Дыши.

Ладонь Димы была широкой, тёплой и невероятно тяжёлой. Он положил её поверх футболки на вздымающийся в конвульсивных рывках живот Паши и замер, давая тому привыкнуть к весу, к теплу, к присутствию. — Дыши — его голос был тихим, почти беззвучным, но твёрдым — Со мной. Слышишь? Паша кивнул, захлёбываясь воздухом, слёзы катились по вискам и капали на ткань дивана. Ладонь начала двигаться. Медленно, по широкому кругу, забирая часть напряжения в каждое движение. Пальцы слегка вдавливались в напряжённые мышцы, разглаживая их, растягивая дрожь. Затем пальцы Димы осторожно подобрались к подолу футболки. Он посмотрел в глаза Паше, спрашивая молча. Тот, закусив губу, снова кивнул, разрешая. Дрожь стала лишь сильнее, когда шершавая, тёплая кожа ладони коснулась оголённого живота. Паша ахнул, пытаясь инстинктивно согнуться, закрыться, но тяжёлая рука не пускала, продолжая своё неспешное, гипнотическое движение. Он стыдился. Стыдился этой истерики, своей наготы, своей уязвимости. Ему хотелось исчезнуть, но под той ладонью дрожь понемногу превращалась в мурашки, а паника — в осознание каждого прикосновения. Он рвано дышал, разрываясь: отстраниться или... Он потянулся вперёд, его тело само приняло решение, которого он ещё боялся. Он прижался лбом к Диминому плечу, в немой мольбе, в поиске опоры. И тогда Дима наклонился. Его губы нашли заплаканные, солёные губы Паши. Это был не страстный поцелуй, а медленный, глубокий, дарящий воздух. Поцелуй, который говорил: «Я здесь. Ты в безопасности. Всё хорошо». Паша ответил на поцелуй с отчаянием, цепляясь за него как за спасительную нить, впитывая это спокойствие прямо из его губ. Он всё ещё дрожал, но теперь это была дрожь не страха, а полного, безоговорочного доверия. Это было медленное, почти коварное поглощение. Его губы, сначала мягкие и утешающие, стали настойчивее. Они заставляли Пашины губы приоткрыться в немом вздохе, а затем принимались за них: нежно покусывая, засасывая, заставляя кровь приливать пульсирующим жаром. Каждый нерв на лице Паши кричал, посылая в мозг хаотичные сигналы — опасность и наслаждение, спутанные в один тугой узел. И тогда его губы сползли вниз. Влажные, обжигающие поцелуи легли на линию челюсти, на трепетную кожу под ухом. Паша закинул голову, обнажая шею — жест полной капитуляции, которую его разум всё ещё яростно оспаривал. Зубы Димы скользнули по чувствительной коже, оставляя не боль, а электрический след, заставляя всё тело Паши выгибаться в немом стоне. Под футболкой его руки… Они были повсюду. Широкая, грубая ладонь скользила по рёбрам, ощущая каждое резкое вздымание грудной клетки. Большой палец медленно, с невыносимой нежностью провёл по соску, и Паша вздрогнул, как от удара током. Сердце колотилось где-то в горле, громко, испуганно, выстукивая ритм паники. Но тело уже предавало его — кожа под этими прикосновениями вспыхивала, мурашки бежали по животу, и низ живота сжался тугим сладким спазмом. Вес Димы над ним был тяжёлым, реальным, неоспоримым. Он прижимал Пашу к дивану, лишая возможности бежать, и от этого осознания своей ловушки по спине пробегала новая волна дрожи — на этот раз не от страха, а от возбуждения, такого острого, что было почти больно. И это было самым страшным: чем приятнее становилось, чем громче стучало сердце уже не только от испуга, но и от желания, тем сильнее хотелось вырваться, спрятаться, отдышаться. Он был на острие, разорванный пополам, не в силах выбрать между яростным «отойди» и немым, позорным «не останавливайся». Всё было медленным, гипнотическим ритуалом. Рука Димы под футболкой нашла свою цель — упругий, затвердевший сосок Паши. Он водил по нему подушечкой большого пальца, сначала едва касаясь, кругами, заставляя всё тело под ним выгибаться в немом ожидании. Потом сжал его чуть сильнее, между указательным и большим пальцем, вызвав короткий, обрывистый стон, который Паша тут же подавил, прикусив губу. Его рот не отпускал шею. Он оставлял на влажной коже цепочку мелких, жгучих укусов, которые тут же зализывал широкими, плавными движениями языка, смягчая боль до лёгкого, пьянящего покалывания. Зубы коснулись мочки уха, сжали её, и Паша вздрогнул всем телом, издав сдавленный звук, похожий на всхлип. — Тише, тише, мой хороший — прошептал Дима прямо в раскалённое ухо, его голос был низким, густым от желания. — Всё хорошо. Просто наслаждайся. И пока одна его рука продолжала ласкать грудь, заставляя его гореть под тонкой тканью, вторая спустилась ниже. Ладонь легла на напряжённую ткань штанов, сдавила его всей тяжестью, не двигаясь, просто грея его своим теплом, заставляя Вершинина бессознательно подоткнуть таз навстречу прикосновению. Только тогда пальцы начали движение. Медленное, ритмичное давление сквозь, точное и неумолимое желание. Каждое движение вышибало из Паши короткий, прерывистый выдох. Стоны, которые он так старался сдержать, теперь рвались наружу — тихие, надломленные, постыдные. — Вот так, — дышал Дима в его шею, покусывая чувствительное место под ухом. — Вот так, Пашенька. Дай мне услышать. Я хочу слышать, как тебе хорошо. Его слова, его ласковые, развратные прозвища обжигали сильнее, чем прикосновения. Они заполняли собой всё пространство в голове, не оставляя места ни для страха, ни для стыда — только для этой всепоглощающей, оглушительной волны, что накатывала всё выше, с каждым движением руки, с каждым шёпотом, с каждым влажным поцелуем. Дыхание Димы стало срываться — глубокое, хриплое, горячее на его коже. В нём читалась та же животная потребность, что и в напряжённых мышцах его бедер, в едва заметных, сдерживаемых толчках таза о его бок. Ему хотелось большего. Грубее. Быстрее. Но его контроль был железным. Вся его ярость желания уходила в невероятную, почти болезненную нежность. Его рука на его паху не спешила, не рвалась под ткань. Она гладила, давила ладонью, рисовала медленные круги точно по тому месту, от которого всё его тело сжималось в тугой, сладкий комок. Каждое движение было расчётливым, каждое прикосновение — обещанием, доводящим до исступления. — Паш… — его голос, шёпот, больше похожий на змеиное шипение — Можно? Он не двигался, ждал. Его пальцы замерли на пуговице джинсов. Паша, поймав его взгляд, залился румянцем и резко отвёл глаза в сторону, к стене. Его сердце колотилось так, что, казалось, вырвется наружу. Стыд сжигал изнутри. Но предательское тело, уже измученное лаской, ответило на его молчание — тихим, едва слышным кивком и непроизвольным движением таза навстречу. Пуговица со щелчком расстегнулась. Молния распахнулась с лёгким рычанием, звук который показался Паше оглушительным. Палец Димы скользнул поверх ткани влажных от возбуждения боксеров, обрисовал твёрдый, горячий контур. Паша ахнул, закрывая лицо рукой, пытаясь спрятаться, исчезнуть. Но его бёдра сами потянулись к этому прикосновению, исторгая тихий, беспомощный стон. А Дима, теряя остатки самообладания, уже не мог сдерживать себя полностью. Он мягко, но настойчиво прижимался к его бедру, находя тупое, влажное трение, которое заставляло его дыхание срываться на рваные, хриплые вздохи. Он смотрел на него — на приоткрытые влажные губы, на запрокинутое лицо, на мокрые ресницы. И в этом взгляде читалась всё та же мольба — не отталкивать. Позволить. Принять эту грань, за которую они сейчас переходили. Димины губы были повсюду, словно пытались запечатлеть каждый сантиметр его кожи. Они скользили по влажному виску, спускались к уголку дрожащего рта, отыскивали пульс на шее и задерживались там, заставляя его биться чаще. Его руки, широкие и чуть тёплые, медленно скользили по телу Паши, сняв футболку и отбросив её в сторону. Воздух коснулся обнажённой кожи, и Паша вздрогнул, но Дима тут же прикрыл его собой, своим телом. Его ладони плавно скользили по бокам, ощущая каждый изгиб, каждую напряжённую мышцу. Они поглаживали живот, чуть выше линии джинсов, вызывая мурашки и заставляя Пашу выгибаться — но никогда не опускались ниже, лишь обжигающе близко скользили по косточкам таза, заставляя предвкушение сжиматься в низу живота тугой, болезненной пружиной. Пальцы вернулись к соскам, уже твёрдым и воспалённым от внимания. Дима склонился к ним, и Паша закинул голову с тихим стоном, когда влажный, горячий язык обвил один сосок, а пальцы продолжали нежно мять второй. Лёгкие покусывания заставляли вскрикивать, а последующие ласковые зализывания — слабеть и таять, вцепляясь пальцами в Димину шею. Всё его тело было одним сплошным воплем о необходимости, о потребности в прикосновении там. Но Киняев был неумолим. Он ласкал внутреннюю поверхность бёдер, так близко, что Вершинин чувствовал дрожь в своих руках, сжимавших простыни. Он целовал его пупок, провёл языком по линии пресса, снова поднимаясь к груди, доводя до исступления. Паша был на грани. Его дыхание стало рваным, сдавленным, в горле стояли предательские слёзы от невозможности терпеть это сладкое издевательство. Его собственная рука дёрнулась, пальцы сжались, желая, отчаянно желая потянуться вниз, чтобы наконец… — Дима… — его голос сорвался на хриплый, беспомощный шёпот, больше похожий на стон. — Прошу… Димины губы оторвались от его кожи, оставив влажный, горячий след. Его дыхание, тяжёлое и прерывистое, смешивалось с его собственным, сбивчивым и рваным. В полумраке комнаты его глаза были двумя тёмными углями, полными терпения и обещания. — Чего ты хочешь, Паш? — его голос был низким, почти хриплым, но в нём не было нетерпения. Только тихая, всепоглощающая настойчивость. Пока он говорил, его пальцы не прекращали своего медленного, мучительного пути. Они спустили верх джинсов, и грубая ткань соскользнула с его бёдер, упав бесформенной грудой на пол. Паша остался лишь в тонких, тёмных боксёрах, которые отчаянно выдавливали его возбуждение, делая его очевидным, постыдным и невероятно желанным. Сладковатый, мускусный запах его возбуждения витал в воздухе, сводя мужчину с ума. Он наклонился, чтобы провести губами по линии таза поверх ткани, чувствуя, как он вздрагивает. Его рука скользнула по внутренней стороне его бедра, так близко к цели, что Паша издал сдавленный, почти болезненный звук, инстинктивно приподняв таз. Но Дима снова ушёл. Его ладони поползли вверх, по его животу, к груди, снова к шее, заставляя его извиваться от невыносимого ожидания. Он целовал его ключицы, шепча прямо в кожу, заставляя его содрогаться от каждого выдоха: — Скажи мне. Скажи, чего ты так сильно хочешь. Я хочу слышать это. Он ждал. Его терпение было самой изощрённой пыткой. Он ласкал его всё тело, доводя до пика, но упрямо игнорируя то единственное место, где пульсировала вся его сущность, залитая влагой и жаром. Он ждал, пока желание не пересилит стыд, пока нужда не заставит его сдаться и произнести это вслух. Рука Вершинина дрогнула и поползла вниз, к тому огненному комку стыда и желания, что пульсировал внизу живота. Пальцы уже почти коснулись влажной ткани, ища хоть какое-то облегчение — но встретились с его взглядом. Глаза миллиардера в полумраке были почти светлыми, прозрачными, пристальными. В них не было осуждения — только бесконечное, всепоглощающее внимание и то же жгучее желание, что сводила с ума самого Пашу. Этот взгляд парализовал. Вывернул наизнанку. Выжег последние остатки стыда. И слова потекли сами, хриплые, сдавленные, влажные от слёз и поцелуев, слова, которые он сам от себя не ожидал: — Хочу… чтобы ты… — он захлебнулся, чувствуя, как жар заливает щёки, но не мог остановиться. — Не только тут… Внизу… тоже… Пожалуйста, Дима… Его собственные пальцы, дрожащие и непослушные, вцепились в резинку боксёров. Он не смотрел, отводя глаза, чувствуя, как горит всё его лицо. Он лишь потянул ткань вниз, освобождая себя, обнажая перед этим тяжёлым, ждущим взглядом. И тогда рука Димы накрыла его — не на его руку, а поверх, своей широкой, тёплой ладонью, принимая этот немой, позорный жест. Помогая ему. Сковывая его пальцы своими и мягко, но неотвратимо стягивая последнюю преграду вниз. Паша позволил всему этому случиться, разводя колени в немом приглашении, в полной капитуляции. Он был полностью обнажён — не только телом, но и этой вывернутой наружу, грязной, прекрасной правдой о том, чего он на самом деле хочет. Всё в Киняеве было сконцентрировано на точке соприкосновения. Его собственное желание было тугим, горячим узлом внизу живота, заставляя дыхание срываться, а пальцы слегка дрожать. Но его движения оставались нарочито медленными, выверенными, словно он боялся спугнуть хрупкость момента. Его ладонь обхватила член Паши — твёрдый, обжигающе горячий, влажный от выделяющейся смазки. Он начал двигать рукой, неспешно, почти лениво, смазывая его по всей длине, изучая каждый изгиб, каждую пульсацию, отвечающую на его прикосновение тихим, прерывистым стоном. А пальцы другой руки… Они скользнули ниже, по внутренней поверхности бедра, заставляя Пашу вздрогнуть и инстинктивно сомкнуть ноги. Дима мягко, но настойчиво успокоил его, пригревшим телом. — Тише.. — прошептал он, и его губы коснулись мочки уха Паши... Подушечка указательного пальца, влажная от смазки Паши, нашла напряжённое, скрытое место. Он не давил, не входил. Он лишь описал бесконечно нежный, медленный круг вокруг тугого мышечного кольца, чувствуя, как всё тело под ним вздрагивает в ответ на это прикосновение, как учащается дыхание, переходя в короткие, панические всхлипы. — Ещё? — его вопрос был больше похож на низкий, хриплый выдох прямо в шею. Он продолжал ласкать его член, синхронизируя движения с этими едва ощутимыми кругами у входа, растягивая момент, заставляя желание и страх сплетаться воедино. Он ждал. Ждал его кивка, его стона, любого знака, что он готов принять его дальше, что эта хрупкая граница вот-вот рухнет. Всё тело Паши напряглось в одну струну. Его стон сорвался в высокий, перехваченный всхлип, когда подушечка пальца уперлась в него — не входя, но обещая. Он зажмурился, чувствуя, как дикая, животная паника бьётся под кожей. Но желание, то жгучая, позорное желание, что пульсировала внизу живота, оказалась сильнее. Он сделал крошечный, едва заметный кивок, зарывшись лицом в Димино плечо. И этого было достаточно. Палец вошёл. Не сразу, а с невыносимой, пугающей медлительностью. Это было странное, давящее, растягивающее ощущение, заставляющее его инстинктивно сжаться, пытаясь вытолкнуть вторжение. Он задышал часто и мелко, как пойманная птица, пальцы впились в лопатки Киняева. — Тихо, сокровище, тихо — голос Димы был хриплым, но невероятно мягким. Его губы не прекращали шептать что-то прямо в ухо, пока его палец замер, давая тому привыкнуть — Всё хорошо. Я здесь Затем прохлада. Неожиданная, влажная струйка смазки залила воспалённое место, и Паша вздрогнул от контраста. Пальцы Димы, смазанные теперь скользкой прохладой, вернулись к его члену, возобновив медленные, отвлекающие движения. А его рот — к соскам, заставляя их гореть под влажными, жадными ласками. — Я же говорил тебе — мужчина шептал, его слова были обжигающими и тихими, как исповедь — В тот же день, как ты пришёл. Смотрю. Понимаю. Не такой, как все. Совсем другой. Самый… замечательный. Мой. Его палец снова двинулся, глубже, уже легче, скользя внутрь, и Паша застонал уже не только от страха, но и от этого проникновения, от этих слов. — Ты не представляешь, как ты сейчас выглядишь — его шёпот стал низким, с хрипотцой, полной нежности — Такой… Весь мой. Разгорячённый. Прекрасный. Я с ума схожу от одно взгляда на тебя. Паша всё ещё мелко дрожал, вжимаясь в Киняева, как в единственную скалу в бушующем море. Но его слух уже ловил каждое слово, каждый хриплый, прерывистый слог, выходящий из губ мужчины. Они обжигали его кожу, эти слова, были слаще любой ласки. — Ты не представляешь… — Дима выдохнул, и его голос дрогнул от сдерживаемого собственного желания — Как ты сейчас выглядишь. Глаза мокрые, губы красные… Я бы трахнул тебя прямо сейчас, до потери пульса. Чтобы ты запомнил каждый сантиметр. Чтобы всегда помнил, чей ты. Он медленно, с бесконечным терпением, ввёл второй палец. Боль была острее, растяжение — болезненнее, и Паша застонал, впиваясь ногтями ему в спину. Но Дима не останавливался, его шёпот не умолкал, становясь ещё грязнее, ещё откровеннее: — Ты молодец, мой хороший, так принимаешь… Самый любимый. Самый замечательный. Я никому не отдам. Спрячу ото всех, слышишь? Никто, никакой Костенко не увидит, как ты стонешь. Только я. Его пальцы внутри изменили угол, двигаясь уже увереннее, глубже, ища… И в один момент Паша взвыл — высоко, пронзительно, всем телом дёрнувшись вперёд. Это была не боль. Это был удар тока, чистого, ослепляющего наслаждения, исходящего из самой глубины. Киняев сглотнул, чувствуя, как его собственное тело требует немедленного, грубого привычного удовлетворения. Но его контроль был железным. Он нашёл эту точку снова и снова, безжалостно, точно, заставляя Пашу терять рассудок. — Вот оно, да? — его шёпот стал хриплым, животным. — Ты сводишь с ума меня. Смотрю на тебя, как ты насаживаешься на мои пальцы, как просишь ещё… Его пальцы ускорились, движения стали увереннее, глубже, растягивая, готовя. Паша уже не дрожал от страха и стыда — его тело билось в конвульсиях наслаждения, он всхлипывал и стонал, бессознательно двигая бёдрами навстречу каждому толчку, полностью отдавшись этой жгучей, постыдной, прекрасной пытке. Он был разломан, обнажён и абсолютно счастлив. Боль была уже иной — густой, распирающей, почти невыносимой, когда третий палец медленно, с неумолимым давлением присоединился к двум другим внутри. Паша закричал, но это был крик, смешанный с хриплым, прерывистым стоном наслаждения. Его тело выгнулось, пытаясь одновременно и бежать, и вжаться ещё глубже. Дима чувствовал это каждой клеткой. Его собственная жажда большего, сводила с ума. Но он замедлялся каждый раз, когда чувствовал, что Паша вот-вот сорвётся в пик, отводя пальцы, давая тому остыть, заставляя его трястись т молить — без слов, тяжело дыша, одними лишь разбитыми, влажными глазами. Одной рукой он расстегнул пряжку ремня. Рычание молнии штанов прозвучало оглушительно громко. Он приспустил штаны, освобождая свой член — твёрдый, тяжёлый, влажный от собственной смазки. Он дал Паше предышку, просто лёжа на нём, чувствуя, как то частое, рваное дыхание обжигает его шею, как возбуждённые, чувствительные соски Вершинина вжимаются в его грудь. Затем он медленно, с бесконечной нежностью, вывел пальцы. Пустота, которую они оставили, заставила Пашу бессознательно искать заполнения. И тогда Дима приподнялся. Головка его члена, обжигающе горячая и упругая, коснулась растянутого, влажного входа. Он не давил. Не входил. Он просто водил ею туда-сюда, смазывая, дразня, заставляя Пашу сходить с ума от этого ощущения — так близко, так возможно Он прижал его к кровати всем своим весом, чувствуя, как под ним бьётся испуганное, возбуждённое сердце. — Паш… — его голос был хриплым, мягким. — Скажи. Скажи, что ты этого хочешь. Паша зажмурился. Стыд пылал на его щеках. Признаться вслух? Попросить об этом? Это было хуже, чем сама боль, хуже, чем любое унижение. Он хотел провалиться, исчезнуть. Но желание было сильнее. Сильнее стыда, сильнее страха. — Войди… — это прозвучало как хриплый, надломленный шёпот, едва слышный между прерывистых вдохов. — Прошу… Дима… трахни меня. И это была самая сладкая капитуляция. Это было бесконечно медленно. Невыносимо медленно. Каждый миллиметр его вхождения был и мукой, и блаженством. Паша чувствовал, как его тело, уже растянутое и подготовленное, с невероятным сопротивлением, но принимает его. Это было жгучее, живое, пульсирующее заполнение той пустоты, что сводила с ума. Он тихо хныкал, вцепившись пальцами в простыни, его тело было одним сплошным напряжённым нервом. — Двигайся… Чёрт бы тебя побрал — вырвалось у него сдавленно, а после почти молитвенно — Пожалуйста… — Терпи, мой лисёнок — прошептал Дима прямо в его губы, нежно целуя. Его голос был низким от сдерживаемой страсти. Это прозвище, заставило Пашу мелко задрожать под ним — Такой красивый… Я сходил с ума, когда на тебя Костенко смотрел. Ревновал. Хотел убить всех, кто дышит в твою сторону. Его губы не умолкали, пока его тело начинало медленное, тягучее движение. Они находили его рот, его шею, его соски — лаская, покусывая, зализывая, отвлекая от боли чистым, концентрированным вниманием. — Так хорошо меня принимаешь — хвалил он его, и каждое слово било прямо в сердце, заставляя таять изнутри — Самый лучший. Всё для меня. Только мой. И тогда он ускорился. Рывок был не резким, но уверенным, глубоким, попадающим точно в ту самую точку, от которой у Паши потемнело в глазах. Парень стонал громко, уже не стесняясь, не сдерживаясь, его тело полностью отдалось этому ритму. — Ещё... — он умолял, его голос сорванный, хриплый, незнакомый самому себе. Его собственные руки, совсем уже не слушавшиеся, обвились вокруг шеи Киняева, притягивая его ближе, прижимая к себе, вжимаясь в него в ответ, желая ещё большей близости, ещё большего трения, ещё большего… всего. И это лишь сильнее заводило Диму. Его движения стали жёстче, глубже, почти животными. Каждый толчок вгонял Пашу в матрас, заставляя его терять последние остатки контроля, превращая в вопящее, стонущее, плачущее от переизбытка чувств существо, которое знало только одно — имя того, кто его так беспощадно, так прекрасно уничтожал. Контроль Димы лопнул. Словно плотина, сдерживающая бушующую, горную реку. Его движения стали резкими, глубокими, почти животными. Он вдалбливался в него с низким, хриплым рычанием, теряя всякую осторожность. Его рот и зубы не знали пощады — он оставлял на плечах, ключицах, груди Паши тёмные, влажные следы, метя его, превращая в сплошное полотно своего безумия. Паша уже не стонал — он кричал. Короткими, надрывными, восторженными криками, которые рвались из самой глубины его существования. Его тело напряглось в одну дугу, пальцы впились в Димины плечи, и с тихим, сдавленным всхлипом его накрыло волной такого ослепляющего, такого всепоглощающего оргазма, что мир попросту перестал существовать. Он кончал между их тел, горячими, липкими пульсациями, его внутренности судорожно сжимались вокруг члена мужчины. Это сжатие, дикое, непроизвольное, стало последней каплей. Дима с громким, прерывистым стоном вогнал себя в него до предела, на мгновение замер — и его сперма хлынула внутрь горячими, глубинными толчками, заполняя его, заливая всё собой. Он чувствовал, как трепещет под ним тело Паши, как то коротко и беспомощно дёргается в переизбытке чувств. А потом… всё стихло. Напряжение спало. Тело мужчины обмякло, стало тяжёлым. Под ним Паша лежал абсолютно бесформенный, разбитый, его дыхание было ровным, но очень глубоким. Слёзы высохли на щеках, ресницы дрожали. Перегрузка ощущений, боль, стыд, невероятное наслаждение — всё это смешалось и выбило предохранители. Его сознание просто уплыло в тёмную, тёплую пустоту. Он вырубился. Дима медленно, с тихим стоном, пришёл в себя. Он осторожно вышел, чувствуя, как Паша бессознательно вздрагивает под ним. Он смотрел на парня — на это уставшее, покрытое слезами, спермой и потом тело, на синяки и засосы, на абсолютно беззащитное, спящее лицо. И чувствовал не просто удовлетворение. Он чувствовал тихую, всепоглощающую нежность и гордость. Он мягко провёл рукой по его мокрому лбу, отодвинул светлые волосы — Всё, лисёнок — прошептал он хрипло — Всё. Затем, собрав остатки сил, он осторожно поднял его на руки. Паша безвольно обвился вокруг него, его голова упала на плечо мужчины. Он был лёгким, как пушинка, и абсолютно доверчивым в своём сне. Дима отнёс его в огромную, тёмную ванную комнату, где включил тёплую воду. Он собирался отмыть его, смыть с него всё напряжение, всю боль, оставив только память о том, что произошло. Оставить его чистым и только своим.