Цитокиновый шторм

Тогда. 238 дней назад Все, что нужно знать о Соупе и его феноменальных способностях трезво оценивать свои силы: однажды он с голыми руками попер на танк. Не в лобовое столкновение, конечно, но близко. Можно было отступить, дождаться поддержки, можно было… Соуп попер, Соуп выжил, Соуп даже умудрился его подорвать спонтанным самоделом. В целом, и миссия завершилась успешно, хотя Прайс орал так, что у него в глазах капилляры полопались стремными зигзагами. Способность трезво оценивать силы — 9/10, как решил для себя сержант МакТавиш, хотя интуиция (и все гневные филиппики командования) твердили обратное. Слушать надо было интуицию, сержант МакТавиш. Или хотя бы Прайса. Танк-то он вывез. Гоуста вот — нет. — Эй, МакТавиш, чего кислый — опять протеиновых батончиков пережрал? Да подумаешь, было один раз… Соуп оскалился и состроил Роучу гримасу. Еще и фак показал. Лучше бы пережрал, конечно. Но вместо этого сержант МакТавиш занялся математикой. Даже записывал старательно. Дано: мрачный мужик в балаклаве — пугающая жесткость и заряд С4 во взгляде; подслушанный кусок разговора, из которого Соуп сделал вывод, что лейтенант Райли ни в какую ОТГ-141 принимать сержанта МакТавиша не хотел, но яиц отказать Прайсу не нашел; логичное и справедливое «эй, мудила, выскажи мне все в лицо» от Соупа. Решение (со стратегией и выводами у МакТавиша явно было туго — 3/10): заебать лейтенанта, вывести на эмоцию, на разговор, хоть на кулак в рожу. Не сработало. Зато за те два месяца, что Соуп зубоскалил, пропевал Билли Айлиш и творил всякую дичь (только Ройс с Роучем выдохнули, так как соуповская энергия уходила на лейтенанта, а не на разгон их выдуманной гомоэротической драмы и сладенького позывного РоРо на двоих) условия задачи изменились. Скорее всего, все союзные войска не заставили бы Гоуста сделать что-то, что ему не по духу. У него было миллион причин выкинуть Соупа, въебать Соупу, пристрелить и выдать за несчастный случай. Он этого не сделал. Он вообще являл собой мрачный психопатический камень, оплот похуизма и суровой решимости. Менгир, высеченный из глыбы презрения и военной дисциплины. Машина для убийств. В общем-то крутой командующий. Он, сука, не был мудаком в том смысле, которым его наградила горячая голова Соупа. И если убрать эту переменную, выходило, что мудак тут как раз Джонни. Этот двухметровый мужик — в балаклаве с черепом и взглядом, пробивающим как автоматной очередью — просто делал свою работу. Хорошо делал. А сержант МакТавиш же буквально делал все, чтобы ему жилось еще хуевее, будто бы мириада шрамов, вечного режима полной боевой и явной асоциальности было недостаточно. Короче, мудаком Соуп быть не хотел. — МакТавиш. Как щелчок затвора. Как безупречный единичный выстрел. Отчеканил, словно колено прострелил. — Да, сэр? — отозвался Соуп, подскочил, уронил карандаш, поднял. Споткнулся о жесткий взгляд. Выпрямился. — Брифинг. Двадцать минут. — Это свидание, элти? — бросил он в удаляющуюся спину. Ответа не было. Был лейтенант Райли — гулкое эхо ровных шагов, какие-то охуенно важные дела — ни одного лишнего мгновения для сержанта МакТавиша. Гоуст вообще редко утруждал себя… Коммуникациями. Остановиться, поздороваться, поддержать зрительный контакт. Нет, спасибо. Реакциями на Джона МакТавиша он утруждал себя еще меньше. И в этом, сука, крылась еще одна переменная в вечном неравенстве. В какой-то момент — Соуп его не вспомнил бы даже под зияющим прицелом М4 — получить реакцию Гоуста стало целью номер один. Любую. Самую крохотную реакцию. И, блядь, не только ее. Его давно так не переебывало на человеке. Кажется, со старших классов. Еще и вляпался так тупо — стратегическое наблюдение за «мудаком», изучение всех этих реакций-жестов, скрытой мимики… Доизучался. Собрал, блядь, разведданные. Это было похоже на выстрел в грудную клетку, на осколок гранаты под ребра — выжгло угарным газом легкие и потекла по венам отрава. Это начиналось почти что невинно. Залип на твердом подбородке, перечеркнутом шрамом (чтобы поржать, что Гоуст под маской скрывает морду Франкенштейна, разумеется). Вслушивался в чуть рычащие интонации с явным британским акцентом (ради продуманных юморесок про тупых англичан, очевидно). Кстати, Гоуст пил только чай, и никогда — кофе… Следил, не отрываясь, как под взмахами тактических ножей вскрывались чужие глотки, изящно, легко, будто бы Гоуст дирижировал оркестром, а не убивал (исключительно, чтобы оценить боевые качества «мудака»). Замечал, как двигается чужая грудная клетка в глубоких вдохах-выдохах, когда кто-то нарушал его личное пространство, его зону отчуждения, и нет-нет-нет, не чтобы расплываться в тупом ненужном сочувствии (элти, почему ты такой?), а лишь с целью очертить допустимое. В мыслях Соупа не осталось ничего допустимого. Ему нужна была реакция — любая. Ему нужен был контакт. Ему нужно было… Хоть что-то. Сейчас — Я думал, что сдохну тогда, — поделился Соуп доверительно. — Сержант МакТавиш и его подростковые гормоны. Язвит. Придурок. Не захлебнуться бы от этой неуместной нежности. — Да я не об этом! Я за столько лет на службе привык к секси-качкам, серьезно. Проблема была в тебе. — Это я-то проблема? — чуть прищурился Гоуст. Насмешливо. Он так умел, да. — Ты! — Соуп едва удержался, чтобы не стукнуть кулаком в чужое плечо. — Ты не реагировал. Не разговаривал. Ты, блядь, просто был. С этой своей накачанной жопой, мрачнятиной, маской ебаной. А я не мог ничего сделать. — Ты делал, Джонни. — Выразительно смотрел? Гоуст закатил глаза. Тогда. 238 дней назад Сержант МакТавиш — это проблема. Неугомонная, шумная, бесконечная проблема. Будь Гоуст хоть сколько-то драматичен, он бы назвал это «катастрофой». «Ah dinnae ken» и «Whit’s the craic» — говорила проблема, и Гоуст в раздражении закатывал глаза — непереводимое. «Ah’m no feart» — удалось расшифровать оскорбительное коверканье английского языка. Шотландское рычание наждачкой царапало слух. — Английский, — шипел сквозь зубы лейтенант Райли. — Говори на английском. Проблема не всегда понимала, когда скатывается в свой рычащий, твердый, звучный диалект. Проблема меняла слова, проглатывала буквы и слоги, и сверкала белозубым клыкастым оскалом так, будто бы вокруг Эдем, а не Инферно. У проблемы дурная-дурная привычка ловить зрительный контакт, захватывать в прицел своими синющими как июльское небо глазищами и выискивать что-то так жадно, открыто, что Гоуст под слоями брони и маской чувствовал себя почти обнаженным. — Это ущемление по национальному признаку, элти, — радостно возвестила проблема и снесла кому-то башку с расстояния трех сотен метров. Обычно лейтенант Райли с проблемами разбирался быстро и безапелляционно — стрелял, вспарывал брюхо, игнорировал. Дело в том, что Джонни МакТавиш — проблема иного толка. Возможно, он все же катастрофа. — …I'ma get your heart racing in my skin tight jeans, Be your teenage dream tonight… — напевал Соуп, стреляя. Чертов кружок шотландской творческой самодеятельности. Лейтенант Райли не любил людей в принципе, и шотландцев — благодаря Соупу — в частности. За акцент, дурацкие песни и пронзительный взгляд, такой живой, что порезаться можно. Он привык работать один. Тишина, щелчок затвора, цель захвачена. Цель уничтожена. Воткнуть затупившуюся иголку себе в бедро под запах дешевого антисептика. Зашить наскоро очередную рану с рваными краями, предварительно пальцем выковырнув мелкую серебристую пулю. Тот, кто ее выпустил, уже лежит мертвым грузом без лица. Тонкая сталь тактических ножей никогда Гоуста не подводила — срезала слой за слоем, с хрустом рассекая хрящи и царапая кости. Свобода и ти-ши-на. Он пять лет был один среди теней, войны и крови. — На три часа, — раздалось в наушнике сосредоточенное. Гоуст швырнул нож почти не глядя. Попал, разумеется. — Это охуеть как горячо, элти. Джонни наблюдал за ним в снайперку, и взгляд через прицел нервировал. Он не привык к поддержке. Он долго отучал себя от этого. От мысли, что кто-то там, сзади, прикрывает его спину, а не стреляет. Вечное смрадное дыхание смерти где-то у самого загривка исчезало, сдаваясь неугомонному бормотанию сержанта МакТавиша в наушнике. Это было опасно. — Проверь север, — бросил он. Соуп проверит. Расчистит путь. Два глухих выстрела. — Чисто, элти. И Гоуст верил. Доверие уже стоило ему жизни. Своей и многих-многих других. Джонни МакТавиш расшатывал, подрывал и ломал выстроенную годами систему. Он не был просто бойцом отряда — он сразу же заполонил собой все пространство. Он нес какую-то херню — Гоуст почти не слушал — но дело было не в словах. Он оказался близко — в шаге от того, чтобы получить подарок из ножен в грудину. Но не атаковал, а… Прикрывал. С самой первой миссии — первой для ОТГ и первой за долгое время не в одиночку — он оказался на его стороне. Просто так. — Захожу внутрь. — …Shut your mouth, baby, stand and deliver, Holy ass, will it make me a sinner… У Соупа был своеобразный репертуар. Гоуст скорее сожрал бы С4, чем признался, что в какой-то момент густой шотландский баритон перестал вызывать раздражение. — Первый этаж — чисто. — Сниму для тебя ублюдков на втором. Гоуст отключил наушник, вслушиваясь в тишину. Ловя чужие шаги, вдыхая острую панику и чей-то предсмертный всхлип. Под ногами хрустнуло стекло. Прижаться к стене, увернуться, выстрелить. Так привычно — действовать одному. Но хорошее всегда имело свойство заканчиваться. Ему позволили «умереть» и отомстить. Ему дали все те миссии, которые неизбежно вели к смерти тех самых ублюдков. Пять лет, пока он не выследил и не перебил всех. В обмен на обещание послужить и на благо страны. Хорошая была сделка. Гоуст не планировал выживать, лишь сдохнуть с последним убитым. Он выжил. Он оказался в команде. И сгустившаяся тьма начала отступать. Теперь в его наушнике бессменным лейтмотивом дурные шотладские песни. — Второй — чисто, — бросил он в наушник, включив звук. — Блядь, элти, я думал, ты сдох. И в чужом голосе реально… Волнение. Тупенький сержант МакТавиш. Нельзя убить того, кто и так немного мертв. — Отрицательно. Соуп хмыкнул что-то непередаваемое. — Мир не переживет потерю такой зад… — Я сейчас снова отключусь.