнего суда. Северус Снейп и Виктория Юсупова все это время были моими тайными агентами. — Что?! — выдохнул Римус. — Они оба носили маски, — продолжил Дамблдор. — Маски преданных слуг Тёмного Лорда. И оба рисковали жизнью каждый день, зная, что если их раскроют — смерть будет самой мучительной.       Сириус открыл рот, чтобы возразить, но Дамблдор поднял руку, останавливая его. — Я знаю, что ты думаешь, Сириус. Я знаю, как вы относитесь к Снейпу. И я не прошу вас любить его или доверять ему. Я прошу только об одном — выслушать.       Он обвёл их взглядом — троих мужчин, раздавленных горем, но всё ещё готовых сражаться за правду. — У каждого из них были свои причины вступить в ряды Пожирателей, — тихо сказал Дамблдор. — Причины, которые вам могут показаться недостаточными. Или наоборот — слишком личными. Но я здесь не для того, чтобы обелять их прошлое. Я здесь, чтобы сказать вам правду: они пришли ко мне. Сами. Добровольно. И предложили свою жизнь в обмен на информацию, которая могла спасти других.       Джеймс смотрел на директора, и в его глазах мешались боль, недоверие и что-то ещё — возможно, попытка понять. — Какие причины? — спросил он тихо. — Что заставило их пойти на это?       Дамблдор покачал головой. — Это не мои секреты, Джеймс. Я не имею права рассказывать. Каждый из них имеет право сохранить свою историю до тех пор, пока сам не захочет ею поделиться. Я могу лишь заверить тебя — как человек, который видел много лжи и много правды, — что эти двое не заслуживают тюрьмы. И уж точно не заслуживают обвинения в убийстве Лили.       При имени жены Джеймс вздрогнул. Гарри на руках заворочался, и он автоматически покачал его, успокаивая. — Виктория была там в ту ночь? — спросил вдруг Римус тихо.       Дамблдор посмотрел на него долгим взглядом. — Я не могу ответить на этот вопрос, — сказал он наконец. — Это часть её истории. Но я могу сказать одно: если бы не она, потерь могло быть больше.       Сириус сжал кулаки, его челюсть напряглась. — Вы хотите, чтобы мы просто поверили вам? На слово? После всего, что случилось? — Я хочу, чтобы вы дали им шанс, — мягко ответил Дамблдор. — Шанс на справедливый суд. Шанс рассказать свою историю самим, если они захотят. Я не прошу вас любить их или доверять им. Я прошу только об одном: не мешать правде выйти наружу.       В камине треснуло полено, выбив сноп искр. Гарри всхлипнул во сне, и Джеймс прижал его крепче, чувствуя тепло маленького тельца. — Завтра я выступлю в Визенгамоте, — продолжил Дамблдор. — Я расскажу всё, что знаю об их работе на меня. Под присягой. Под Веритасерумом, если потребуется. Я докажу, что они не предатели. Что они рисковали собой, чтобы помочь другим. И я прошу вас... — он посмотрел на каждого по очереди, — ...просто не мешать этому. Не выступать против них. Этого будет достаточно.       Джеймс долго молчал, глядя на спящего сына. Потом поднял глаза на Дамблдора. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь относиться к Снейпу хорошо, — сказал он тихо. — Слишком много между нами было. Но если вы говорите, что он работал на вас... что он рисковал собой... — Джеймс сглотнул, проглатывая ком в горле. — Тогда пусть суд решает. Я не буду мешать.       Сириус молчал. Его лицо было мрачным, но в глазах уже не было той первобытной ярости, что минуту назад. — А Юсупова? — спросил он глухо.  — Она заслуживает справедливости, — твёрдо сказал Дамблдор. — Как и любой другой человек.       Римус переводил взгляд с Джеймса на Сириуса, потом на директора. В его глазах читалась сложная гамма чувств — боль, надежда, сомнение. — Я верю вам, профессор, — тихо сказал он наконец. — Если вы говорите, что они не виновны... значит, так и есть.       Сириус фыркнул, но смолчал. — Завтра мы узнаем правду, — тихо сказал Дамблдор. — А пока... побудьте с Гарри. Он нуждается в вас. Вы — всё, что у него осталось.       Джеймс кивнул, не отрывая взгляда от сына. Сириус положил руку ему на плечо. Римус подошёл ближе, вставая с другой стороны. ***       2 ноября 1981 года. Министерство магии. Зал суда Визенгамота.       Зал был заполнен до отказа. Сотни людей — судьи в пурпурных мантиях, журналисты "Ежедневного пророка" с перьями наготове, зрители, пришедшие поглазеть на громкий процесс. Гул голосов напоминал растревоженный улей.       Джеймс, Сириус и Римус сидели на скамье для зрителей, в первом ряду. Джеймс был бледен, под глазами залегли тени, но он держался прямо. Сириус сидел рядом, его серые глаза сканировали зал с настороженностью загнанного зверя.       И вдруг он замер.       С другой стороны зала, на скамье для свидетелей и наблюдателей, сидел РЕГУЛУС.       Сириус поймал его взгляд. Серые глаза встретились с другими серыми глазами — такими же, но такими разными. Взгляд брата был пустым, отстранённым, словно он смотрел сквозь Сириуса, а не на него. А потом Регулус просто отвернулся, как будто старшего брата не существовало.       Сириус сжал кулаки так, что побелели костяшки. Челюсть напряглась, желваки заходили под кожей. — Тише, — тихо сказал Джеймс, кладя свою руку поверх кулака Сириуса. — Не здесь. Не сейчас.       Рядом с Регулусом Сириус заметил Нотта — холодного, надменного, с лицом, вырезанным из камня. Ещё один "невиновный" Пожиратель. Ещё одна «жертва Империуса». Сириус с трудом сдержался, чтобы не выплюнуть проклятие в его сторону.       Крауч поднялся со своего места во главе суда. Его голос, усиленный магией, разнёсся по залу, заставляя замолчать даже самых говорливых журналистов. — Сегодня, второго ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года, — начал он своим холодным, официальным тоном, — суд Визенгамота приступает к рассмотрению дела номер 1487-В.       Он сделал паузу, обводя взглядом зал. — Обвиняемая — Виктория Александровна Юсупова, гражданка СССР, обвиняемая в пособничестве Тёмному Лорду, участии в деятельности Пожирателей Смерти.       Сириус скользнул взглядом в сторону, где сидели необычно одетые люди — в тёплых, тяжёлых мантиях, явно не рассчитанных на британский климат. Представители российского министерства магии. Они выглядели сурово и непроницаемо, как стены Кремля.       И рядом с ними...       Сириус узнал его по огненным волосам. Артемий Юсупов. Брат Виктории. Он вырос с их последней встречи — возмужал, стал шире в плечах, но эти рыжие волосы, такие яркие, такие живые, были точь-в-точь как у его сестры. Артемий сидел, сцепив руки в замок, и смотрел на пустое место с каменным лицом, но Сириус заметил, как дрожит его челюсть.       И вдруг зал взорвался шумом.       Её вводили.       Семь мракоборцев окружили её плотным кольцом, палочки направлены прямо в спину, грудь и лицо. Дементоры — высокие, жуткие фигуры в чёрных балахонах — держали её за руки своими мертвенно-бледными, гниющими пальцами. Они плыли рядом, высасывая тепло из самого воздуха, но она...       Она шла с высоко поднятой головой.       Виктория Юсупова. Сириус смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Волосы — огненные, но не такие яркие, как у брата, словно их притушили… Худая, осунувшаяся, под глазами тени, но спина прямая, как струна. Её голубые глаза смотрели прямо перед собой, на Крауча, не опуская взгляда, не прячась.       Она была в серой арестантской робе, босая, в магических кандалах на запястьях, но в ней не было ни капли сломленности.       Сириус поймал себя на том, что не может оторвать от неё взгляда. Он видел её раньше — и даже сейчас, сердце отдавало больше ударов, чем должно.       Сейчас он видел женщину, которая прошла через ад и не сломалась. — Она похудела, — прошептал он сам себе, не замечая, что говорит вслух.       Джеймс покосился на друга, но ничего не сказал.       Виктория остановилась перед судьями. Дементоры отступили на шаг, но мракоборцы остались — живая стена смерти вокруг неё. — Обвиняемая, назовите ваше имя, — потребовал Крауч.       Виктория посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но в нём звенела сталь: — Виктория Александровна Юсупова.