in the worst kind of way

Сейчас без пятнадцати десять утра в среду, и Майкрофт Холмс пересматривает каждое принятое им решение за всю жизнь. Обычно он не склонен к таким размышлениям… по крайней мере, так было до того момента, как он позволил себя уговорить присоединиться к мчащейся звезде под именем Лорда Преступности. Он вовсе не хочет копаться в причинах этого решения. Да и нет в этом особой необходимости: он слишком ясно осознаёт устройство собственного разума и годами чувствовал, как стагнация и бездействие зудят и раздражают. Его дни текут как бесконечный круг, скучная рутина. Та же бумажная работа, те же места, те же мелкие проблемы, которые нужно решать, пока все крупные вопросы продолжают неуклонно разрастаться. Когда-то в нём был проблеск справедливого амбициозного стремления, когда он начал понимать роль, к которой его готовили; очаровательная мысль о том, как такая власть могла бы изменить и улучшить мир. Но по мере того, как он получал эту власть и начинал осознавать бесконечные препятствия и барьеры, с которыми ему придётся столкнуться, и когда он оглянулся на брата и увидел не проблеск, а настоящий ревущий поток – яростный и пылкий, словно ответ и осуждение глубокой вялости души Майкрофта – ему показалось разумнее посвятить себя тихому расчистке пути для этого потока, вместо того чтобы самому пытаться бороться с неодолимым. Так он сохранял статус-кво хотя бы для того, чтобы не допустить падения в нечто худшее, он подталкивал и направлял разум, столь похожий на его собственный и в то же время другой, чтобы побудить его к действиям, и надеялся, что хотя бы частично сможет участвовать в изменениях. Он не ожидал, что с ним когда-либо случится что-то интересное. Для Шерли – да, постоянный и слишком реальный страх. Но что может быть лучшей защитой от пустяков и опасностей вроде приключений, чем смертельная скука рутины? Как что-то может произойти с человеком, который посещает ровно четыре места по циклу? Он действует слишком глубоко в тени, чтобы стать целью убийства. Он недостаточно заметен, чтобы его заставили участвовать в светской жизни. Он выбрал для себя аккуратную и комфортную колею, из которой не собирался выбиваться, несмотря на то, как временами раздражала рутина. Альберт Джеймс Мориарти – аномалия, валун, брошенный в проторенный путь ручья, заставляющий его изменить направление. Майкрофт знал о нём с подросткового возраста, с того времени, как его отец использовал катастрофический пожар, едва не уничтоживший один знатный род, как учебный пример. — По отчётам, леди Мориарти пыталась спасти последнего ребёнка и погибла вместе с ним. Но ребёнок спал в комнатах прислуги, а леди Мориарти не отличалась великодушием. Судмедэксперт утверждает, что они оба задохнулись от дыма, однако, учитывая состояние тел, он подозревает наличие следов удушения на матери и ножевых ран у ребёнка. Как вы это объясните? — Длительное и систематическое насилие над ребёнком. Она пришла туда, чтобы продолжить мучить его, и зашла слишком далеко. Он сопротивлялся. Совпало так, что неумелость прислуги привела к пожару во время их борьбы. — Хм… странное совпадение, но да, учитывая единые показания выживших сыновей Мориарти и их приёмного брата, вероятно, такова реальность. — Разве не странно, что они с такой слезливой нежностью воспевают своё счастливое детство, если обстоятельства были именно такими? — А разве? Порой всем нам проще окрасить воспоминания в розовые тона, чем столкнуться с их суровой реальностью. Неудивительно, что Мориарти столь быстро пробудил в Майкрофте странное чувство настороженности. Любопытство вспыхнуло в нём, словно утомлённый гончий пёс, лениво растянувшийся у камина, но внезапно уловивший новый запах в воздухе. Мориарти был хитёр и скользок: вернувшись к Майкрофту после завершения дела с опиумным кольцом, он держал руки за спиной, пряча улыбку за ровным рядом белых зубов, и ни словом не обмолвился о той лёгкости, с которой Майкрофт получил известие о том, что он вогнал человеку нож прямо в горло. Обычно солдат, который также является лордом, больше лорд, чем солдат. Но Мориарти как будто никогда полностью не был ни тем, ни другим. Майкрофт никогда не стремился к тому, чтобы его жизнь была наполнена событиями. Он ценил лишь ум и эффективность — а Мориарти обладал ими с таким избытком, что это выглядело достойной платой за общество человека, настойчиво старающегося казаться «интересным». Настоящий сюрприз заключался не в том, что Мориарти – Лорд Преступности. Нет, это имело смысл. Удивительно другое: Лорд Преступности обладает пугающе широкой и непредсказуемой склонностью к нелепости. Именно поэтому Майкрофт пересматривает каждое принятое им решение без пятнадцати десять утра в среду. В офисе Майкрофта в Вестминстере на диване растянулся убийца — тот самый, кто все эти пятнадцать лет, пока Майкрофт ходил по этим залам, служил лишь украшением интерьера. — Я измотан, Майкрофт. — Холмс не припоминает, чтобы он как-то намекал на то, что они должны обращаться друг к другу по имени. — Разве ты не можешь проявить хоть каплю милосердия? Майкрофт фыркает на письмо, которое он уже пытался прочесть три раза, каждый раз теряя нить мысли из-за преувеличенных вздохов и стенаний. — Как жестоко с моей стороны — просить тебя выполнять свою работу. — А теперь ты сыпешь соль на рану своим сарказмом. Действительно жестоко. Клянусь, Майкрофт, если мне придётся посетить ещё одну вечеринку и вытерпеть всех сплетников, охотников за женихами и подлиз, я брошусь из твоего окна и украшу улицу всеми остроумными замечаниями, которые ты мог бы применить с толком. — Кровь или нет, между спектаклем, который устроил Уильям, превратив весь Лондон в сцену, и этими драматическими воплями, вы с братом действительно две капли воды. — Улыбка Мориарти при этих словах была странной и довольной, несмотря на его нытьё, и Майкрофт вздохнул. — Я и не говорил, что ты обязан идти на вечеринку. Я лишь сказал, что кто-то должен это сделать. Ты — М. Делегат. Уверен, мистер Бонд не возражал бы воспользоваться своей новой одеждой и социальными навыками хотя бы на один вечер. Блаженный момент молчаливого раздумья. — Это верно. Но тогда… — Мориарти спрыгнул с дивана и плюхнулся в кресло напротив Майкрофта, с неприятным скрипом передвигая его, чтобы упереть локти в стол, подпереть подбородок руками и бесстыдно дуть губы. — Что мне делать теперь? Я не просил остаться без цели, лишь хотел иметь более приятную цель. Должно же быть что-то, чего ты хочешь от меня. — Начни с того, чтобы закрыть рот достаточно долго, чтобы я успел прочесть это проклятое письмо. Парафразируя одного человека: «Всё, чего я хочу, — это твое молчание». Я найду для тебя занятие, как только буду уверен, что это послание не сообщает о какой-либо немедленной катастрофе. Мориарти с намерением сжал губы, глаза мерцали озорством. Боже, как же он невыносимо раздражает. Два абзаца подряд Майкрофт читает спокойно. Этого достаточно, чтобы понять суть: письмо — не более чем рутинная проверка от агента короны во Франции. Ничего тревожного, но внезапно ему становится любопытно: сможет ли Мориарти удержаться на протяжении всех двух страниц письма, и он продолжает читать. Всё это вина Шерли, если уж быть честным. Мышечная память, встроенная в тело Майкрофта годами драк и шалостей. Когда он внезапно снова отвлекается на руку, рванувшуюся через стол, чтобы щёлкнуть его по носу, он реагирует по давно выученному инстинкту старшего брата. В мгновение ока он протягивает руку, сжимает ладонь в кулак в волосах Мориарти и с силой, но не чрезмерно, опрокидывает его голову на стол. Движение сдержано — ещё один навык, отточенный после того, как он однажды случайно сломал Шерли нос. Это скорее испуг и лёгкий стук, чем что-то, способное причинить серьёзный вред. Тем не менее, когда он с ужасом осознаёт, что сделал, и отпускает Мориарти, тот поднимается с каплей крови на губе, явно пойманной зубами. Его глаза широко раскрыты, зрачки расширены до такой степени, что Майкрофт начинает сомневаться, достаточно ли замедлил движение, чтобы избежать сотрясения. Мориарти облизывает губу, размазывая по ней кровь, — честность сквозь фарфоровую маску. Следы удушения, яд, ножи… Что бы он сделал со мной, если бы я пересёк ему дорогу? — думает Майкрофт в тот мимолётный миг, прежде чем реальность возвращается на круги своя. — Что бы я предпринял, окажись он на моём пути? — Чёрт возьми, Мориарти, прошу прощения, — мгновенно встаёт он, обойдя стол, берёт его за подбородок и слегка наклоняет голову к окну, проверяя реакцию зрачков на свет. Реакция есть. Порез на губе маленький и неглубокий, Майкрофт прижимает к нему собственный носовой платок. Мориарти моргает, всё ещё выглядит так, будто слегка ошарашеннее, чем сила удара должна была вызвать. — Если ты собираешься и дальше стегать меня о стол, пожалуй, тебе стоит называть меня Альбертом. Намёк ни к чему, и часть Майкрофта закипает от злости. Но большая часть просто облегчённо вздыхает: похоже, он не разозлил Мориарти, которого держит едва ли не на поводке. Он решает просто проигнорировать комментарий. — У меня ужасная привычка ввязываться в драки с братом при малейшем поводе. Похоже, это стало более рефлекторным, чем я думал. — У тебя странные отношения с братом, Директор. — Забавно, с моей точки зрения, я бы сказал то же самое о тебе и твоих братьях. — Потому что мне никогда не приходилось впечатывать их лица во что-то из-за лёгкого раздражения? — Именно. Мориарти мягко смеётся и тянется, чтобы убрать запачканный кровью платок обратно в нагрудный карман Майкрофта.

———

Майкрофт стоит перед неприметным, серым зданием и дышит ровно, намеренно выдерживая ритм. Это уже третий раз за последние недели, когда ему приходится отклоняться от привычного распорядка, и каждый раз вина в этом лежит на Альберте — так или иначе. По крайней мере, первые два раза были связаны с делами M-6. Это же, если верить словам юного посыльного Лорда Преступности, чистое безумие. Он постукивает кончиком трости по двери в ритме, который ему велели. Дверь открывает молодой человек с подозрительными глазами, но с надлежащей одеждой и манерами. Благодарить небеса за маленькие милости. За ним тянется ковровый коридор, уставленный несколькими массивными деревянными дверями. Майкрофт с опозданием осознаёт, что, несмотря на свои обширные знания, он на самом деле не имеет ни малейшего представления, как должно выглядеть «молли-хаус», и потому совершенно не уверен, правильно ли он сюда попал. — Вы, должно быть, мистер Холмс, сэр? Если Альберт разболтал имя Майкрофта в таком месте, ему придётся несладко — хуже, чем с разбитой губой. Мысль приходит слишком легко и чуть слишком искренне, и Майкрофт смотрит с неодобрением не только на юнца у двери, но и на самого себя. — Лорд Мориарти здесь? — Конечно, сэр. Проходите. Его ведут к третьей двери слева, и как только он входит, мгновенно расслабляется. Сразу ясно: это всего лишь один из тех клубов для джентльменов, которые любят скучающие молодые люди, находящие тайные общества захватывающими, но совершенно не интересующиеся культовыми аспектами, которые обычно с этим связаны. Поэтому они снимают неприметное здание, используют тайные стуки и секретные рукопожатия, как мальчишки, играющие в импровизированные картонные крепости в лесу — глупо, но в конечном счёте безвредно и полностью законно. Все в комнате одеты подобающе и снабжены привычным набором напитков и сигарет. В одном углу несколько человек собрались вокруг бильярдного стола, толкаясь и смеясь над неудачными ударами. В другом углу висит дартс, и именно там Майкрофт находит Альберта, поразительно точно и регулярно попадающего в цель, пока его товарищи восторженно наблюдают. Он ловит взгляд Майкрофта, и его глаза загораются совершенно неадекватно той жестокости, которую Майкрофт в этот момент обдумывает. — Ах, Майкрофт, вот ты где! Майкрофт делает вдох. Воображает себя так, как часто привык: как тихий ручей, расчищающий путь для реки, что идёт следом. Устойчивый, непоколебимый, незаметный и ненасильственный. Он выдыхает. — Добрый вечер, Альберт, — он отчётливо осознаёт их аудиторию и позволяет улыбке слегка коснуться уголков рта. — Чем обязан удовольствию твоего обмана? Иными словами, я понимал, что ты не оставишь меня в покое и всё равно появишься. — У меня есть собственный клуб. Более подходящий моей натуре и… — он бросает довольно мрачный взгляд по комнате, осознавая, что, вероятно, они с Альбертом могут быть единственными, кому за двадцать, — …моему возрасту. Альберт ярко смеётся. — Я подумал, что что-то более оживлённое пойдёт тебе на пользу. Честно говоря, обычно здесь собирается более разнородная публика. Не ожидал, что сегодня место арендовала студенческая группа. В любом случае, — Альберт ловко снимает дротики с доски и передаёт их парню, ожидающему своей очереди, — нам следует приглядывать за нашими преемниками, не так ли? Майкрофт следует за Альбертом через группки людей к бару, скрипя зубами. У него есть дела поважнее, чем слоняться здесь. А есть ли? Он собирался лишь сходить в клуб и просмотреть дневные газеты. Разве так уж плохо поучаствовать в балагане Альберта хотя бы до того момента, когда он сможет раскрыть искреннее намерение, которое неизбежно скрывается за этим? Всё же этот процесс, как он знал, иногда занимает часы, а порой и дни, а терпения на это сейчас нет. Поэтому он заказывает скотч, отмечает мысленно интересный момент, когда Альберт, в обход вина, следует его примеру, и устремляет на подчинённого взгляд такой силы, что от него дрожали в обуви герцоги и генералы. Предсказуемо, это вызывает лишь улыбку. — Не желаешь просветить меня относительно того, что ты замышляешь? — Не замышляю, точнее. Но я хотел показать тебе одну проблему и спросить, как бы ты на неё ответил. Это кажется обещающе прямолинейным. Подозрительно прямолинейным. — Покажи тогда. — Видишь тех двоих у камина? Двое юношей, вероятно, только поступивших в университет, склонились над разбросанными книгами и конспектами на столе перед диваном. Учёба среди веселья, смех и записи. Странно целостная картина. — Что с ними? — Более светловолосый — сын герцога. Другой — сын банкира. Говорят, они лучшие друзья уже лет пять. — Разве ты не говорил, что не знал, что эти ребята будут здесь сегодня? — Они приходят регулярно, даже когда их однокурсников нет. — Взгляд Альберта на молодых людей странно интенсивен, что тревожит Майкрофта: почти тихая ярость, исходящая от него. — А теперь скажи, — Альберт бросает взгляд вдоль бара и, похоже, доволен тем, что бармен отвлёкся, обслуживая группу на дальнем конце, — если с герцогом что-то случится… Если он… уйдёт в позоре и бесчестии, ты думаешь, что они всё ещё останутся такими близкими друзьями? Майкрофт обращает особое внимание на блондина. Пожалуй, стоило бы уточнить, о каком именно герцоге идёт речь, ведь его падение кажется неизбежным. — Судя по тону, ты в это не веришь. — Если бы ты спросил его прямо сейчас, сын банкира, наверное, клялся бы, что ничто их не разлучит. Но если такое случится, его клятва скоро будет нарушена. Родители, профессора и другие друзья разорвут их дружбу так же решительно, как когда-то пытались свести их вместе в детстве. Видишь, в чём проблема? — Истребить проблему в одном поколении — значит посадить новую в следующем. — Именно. — Тень в глазах Альберта слегка рассеивается, а улыбка становится искренней от того, как быстро Майкрофт всё понял. — Если едва взрослый человек узнаёт, что его когда-либо любили только за вес его имени… он закроет своё сердце для любого, кого заподозрит в том, что тот снова использует его так же. Он запрется среди сверстников и проигнорирует любой крик о помощи от тех, кого сочтёт ниже себя. Со временем он станет точной копией своего отца. Майкрофт делает глоток из своего бокала и наблюдает, как Альберт с томной меланхолией смотрит в свой. Изучает изгиб губ, сжатие бровей. Делает выводы. — Неужели в этих рассуждениях я уловил нотку автобиографии? Альберт вздрагивает, словно получил удар, но затем резко и коротко смеётся, что привлекает любопытный взгляд ближайшего к ним компаньона. — Слава Богу, что я не Уильям. Для меня было крайне успокаивающе видеть кого-то, кто скорее убьёт меня, чем воспользуется моим именем. То, как он использует меня, — полностью с моего согласия. Майкрофт приподнимает бровь, указывая на возможный двусмысленный смысл этой фразы, и Альберт, осознав, как она может быть понята, начинает смущённо бормотать и краснеть — весьма очаровательно. — Боже, это прозвучало ужасно, не так ли? Я не имел в виду… — Он ловит на лице Майкрофта насмешливую улыбку и безнадёжно вздыхает. — Ах, замолчи же. — Я разве говорил? — Я всегда представлял тебя тайно забавным. Нужно ли подтверждать это за мой счёт? — Имей в виду, что никакой тайны в моём чувстве юмора нет — просто офис не место для этого. — Что я слышу, так это то, что мне стоит чаще заманивать тебя на выпивку под ложным предлогом. — Попробуй, и вскоре узнаешь, что я способен быть не только забавным, но и пугающим. Альберт смотрит на него странно, хитро улыбается, словно знает что-то, чего не знает Майкрофт. Это раздражает. А ведь мало что может раздражать Майкрофта. Возможно, именно поэтому это раздражение не одно лишь раздражение. — Как опасно. Но шутки в сторону, что бы ты предложил в качестве решения моей проблемы?  Майкрофта соблазняет мысль предложить, что, может, Лорд Преступности должен направить свою огромную силу воли на использование существующей правовой системы для наказания нарушителей без излишней драмы. Но он сам пробовал это в наивной юности и всегда сталкивался с разочарованием: бедных наказывали за малейшее нарушение, а богатые тянули из своих бесконечных карманов всё новые деньги, словно платки из рукава клоуна, пока все обвинения не тонули в их богатстве. — Честно говоря, понятия не имею. Думаю, лучше всего, если сыновья преступников — кто бы они ни были — страстно и публично отрекутся от грехов своих отцов, как только узнают о них, и по возможности компенсируют ущерб. И тогда общество, в свою очередь, не будет держать против них те грехи, которые они сами не совершали, когда делают такие заявления. Но это потребовало бы начинать гораздо раньше, чем с этих молодых людей на пороге взрослой жизни. Нужно население, которое не так быстро делит себя на части, которое склонно судить действия отдельного человека, а не класса в целом. Нужно равноправное образование, которое с самого детства учит детей, что они равны, независимо от того, кто их родители, и… — Майкрофт щурится, видя, что Альберт по-прежнему хитёр и самодоволен. Он вздыхает. — Подай мне свой проект для любой школы, которую хочешь профинансировать, на мой стол через два утра — и я подумаю. Это новое дополнение к коллекции улыбок Альберта, которую Майкрофт тщательно собирает и пытается расшифровать, чтобы позже легче понимать её значение. Улыбка яркая, солнечная и делает его по-настоящему прекрасным в своей искренности. — Вот и всё, что я прошу. Спасибо. ——— Альберт… на самом деле, Майкрофт понятия не имеет, что именно делает Альберт. Что бы это ни было, результат очевиден: все книги и предметы с полок в кабинете Майкрофта убраны и разложены по столу, на диване и на кресле. — Начинаю думать, что, несмотря на то, что я почитал родителей, оберегал брата и служил стране, я каким-то образом оскорбил Бога. Мне бы очень хотелось узнать, что же я сделал не так, чтобы заслужить такое испытание. Альберт раздет до жилета, рукава рубашки закатаны до локтей, в каждой руке по книге. Он тихо усмехается. — А я начинаю думать, что моя склонность к драматизму на тебя влияет. И потом, хоть это и лестно, но предположение, будто меня послал Бог, крайне ошибочно. Как ты хочешь разложить книги: по имени автора или по названию тома? — Я хочу, чтобы книги были разложены так, как я их сам расставил: логично и функционально. И вообще, кто в здравом уме сортирует по названию?  — Слава Богу, что ты не попросил этого, иначе мне пришлось бы тебя убить. Объясни мне логику твоей системы, и я расставлю их, как было.  — А если вместо этого ты займёшься тем, за что я, вполне уверен, тебе плачу, а книги я расставлю сам, как положено?  — Тогда, боюсь, всё это придётся повторить в скором будущем, когда отсутствие порядка доведёт меня до отчаяния.  Майкрофт давно смирился со скукой — ещё до того, как ему исполнилось двадцать. Она стала для него чем-то привычным, удобным, словно пара старых, разносившихся туфель, о которых уже не думаешь. А этот постоянный хаос теперь жмёт и раздражает. И всё же, по какой-то причине, он вовсе не спешит решительно положить этому конец, хотя вариантов для этого у него множество. Он громко и выразительно вздыхает — так же, как когда-то делал его отец перед выговором. — Они расставлены в порядке частоты использования: книги, к которым я чаще всего обращаюсь, ближе к столу. Затем они сгруппированы по темам, а уже потом — по алфавиту. Так что книги об Индии и Афганистане или, например, этот труд о парламентских прецедентах у тебя в руке должны быть под рукой и рядом друг с другом. И, пожалуйста, не говори моей матери, но Кальвин прекрасно чувствует себя на дальней полке. — А, вот оно что, — Альберт оглядывает полки, стол и свои хаотичные кучи. Брови сдвигаются, плечи опускаются. Майкрофт чувствует, что тот только сейчас осознаёт, чем именно занимался. Это неожиданно смягчает его раздражение, добавляя к нему странную нотку жалости, источник которой Майкрофт не может уловить. — Пожалуй, это имеет смысл. Я… расставлю всё обратно. Инстинкт, совершенно непостижимый для Майкрофта, подталкивает его что-то сделать: тон голоса Альберта стал плоским и унылым, и внезапно ему хочется вернуть прежние задор и вызов. И это желание удивляет его самого. — Что же касается безделушек, то они подчиняются только моей прихоти. А в пределах моего кабинета она — единственный закон. То, как Альберт оживляется от вызова, не должно было бы доставлять Майкрофту такое удовольствие. — Всем вещам нужен порядок, даже если это порядок прихоти. Истинного хаоса не существует, — говоря это, Альберт вновь принимается суетиться, переставляя странные стопки вещей в группы, которые кажутся Майкрофту совершенно случайными. Он начинает возвращать книги на место, стремительно снова между своими кучками и полками. При этом очевидно, что он идеально помнит, откуда взял каждую книгу, и Майкрофт это ценит. — Твои полки были захламлены, а должны быть отобраны. Увидишь разницу. Когда Альберт проходит мимо, Майкрофт, быстрый, как змея, резко протягивает руку, цепляет его за воротник двумя пальцами и рывком останавливает — так резко, что Альберт едва не задыхается. Следующий резкий рывок подтягивает его ещё ближе — так, что его спина почти касается груди Майкрофта, и он может приглушённым голосом с угрозой прошептать прямо у уха: — А что я хочу увидеть, так это отчёт о состоянии всех активных миссий M-6 на моём столе к пяти вечера. А уж потом, если у тебя останется желание, можешь возиться с моим интерьером. Всё это лишь игра. Майкрофт за годы довёл искусство запугивания до совершенства по необходимости, но на Альберта оно не действует вовсе. И в этом нет ничего удивительного: Лорд Преступности не может позволить себе пугаться легко. Но Майкрофту доставляет удовольствие пытаться. И всё же его удивляет то, как резко и прерывисто Альберт втягивает воздух. Возможно, это объясняется тем, как внезапно он был остановлен. Но вид алых кончиков ушей, выглядывающих из мягких каштановых кудрей, когда Альберт резко и ловко вырывается, уже труднее объяснить. Неужели Майкрофт его смутил? Этого он вовсе не планировал, и даже подумывает извиниться, но Альберт уже направляется к двери, улыбка его странная и натянутая, а на щеках — яркие пятна смущения. — Ладно, директор, сдаюсь. Пойду выполнять свой долг, а потом вознагражу себя тем, что ещё немного помучаю тебя.  Он исчезает раньше, чем Майкрофт успевает произнести хоть слово, оставив его в раздумьях и раздражённой растерянности посреди хаоса собственного разорённого кабинета.

———

Чтобы войти в Камберленд, Майкрофту приходится пройти под телом повешенного герцога. Его труп заперт в железной клетке, свисающей с крыши. Кому-то несчастному поручили забраться наверх и прикрыть тело простынями, пока вызовут рабочих, чтобы снять всю конструкцию. У ворот собралась толпа. Шерли ползёт вдоль живой изгороди, словно ищейка, на четвереньках, а добрый доктор тащится за ним, нагруженный всякой всячиной, которую Шерлок настоял взять с собой. Майкрофт останавливается сразу за открытыми дверями особняка и тяжело вздыхает. В тенях фойе убийца чинно кивает. На нём красный мундир — вероятно, чтобы напомнить военным, что совсем недавно он был одним из них, и добиться их расположения. Глаза Майкрофта, привыкшие к яркому утреннему солнцу снаружи, пока различают цвета приглушённо, но он и так знает, как этот красный подчёркивает медный отлив его волос и делает глаза неестественно зелёными. Ни тени самодовольства или озорства в его облике — только смертельная серьёзность и бледность, и Майкрофт почти готов поверить в его невиновность, несмотря на всё, что знает. Но Альберт не невиновен. И другая половина Майкрофта куда сильнее жаждет свернуть ему шею прямо здесь, на глазах у бедного инспектора Лестрейда. Он позволяет этому чувству проскользнуть в голос: — Доклад, Мориарти.  Лестрейд тут же уходит, оставляя их наедине. Майкрофт всегда подозревал, что этот человек умнее, чем считает Шерлок. — Тело обнаружили утром при смене караула. Следов ночной стражи нет. По всем сведениям, оба караульных были молодыми рекрутами из дворянских семей. Угрозы или взятка — вот моё предположение. Скотленд-Ярд спорит с армией, кому расследовать дело. Вызвать твоего брата решили как компромиссный вариант. Что касается жертвы, он служил в Индии. Вдовец, двое сыновей: старший сейчас на континенте, за ним уже послали; младший учится в университете здесь. — Значит, это и есть тот парень из клуба. — Мотив пока не очевиден, хотя демонстративная казнь здесь может намекать на связь с его военной карьерой.  Если Майкрофт не будет осторожен, его сведёт в могилу не убийца, а чистое разочарование. Он выглядывает в открытую дверь и, смягчив тон до вежливого, но не конкретного, зовёт через двор: — Детектив, не могли бы вы подойти и изложить ваши наблюдения?  Альберт рядом только сильнее напрягается, а Шерлок выбирается из куста, недовольно ворча. — Он не слышит мой голос, Майкрофт. — Что? — Объясню позже, но… — Да, ладно, иди через задний ход и встретимся в моём кабинете. — Благодарю.  Когда Шерлок входит в холл, его острый взгляд сразу же отмечает, что в прихожей никого, кроме Майкрофта. Колени и рукава у него в грязи, а в волосах застряли колючки. — Маленький оборванец, не думаешь, что пора бы уже научиться выглядеть прилично перед толпой зевак?  Шерли показывает ему язык: — Замолчи, только мама имеет право меня так звать. — Попытка отвлечь не срабатывает: Шерлок уже идёт кругами по комнате. — С кем ты разговаривал? — С подчинённым. Отправил его проверить одну версию. Что ты успел выяснить? — В основном то, что никакой ночной стражи не было. Дежурили два парня, это точно, но рассказы о том, кто они и кто их поставил, полны путаницы и противоречий. По описанию я готов поспорить на что угодно, что встречал одного из них раньше. Это тот, кто курировал предложение Хоупа.  Майкрофт готов поспорить, что оба они сталкивались с обоими нарушителями. И по крайней мере один из них — убитый, а затем заново оживлённый — теперь находится на его службе. Он выходит обратно на ступени, в мрачную тень того, чему сам дал добро. Впервые ему приходится столкнуться с этим лицом к лицу: убийство, санкционированное им самим. Какая-то часть его хочет сбежать, сесть на первый же поезд на север и не останавливаться, пока не сможет опуститься на пол рядом с отцовским креслом и выложить ему все свои страхи и ошибки, как в детстве. Но нет. Он не принесёт свои грехи в то убежище, которое родители выстроили себе ценой всего. Отец уже отбыл свой срок, выплатил свою часть семейных долгов и даже больше. Пуля, заставившая его уйти в отставку и лишившая ног, стала для него испытанием, которого хватит на всю жизнь. Он не должен знать, по какой тропе идёт его сын. Шерлок стоит рядом, с мрачным восхищением глядя на клетку. В глазах у него горит огонёк, который Майкрофту совсем не нравится. — Интересно, что же он сделал, чтобы привлечь внимание Лорда Преступности? — Он почти радостно потирает руки. — Пожалуй, пора копнуть его бумаги.  Отец не должен знать, по каким тропам ходят и его младший сын тоже. — Мог бы звучать не так довольным этим всем. — Да он же чертовски умен. Повесить герцога на крыльце Военного ведомства и уйти безнаказанным? Вот это наглость, Майки. Великолепно.  Внутри Майкрофта поднимается странная колючая волна раздражения. Он стискивает челюсть, чтобы не сказать то, что так и рвётся с языка: Думаешь, я не знаю, насколько он умен, насколько он блистателен? Ты не один восхищаешься им сквозь весь этот ужас. — Может, получится выведать у Лиама намёк, если застать его по горячим следам, — Шерлок перепрыгивает через перила крыльца, дрожа от возбуждения. — Джон, пошли! Заглянем в дом герцога, а потом у меня есть ещё один визит. Спасибо, Майки! Майкрофт остаётся стоять, вцепившись в перила, а над ним раскачивается тень, словно маятник часов. Его почему-то задевает напоминание, что, говоря о Лорде Преступности, Шерлок не имеет в виду Альберта. И это успокаивает раздражение, что только что вспыхнуло. Он не хочет разбирать, почему. Но разбирать — это то, чем он живёт. То, чего не может не делать. И есть лишь ограниченное число раз, когда он может отвести взгляд от очевидного, прежде чем его разум сложит все кусочки правды в единую картину — даже без его на то согласия.

———

Когда Майкрофт возвращается в свой кабинет, таща ноги по ступеням, словно осуждённый на эшафот, он застаёт Альберта в совершенно ином состоянии. Тот встречает его с лучезарной приветливостью и почти непринуждённой манерой — заслуга, очевидно, виски, которое Альберт беззастенчиво таскает из его шкафа. Он вольготно развалился боком в кресле Майкрофта, закинув ноги на подлокотник. Быстрый взгляд на бутылку на столе и знание привычек Альберта к алкоголю подсказывают: он пока лишь приятно навеселе, но не пьян в стельку. Что ж, значит, Майкрофт не видит причин сдерживать свой гнев до момента, когда тот мог бы произвести настоящий эффект. — Этот скотч старше тебя, — в его голосе звучит предупреждение, но Альберт его игнорирует. Он хихикает и поднимает украденный бокал: — И почти так же хорош. — Господи боже, — Майкрофт подозревает, что позже устыдится своей детской вспышки, но сейчас это приносит странное удовлетворение. Он обходит стол, хватает кресло за выступающий под коленями Альберта подлокотник и резким движением разворачивает его к себе, вынуждая того опустить ноги и сесть прямо. Уперев ладони в подлокотники кресла, Майкрофт нависает над своим «Лордом Преступного Мира», а в этих летних, ярких глазах видит откровенный вызов. В висках зарождается тяжёлая боль, челюсть уже сведена до хруста. — Тебя что, никто никогда не учил вести себя прилично? — Боюсь, нет, — лёгкая, почти беззаботная усмешка Альберта доводит Майкрофта до белого каления. — У моего отца было множество недостатков. Воздержание от розог — лишь один из них. Что-то в нём меняется. Вечная привычка наблюдать и анализировать берёт верх над вспышкой раздражения. Почему он на самом деле зол? И что именно замышляет Альберт? Ответ на второй вопрос интересует его куда больше. — Хочешь сказать, что ты избалован? Резкая усмешка Альберта и злобный блеск в глазах заставляют Майкрофта заподозрить: он пьян куда меньше, чем казалось. И что ярость эта направлена вовсе не на него. — Титул, доходы, земли, поместья, костюмы, вина… В каком смысле меня можно назвать кем-то иным, кроме как избалованным? — Титул, открывающий тебе двери во власть; доходы, которые ты льёшь рекой на школы и приюты; земли с арендой столь низкой, что соседи-арендодатели уже подают на тебя в суд за демпинг; поместья, приютившие твоих родных и друзей; костюмы от эмигранта-портного, который вряд ли бы поднялся без твоей протекции… Это ты называешь признаками испорченности? — он фыркает, и в гневе проскальзывает насмешка. — Могу лишь предположить, что вино ты пьёшь исключительно с тех виноградников, где рабочие — совладельцы и делят прибыль. Альберт делает движение, словно хочет встать, но Майкрофт не отступает, преграждая путь. Пусть тот сам решает — протискиваться мимо или оставаться сидеть. Что-то важное, давно свербящее в его мыслях, кажется, вот-вот прояснится, и предвкушение разгадки звучит как зов сирен. Он замечает во взгляде Альберта отблеск раздражения — знакомое ощущение срыва плана. Какого плана? — Конечно, ты всё это знаешь. Это всё, что у тебя есть, верно? Знание. Ты приковал себя к столу и тратишь свой ум, ползая у трона. Всего лишь ещё один лакей в длинной череде подобных. Майкрофт вспоминает: мальчишкой на севере он наблюдал, как рабочие срубили древнее дерево. Он до сих пор помнит оглушительный треск, когда ствол переломился, как эхо прокатилось по полям и каменным оградам. Звук его ладони, со всей силы ударившей по красивому лицу Альберта, раздаётся столь же громко, столь же неожиданно — и столь же неизбежно. Он видит, как голова Альберта резко откинулась, ощущает жжение в пальцах и с болезненной ясностью понимает: вот чего тот добивался. Целенаправленно выводил его из привычного самообладания. Это злит ещё сильнее — но и останавливает, вгоняя в него острую, почти болезненную жажду понять. Зачем? Он вцепляется пальцами в мягкие волны волос Альберта, дёргает его голову назад, лишая даже намёка на защиту, и прижимает к креслу, поймав его в прицел своего взгляда, острого, как скальпель. Альберт потрясён до глубины души. И это нелогично, ведь именно этого он добивался. Да и отделался легко — несмотря на искренний гнев Майкрофта, этот удар был лишь пощёчиной, а не настоящим ударом. Драки с Шерлоком научили его бить профессионально; он прекрасно знает, на что способен. Но сейчас лицо Альберта пылает, и не только в том месте, куда пришёлся удар. Зрачки его распахнуты до предела, почти поглотив зелень радужки. Губы приоткрыты, из носа и уголка рта струится кровь, капли падают на безупречно белый лён сорочки. Пальцы впились в подлокотники кресла, побелев от напряжения. И наконец, последняя деталь раздражающей головоломки встаёт на место в голове Майкрофта. Он опускает взгляд и видит в брюках Альберта отчётливый силуэт того, что он и ожидал увидеть, но что всё равно заставляет его оцепенеть. Гнев улетучился, но он не чувствует ужаса. Лишь… растерянность. Альберт, со своей стороны, бледнеет так стремительно после румянца, что Майкрофт внезапно начинает опасаться: тот либо вырвет прямо здесь, либо потеряет сознание. Он втягивает в себя хриплый, дрожащий вдох — и тут же срывается с места, поспешно протискиваясь мимо Майкрофта, словно спасаясь бегством. Он устремляется к двери, но, схватившись за ручку, замирает. Голос его дрожит: — Я не знал. Клянусь, Майкрофт, я не знал. Откуда-то из глубин собственной растерянности и смущения Майкрофт находит в себе строгую интонацию: — Уход сейчас лишь отсрочит неприятный разговор, — эти слова заставляют Альберта замереть и колебаться достаточно долго, чтобы Майкрофт сам успел подойти к двери, упершись ладонью рядом с его головой, блокируя путь к отступлению. — Чего именно ты не знал? — Я… — Альберт опускает лоб на дверь. Стоит Майкрофту лишь вытянуть мизинец, и он смог бы зацепить этот блеск мягких кудрей. — Я знал, что хочу, чтобы ты меня ударил. Но я не знал… не знал, что это… — Возбудит тебя? Альберт издает такой болезненный, надломленный звук, что Майкрофту хочется коснуться его — положить ладонь на спину или ободряюще сжать плечо. Он сдерживается: момент явно неподходящий. — …Да. — Тогда зачем, во имя небес, ты этого хотел? — Потому что кто-то должен это сделать, — голос Альберта сейчас звучит твёрдо, без дрожи. — Потому что ты почитаешь родителей, защищаешь брата и служишь своей стране. Потому что ты честен и непреклонен. И если даже Бог не снизойдёт, чтобы уделить мне несколько секунд и поразить меня молнией, то я с радостью приму своё наказание из рук такого человека, как ты. И ещё… Когда ты ударил меня о стол, на один благословенный миг ты выбил из моей головы каждую мысль. Это было… чудесно. Разум Майкрофта ощущается чем-то вывернутым и растянутым до предела. Его привычный, безопасный, мучительно скучный путь жизни в один миг оказался полностью и бесповоротно разрушен. Ещё меньше часа назад он стоял под осуждающим взглядом трупа и мучительно осознавал: возможно, он влюблён в Альберта.  У него даже не хватило времени дойти до мысли о том, есть ли шанс, что это чувство будет принято, и что вообще могло бы значить их сближение. А теперь ему приходится одновременно осмысливать извращённые желания Альберта и его надежду увидеть в Майкрофте гневного бога, вершителя кары. Всё это сразу? За всю свою унылую, однообразную жизнь Майкрофт Холмс никогда ещё не чувствовал себя настолько… ошеломлённым. И это опьяняет. Он хватает Альберта за лацканы, резко разворачивает и с такой силой прижимает к стене у двери, что портрет его королевского тезки-губернатора с грохотом падает на пол. Поцелуй — лихорадочный, неуклюжий, лишённый изящества; слишком много лет прошло с тех пор, как Майкрофт позволял себе что-либо из этого. У Альберта выходит ещё хуже: его руки мечутся по плечам Майкрофта, а губы раскрываются скорее в шоке, чем в отклике. Мысль о том, что его партнёр, возможно, никогда прежде не был поцелован, впивается в Майкрофта, как крючок, и только раззадоривает его. Всё пропитано вкусом крови, виски и удивления. — Ты правда считаешь меня достойным судьёй? — Майкрофт обхватывает ладонью изящную линию его шеи и отрывает их губы друг от друга, удерживая Альберта у стены угрозой перекрытого дыхания. — Когда я сам вижу твои преступления — и позволяю тебе продолжать безнаказанно? Альберт задыхается в крошечном пространстве между ними, губы измазаны кровью. — Бог делает то же самое. — Бог не сделает этого, — Майкрофт вклинивает колено между ног Альберта, упирается бедром в ожидаемую твёрдость, которую там находит. Он глотает пронзительный звук, сорвавшийся с губ мужчины, и ощущает, как это тепло разливается по животу, тяжелея собственным напряжением. Теперь, когда он понял, что происходит, куда проще вычислить верный ход. Опыта с подобным фетишом у него отсутствует, но логические выводы сделать несложно, исходя из крошечных намёков. — Ты же понимаешь, что настоящая кара — это отказать тебе в твоих желаниях, мм? Даже если бы твоя порочность была меньше, я всё равно должен был бы лишить тебя той жестокости, к которой ты стремишься. Если твоя цель — страдать, милосердие будет слишком щедрым подарком. Колени Альберта подкашиваются, и Майкрофт поспешно убирает ладонь с его горла, крепко обхватывая бёдра, чтобы удержать на ногах. Как же он раньше не понял, что всякий раз, глядя на этого мужчину, он испытывал именно жажду, а не просто раздражение? Его рука скользит ниже, накрывает член Альберта через одежду, и он чувствует, как тот рефлекторно дёргается в его ладони. — Майкрофт… — его имя, произнесённое не хмельным языком, а в лихорадочном тумане желания, почти сводит с ума. Майкрофт делает вид, что не слышит. — Но я склонен быть милостивым. Так что если наказание — это то, чего ты хочешь, и мир, который оно приносит, я тебе это дам. — Он вновь разворачивает Альберта, упирает ладонь меж его лопаток, вынуждая склониться вперёд, пока тот не прижимает лоб к стене, а спина не выгибается, выставляя его зад в выгодном свете. — Штаны и бельё вниз. Майкрофт бросает взгляд на свои безупречно расставленные полки, аккуратно упорядоченные безделушки. Его взгляд задерживается на большом складном веере с изящной росписью охоты на лис. Как удачно. Сложенный, он превращается в лёгкую, но твёрдую дощечку. Обернувшись к Альберту, он замирает: Альберт зажмурился, но рот раскрыт, и из него вырываются короткие, судорожные стоны. Его тело выгнуто идеальной дугой, ягодицы бледные, упругие, соблазнительные. Член стоит из-под скомканной одежды, налитый, тёмно-красный, как и лицо, и уже влажный от возбуждения. Майкрофт ещё не успел как следует обдумать саму идею садомии и своё к ней отношение, но, чёрт возьми, этот образ ускоряет процесс осознания. Он шлёпает ладонью по упругой округлости, и как только взвизгнувший Альберт снова обретает дыхание, Майкрофт раздвигает его ягодицы, разглядывая сжатое колечко мышц. Никогда бы он не подумал, что это зрелище способно вызвать в нём хоть малейший интерес, не говоря уже о желании прикоснуться. Но при одной мысли о том, чтобы войти в эту тугую плоть, его член дергается болезненно и быстро пропитывает штаны влагой. Ещё один новый опыт: раньше возбуждение было для него лишь рутиной — механическая разрядка, к которой он приступал уже раздетым, доводя себя до эрекции без спешки. Никогда ещё он не был твёрд в одежде так долго и так мучительно сильно. Вдруг его захватывает мысль: что, если он продержится и откажет себе достаточно долго, он кончит вот так — как неуклюжий юноша, которым ему никогда не довелось побыть. Альберт делает нарочито глубокий вдох, дрожь в теле чуть стихает. Его голос — нарочито ровный: — Ну что? Ты только разглядывать меня намерен? Как старик с дряблым членом и ещё более дряблой решимостью? Майкрофт наносит удар: резкий шлепок по одной из половинок задницы, такой сильный, что, возможно, останется шрам или синяк. Альберт мгновенно превращается в чистый звук: сдавленный вопль срывается на хриплый стон, заглушённый его же плечом, в которое он утыкается лицом. Этот стон напоминает Майкрофту, где они находятся. Но почему-то это осознание только сильнее разжигает его. Глаза Альберта встречаются с ним через плечо: покрасневшие, влажные, горящие, как огонь ада, в который им обоим, похоже, прямая дорога. — И это всё, на что ты способен? Даже у девушек рука бывает тверже. Майкрофт вплетает пальцы в волосы Альберта, рывком запрокидывает его голову назад и прижимает губы к шее, сдавленно усмехаясь. — Теперь, когда я понял твою игру, победить меня будет не так просто. Я ударю тебя ровно так, как сочту нужным, и ни капли сильнее, как бы ты ни дразнил меня. Закрой рот и будь благодарен за то, что я тебе даю. От следующего удара Альберт издаёт слишком громкий звук, и Майкрофт зажимает ему рот ладонью, рыча прямо в ухо: — Я сказал, молчи. И это касается твоих развратных стонов тоже. Тело Альберта содрогается от резкой дрожи, и Майкрофт успевает заметить, как член у него заметно дёрнулся. Эта реакция лишь раззадоривает его; он шепчет в волосы у виска Альберта горячим дыханием: — Что это было? Неужели ты уже так близко от одного моего голоса и пары шлепков? Как же это унизительно — кончить от пустяка. Альберт напрягается всем телом, а затем одна рука, до этого смирно прижатая к стене в послушании безмолвному приказу, резко срывается вниз и сжимает его член, дёргающийся в мучительном порыве. Приглушённый стон, захлебнувшийся в ладони Майкрофта, обжигает его нутро раскалённой волной. Майкрофт с жадным восхищением следит за ним, прижимая своё возбуждённое тело к пылающей от ударов ягодице Альберта и выжидая — хватит ли тому сил сдержаться. Новый сдавленный стон, и вязкая капля скатывается по пальцам Альберта, громко ударяясь о половицы. Майкрофт чувствует, как низ живота сводит от напряжения. После ещё одного судорожного вздоха Альберт расслабляется. Сдержав себя, он получает награду — жгучие поцелуи Майкрофта, скользящие по шее и губам. На мгновение все мысли о наказании исчезают, оставляя лишь естественное, простое желание. Снимая с себя одежду и освобождаясь, Майкрофт мимолётно думает о том, что не хочет возвращаться домой в испачканных штанах — эта мысль возвращает ему крохи самообладания. Но терпеть уже невозможно: возбуждение стало болезненным, и он понимает, что сорвётся одновременно с Альбертом. Проведя головкой члена по плотно сжатым ягодицам Альберта и насладившись его сдавленным стоном, он отстраняется, чтобы продолжить своё «наказание». Третий удар заставляет Альберта встать на носки, вырываясь от боли, и в то же время он прижимает ладонь ко рту, чтобы заглушить собственный стон. Четвёртый удар вынуждает Альберта вцепиться в стену, ногти оставляют рваные следы на обоях. Майкрофт, сжимая себя рукой, разглядывает багровые линии, красиво рассекающие его кожу. Любопытство побеждает — Альберт оборачивается через плечо и широко раскрывает глаза при виде новой грани греха, но мгновенно закрывает их. — Я сейчас кончу, — выдыхает Альберт с надрывной паникой в голосе, стоя совершенно нетронутым. Слова, интонация, вид его тела натягивают каждую жилку Майкрофта, дыхание сбивается. — Твоё извращение почти достойно восхищения, — хрипло бросает он. — Ты так же быстро потерял бы контроль от чего-то банального? От ладони, обхватившей твой член, или от обычного тела, готового тебя принять? Альберт извивается, вновь упершись обеими руками в стену; его бёдра судорожно двигаются в воздухе, словно он вонзается в чьё-то тёплое влажное лоно. Майкрофт начинает ласкать себя, позволяя липким звукам собственного удовольствия наполнить комнату. — Слышишь? Думаешь, ты заслужил это? — его голос звучит сорванно и надломленно. — Стать причиной моей разрядки? Разрушить остатки моей праведности своим искушением? Альберт царапает стену обеими руками, выкрикивая стон без удержу, и сперма летит на обои и пол с такой силой, что Майкрофт отчётливо слышит каждую каплю. Он не успевает осознать близость собственного оргазма — разрядка накрывает его, обдавая краснеющую задницу и упругие бёдра Альберта. Этот образ он навсегда запечатлевает в памяти, словно ценную фотографию. В пульсирующей тишине после разум Майкрофта странно пуст. Теперь он понимает, почему Альберт назвал ощущение бездумности чудесным. Внутренний инстинкт шепчет ему: сейчас нельзя отступать, это может причинить Альберту боль сильнее, чем можно выразить словами. Он использует свой носовой платок, чтобы стереть следы с его тела ради сохранности одежды, а затем накрывает его спину своим телом. Одну руку кладёт на грудь Альберта, другую — на горло, большим пальцем проводя от бешеного пульса к жёсткой линии челюсти. От прикосновения Альберт обмякает. А потом — рыдает. Майкрофт, наверное, должен был бы паниковать прямо сейчас, судорожно извиняться, ужасаться собственным поступкам и словам. Вместо этого он чувствует полное спокойствие. Недели, месяцы сомнений и растерянности словно уходят прочь. Он ощущает возвращение к самому себе, к той уверенности, которая была его постоянной почти всю жизнь. И вместе с тем он чувствует, что обновлён, перекроен, оставаясь прежним, каким был всегда, и одновременно став чем-то новым. Он случайно оказался, аккуратно держа на поводке странное и изменчивое существо, которое он не понимал и вряд ли был уверен, что способен приручить. Но теперь он понимает. Теперь он знает, как правильно обхватить поводок кулаком и приручить зверя. Он интуитивно чувствует, что слёзы Альберта — не страх, не сожаление и не ужас от того, что они сделали. Это словно гной, вытекающий из вскрытого нарыва, и долг Майкрофта не в том, чтобы предотвратить этот выход, а в том, чтобы очистить и обработать рану, чтобы она зажила правильно. Он быстро приводит в порядок одежду Альберта, затем осторожно перетаскивает его на старый диван, недавно допущенный к использованию, и проводит там какое-то непостижимо долгое, медленно тянущееся время, посвящённое простому прикосновению. Пальцы скользят по мягким волосам, маленькие поцелуи падают на скулы, руки и уголки слезящихся глаз. Наконец Альберт делает длинный, прерывистый вдох, а затем выдыхает более ровно, полностью расслабляясь. Он развалился на диване, голова на коленях Майкрофта, и моргает так, словно не до конца понимает, где находится. Майкрофт наконец говорит: — Лучше? Альберт трет глаза и нос ладонями рук. — Казалось бы, должно становиться легче. Тот человек использовал свою власть, когда был в Индии, чтобы делать вещи, о которых мне и подумать противно. И всё же он умолял о пощаде, со слезами на глазах. Его маленькая собачка так отчаянно за него боролась, что Моран вынужден был её застрелить. В его кабинете полно фотографий сыновей и статей об их достижениях. Он всё ещё был человеком. А теперь его сыновья — сироты, и их отвергнут друзья, как только узнают о злодеяниях отца. Я понимаю, что мир станет лучше без него, и станет ещё лучше, когда план Уильяма исполнится , но… — Тебе утешительно, когда кто-то вслух произносит то, что ты сам считаешь правдой о себе, когда с тобой обращаются так, как ты чувствуешь, что заслуживаешь. Альберт хмурится, и этот взгляд выглядит умилительно беспомощным из-за припухших глаз и красного носа. — Не стоит изображать, будто вся моя жестокость — плод моего воображения. Мне больше нравилось, когда ты был жесток и честен. — А ты был честен в своей жестокости, когда сказал, что я жалкая трата потенциала? Альберт резко садится, выглядя оскорблённым. — Что? Нет, конечно, нет. Я просто знал, что это вызовет у тебя реакцию, потому что видел, что ты боишься, что это может быть правдой. — Именно. Долгое мгновение Альберт внимательно хмурится, и Майкрофт почти уверен, что слышит, как шестерёнки вертятся в его голове. Понимание приходит одновременно раненым, и обнадёживающим. — Как ты можешь считать меня кем-то иным, кроме как злым и извращённым и… — странная, задыхающаяся пауза — «развратным?» — Я не отрицаю твою криминальную натуру, — отвечает Майкрофт, — но, просто выбрав не противостоять тебе, я сделал себя твоим равным, и вряд ли могу кидать камни. И хотя твои вкусы сперва сбили меня с толку, я полагаю, что понятие фетиша довольно субъективно. Мне всегда казалось, что настойчивость церкви и правительства в том, чтобы диктовать, что происходит между согласными людьми за закрытыми дверями, — это чрезмерная опека. В любом случае, ты сам явно был так же сбит с толку. Это едва ли было заранее продуманной попыткой соблазнения. А насчёт «развратного»… — он не удержался от смеха, слегка дернув за мочку ещё розового уха, — ты держал меня в замешательстве и путанице столько, сколько я тебя знаю. Но теперь я нашёл нить, за которую можно потянуть. Я построил своё имя на способности наблюдать, так же как мой брат, и теперь тебе не удастся ускользнуть от этого. Он наклоняется вперёд и целует Альберта совершенно иначе — мягко и нежно. Он чувствует неловкость и колебание ответного движения, нервозность буквально дрожит в воздухе между ними. Он шепчет у уголка рта Альберта: — Развратный? Да ладно. Тебя ведь даже раньше не целовали, да? Альберт пожимает плечами, взгляд скользит в сторону, щеки пылают. — Никогда особо не хотелось. Желание подразнить становится непреодолимым: — Какое странное и прекрасное сочетание — одновременно хочешь жестокости, но и в тоже время никогда и близко ничем таким не занимался. Альберт фыркает, отталкивая Майкрофта рукой от плеча: — Вся та грязь, что ты лил, вся эта лёгкость в погружении в разврат… может быть, сам ты и есть такой. — Если баловство с рукой под юбкой у девушки и языком во рту в шестнадцать лет, после чего остаёшься больше озадаченным, чем просвещённым, считается, то, полагаю, да. Яркий искренний смех, который он слышит в ответ, кажется наградой, а следующий поцелуй — ещё больше. Он легче, естественнее, ленивый и одновременно жадный. Когда Майкрофт с некоторой неохотой отводит голову, напоминание о полуденном солнце и оставленных обязанностях навязывается. — Боюсь, нам лучше проверить, чем занят мой брат. Он угрожал потревожить твоего. Надо убедиться, что они не убили друг друга. Альберт встаёт, вытягивая руки над головой с отчётливым щелчком суставов. Майкрофт знает, что это временная передышка, но не может не почувствовать удовлетворение от того, как тщательно вся боль, связанная с его «преступлением», была вытеснена. Его улыбка более искренняя и озорная, чем Майкрофт когда-либо видел. — Скорее всего, они займутся друг другом. Вот ещё один факт, который Майкрофт не замечал в своей растерянности, но теперь он абсолютно очевиден. Ему остаётся только вздыхать, а потом снова вздыхать, уставившись с холодным видом на стену возле двери. — Пятна, вероятно, останутся незамеченными, но, боюсь, придётся немного сместить нашего почившего «сообщника» вправо. Можно подумать, что у меня барсук лазит по стенам. — Я бы извинился, но это кажется бесполезным, ведь не могу обещать, что не повторится. Он слегка изумлён от вспыхнувшего жара крови при такой мысли. — Может, не здесь больше. Нам повезло, что коридоры почти пусты — все увлечены суматохой в Военном ведомстве. В следующий раз я хотел бы видеть тебя в своей постели. Тогда, если будешь стонать, как кошка в течке, я смогу задушить тебя подушкой. На мгновение глаза Альберта становятся стеклянными, с него срывается прерывистый хриплый смех. Он качает головой, будто пытаясь прийти в себя: — Хватит, хватит. Пусть я лучше пойду домой и переоденусь, — он указывает на пятна крови на рубашке, — а потом посмотрим, нужен ли кому-то из наших братьев «спасатель» или придётся вырвать их друг от друга. Альберт делает шаг к двери и вдруг морщится: — С другой стороны, пожалуй, я просто лягу лицом вниз на кровать с мазью на заднице на день или два. — Перетерпи до обеда, и я сам нанесу мазь, да ещё и массаж приложу. — …Согласен. — И Альберт? — он оборачивается у двери, красивый, сытый, смягчённый и во многом принадлежащий Майкрофту. — Всякий раз, когда тебе придётся терпеть, лучше, чтобы это было от меня, а не от тебя самого. Я доверяю своей умеренности больше, чем твоей. Но позволь уточнить: я не хочу причинять тебе только страдания, сколько бы ни казался тебе этот «подарок» ценным. Альберт обдумывает это, сжимая и разжимая кулаки по бокам, нижнюю губу, уже распухшую от поцелуев, он кусает зубами. Наконец кивает один раз: — Ладно. И затем уходит, оставляя Майкрофта с разодранными обоями, испачканным полом и странно умиротворённым сердцем.