Оскорбления

«Нецензурная брань — жемчужина великого русского языка».

­Oxxymiron

Расслабиться в пятницу вечером, наверное, не мешало. Примерно так подумал Мирон, когда соглашался на заверения Вани отвести его в «новое, потрясающее место, которое совсем недавно открылось». Про бар этот Ваня трещал без умолку примерно с момента его открытия, а про работающего там официанта и того больше. «Прикинь, мы с ним тезки, оказывается». Честно говоря, имя, место работы и увлечения незнакомого ему официанта Мирона интересовали мало, но отвлечься от рабочей недели хотелось, а спиваться одному дома уже давно стало не в кайф и больше походило на алкоголизм. Дождь барабанил по зонтику ровно до самых дверей заведения, и, наверное, что-то в довольной улыбке Рудбоя должно было Мирона смутить, но мозг под вечер упорно отказывался работать, так что шел он, всецело вверяя свою судьбу в руки лучшего друга. Столик на удивление нашелся быстро, а сновавшие мимо официанты оказались не тами заебанными, какими Федоров привык их видеть. — Ну че, Мир, как тебе атмосфера? — спрашивает развалившийся напротив него Ваня. — Пока что никак, — качает головой Мирон и открывает лежащее на столе меню. В глаза сразу бросаются провокационные названия: «Дохлебывай и уебывай», «В рот возьму», «Небесная блевань», «Бабская хуйня» и прочая подобная дребедень. Ваня хихикает в кулак, но под взглядом Мирона немного тушеется, и довольная лыба превращается в легкую усмешку. — Ну чего ты, Окс? Клевая же тема, — жмет он плечами и сам утыкается в меню. В этот самый момент к их столику подплывает парень — дылда та еще, челка каштановых волос спадает на лицо, а красная толстовка в полутьме заведения выделяет его и делает более заметным. Он стреляет им в лица шальной улыбкой, но внимательные светлые глаза скользят по их лицам без какого-либо веселья. Но Федорову он кажется вполне симпатичным, возможно, даже красивым. — Ну, идиоты, что будете брать? — спрашивает он, облокачиваясь на стол. Евстегнеев стреляет в друга внимательным взглядом и поворачивается к официанту. — «В рот возьму», — отвечает он, пожимая плечами. — Фу, блять, у него что ли? — и кивает в сторону Мирона. — Ты давай, Ваньку мне не расстраивай, чепушила. Тот лишь смеется и качает головой. — А ты че будешь, жидок? — Откуда ты… — От верблюда, блять, у тебя ж на ебале написано. Так че? Мирон прикрывает глаза, потому что «спокойно» провести вечер, видимо, уже не представляется возможным, и машет рукой в сторону Вани. — Тоже самое. — Ну нет, блять, давай с названием, — говорит парень. «Слава», — читает он на бейджике, и мысленно уже шлет этого Славу нахуй, но понимает, что затевать новый виток этого разговора не имеет ни малейшего желания. Поэтому все-таки сдается. — «В рот возьму», давай уже. — Я те не дам, у меня есть глаза и вкус, — говорит он, но смотрит при этом как-то чересчур пристально, на что Федоров вопросительно поднимает одну бровь и замечает в глазах напротив какой-то детский восторг. — И че, все? Больше ниче брать не будете? Как бабы, ей богу, хотя и они побольше вас пьют, — усмехается он, снова обводя их взглядом. Ваня чешет нос и вглядывается в меню, пытаясь решить для себя, в каком состоянии ему будет более выгодно подкатить к Ванечке, потом сдается и берет себе еще что-то. Мирон не слушает, так как сам вчитывается в названия. — Заебал ты меня, лысый, будешь персик-маракуйю, — говорит Машнов, забирая меню. Федоров сводит брови к переносице и забирает меню обратно. «Подожди ты», — срывается с его губ. На что в итоге получает: «Время — деньги, давай шевели извилинами». Сходятся в итоге все равно на персике-маракуйе. Они с Ванькой болтают какое-то время, пока ждут заказ, но друг подозрительно часто косится непойми куда во время диалога. Любопытство берет верх, и Мирон смотрит в ту же сторону, замечая, судя по всему, объект Евстегнеевских страданий. — Твой? — спрашивает он уже чисто ради вежливости. — Мой, — как-то слишком мечтательно тянет Ваня. Мирон многозначительно хмыкает, на что его лишь шлют нахуй. Коктейли были допиты, еще одна перепалка с «этим», как оказалось, лучшим другом Ванечки была пережита. И весь этот мир уже не казался Федорову таким отвратительным, и Слава, наоборот, вместо того чтобы бесить, приобретал в Мироновских глазах какое-то очарование и желание провести с ним больше времени, чем длится подача заказа. Не в силах больше выдерживать страдальчески-скучающее лицо Вани, он махнул ему рукой, мол, «иди уже, устраивай личную жизнь», а сам пошел спрашивать, есть ли тут курилка и если нет — где можно покурить, чтобы целиком не промокнуть под начавшимся на улице ливнем. По итогу его отправили куда-то в сторону курилки для персонала, хотя по факту это была лишь старая, протекающая крыша позади здания. Мирон достает сигарету, зажимает ее между губами и не успевает чиркнуть колесиком зажигалки, как из служебного помещения с громким хохотом кто-то вываливается. Этот кто-то оказывается Славой и растерянно хлопает глазами, наблюдая за тем, как он подкуривает сигарету, и сам тянется за пачкой. Поэтому у Федорова появляются лишние пару секунд, чтобы рассмотреть его еще раз: сложен он как-то по-смешному, кажется слишком длинным, но от этого не становится менее привлекательным. — А ты чего тут, жидочек? — бубнит он, тоже зажимая сигарету между губами. — Слепой, что ли? — отвечает он вопросом на вопрос и поворачивает голову в сторону, даже не замечая, как подвисает Слава, рассматривая чужой профиль в свете тусклой лампочки. Больше они не разговаривают, но у Машнова прямо руки чешутся к Федорову прикоснуться, ну либо попросить номерок, чтобы встретиться после смены и получить по ебалу прямо здесь. Поэтому он старательно молчит и курит с задумчивым видом, всматриваясь в стену напротив. В какой-то момент в голове всплывает совсем уже нецензурная мысль, и он закашливается, роняя сигарету на землю. Подлетает Мирон к нему чересчур быстро. Касается предплечья, легко хлопает по спине и всматривается в лицо. — Слава? Все норм? — Слушай, — хрипит он, гипнотизируя Мирона своим взглядом, — а ты в Бога веришь? На этот раз подвисает Мирон, хлопает своими большущими глазами непонимающе, но рук с чужой спины и предплечья не убирает. — Нет. — Ну, тогда с Богом, — выдает Машнов и подается вперед. Чужие губы оказываются пухлыми и горькими от недавно выкуренной сигареты. Слава невольно думает, что у него такие же, а потом о том, что его теперь, скорее всего, уволят. Но на поцелуй мужчина неожиданно отвечает: приоткрывает рот, пропуская чужой язык, и позволяет притянуть себя ближе. Слава целует его так, как, наверное, не целовал до этого еще не одну девочку: лижется, кусается, обхватывает большими ладонями чужую шею и затылок, потому что ему нужно ближе. Пьет чужое дыхание и изучает чужой рот. Отстраняются они друг от друга запыхавшиеся. Машнов улыбается, растягивая губы в довольной улыбке, а Федоров так и смотрит на него ошарашенно, после чего сам довольно усмехается. — Че, не отпиздишь, жидочек? — Не отпизжу, — качает головой он. А после целует сам, выбивая из Славы весь оставшийся дух.