Тепло его гривы

***

      Алогрив никогда до конца не понимал своих чувств к Фули. Они были вместе с котячества, с самых первых пятен, едины и неразлучны — но как команда, стая, не как нечто большее, личное. Судьба несменно вела их одной тропою, вынуждая пересекаться, сталкиваться, даже бороться — но лишь ради дела, справедливости, для мира, не для себя.       Он помнил, что когда уходил из прайда, гепардиха посмотрела на него: как-то тяжело, сдавленно, блуждающей болью — и с тех пор он не мог позабыть этот взгляд, с тех пор тот его преследовал, не давал покоя.       По этой, и по ещё одной причине лев не мог не навестить старую подругу. Искал он её долго — обошёл все знакомые тропы, обсмотрел все крупные деревья, заглянул даже в их старое, тайное место за Скалой — и ничего. Он уже совсем отчаялся, когда унюхал аромат — но не Фули, а другого гепарда, Аздада.       Кайон помнил о их близости, и справедливо рассудил, что кому как не пятнистому коту знать о свежем гнёздышке Быстрейшей. Пряный след пустынного самца быстро вывел его к довольно высокой пещере, поросшей мхом, укрытой веткою необыкновенно стройного дерева тали. По следам когтей в гладкой коре хранитель сразу же сообразил, что именно здесь карабкались гепаржьи лапы. Для других лап дерево явно было не предназначено, и лев свалился, не забравшись и на треть.       Пришлось обойти гряду пещер, отыскать место, где те почти соприкасались с землёй, а затем долго и напряжённо карабкаться по тонким, извилистым тропам, рискуя сорваться на всё более и более отдаляющуюся шкуру саванны. Добравшись до нужного места, он осторожно спустился вниз, на уступ, вгляделся во тьму, чихнул от пыли.       Внутри явно кто-то был, но этот кто-то совсем не спешил появляться.       — Эй? — позвал алогрив, осторожно заступая во мрак, — Тут кто-нибудь есть?       Поначалу никто не отвечал. И совершенно напрасно: острые уши и чуткий нос сразу же уведомили своего гривастого хозяина, что поблизости прячется не один, а целая стайка таинственных обитателей. Глаза обвыкли, теперь он их увидел — те жались к дальней из стен, пугливо глядя на крупного льва. Глазки их сверкали изумрудами, пятнистые шкурки отливали золотом. Почти все они были крохотные, совсем котята, и лишь один — тот, чьё тело они отчаянно облепили — оказался вполне крупен, обременён возрастом.       — Аздад! — обрадовался хранитель, ступил ближе. Гепардики сжались сильнее, — Это я, Кайон, забыл меня?       Воспоминания пронеслись между ними. Забитая, уже отсчитывающая последние мгновения жизни, морда Аздада, вдруг немного посветлела, недоверчиво пощурилась, и — выдохнула, узнала.       — Ох, Кайон, — гепард отступил от стены с таким видом, словно собирался упасть, — Какое счастье, что это ты…       Он подошёл к нему и буквально рухнул в объятия — без всяких слов, без всяких осторожностей. Льву это понравилось: непосредственность обещала лёгкий разговор.       — А ты кого ждал? — погладил гладкую шкуру алогрив, улыбнулся котятам: те осторожно подбирались ближе, их полнило любопытство.       — Да… не знаю уже… — гепард выдохнул так, что взъерошил шерсть на плече хранителя, виновато отстранился, — Кто-то… кому хочется испортить нам жизнь… да кто угодно… Весь мир как будто стал таким… Я так устал, Кайон…       Это было истинной правдой. Лев и сам заметил, как сильно поменялся Аздад: весь осунулся, лишился прежней гордой осанки, шерсть как будто слегка обесцветилась, померкла, глаза стали меньше, а вокруг них припухло, точно не спал он лун десять. Голос тоже стал другим — тише, осторожнее, иногда внезапно переходя на резкий, почти истеричный тон.       — Что случилось, Аздад? — уложил лапу на его плечо Кайон. Чуть не свалил с хрупких лап: пришлось помочь подняться, теперь коснулся мягче, едва касаясь. — И где Фули?       От имени Быстрейшей гепард заметно занервничал, осмотрелся вокруг, зачем-то пересчитал котят, вздохнул:       — Да как тебе сказать… Всё случилось… Ты ведь знаешь — мы теперь вместе.       — Вот как? — повёл ухом лев.       — Да… вот так… — снова вздохнул пятнистый кот, как-то сильно склонился к камню пещеры, словно хотел с ним слиться, исчезнуть, — Так и живём теперь. Видишь, сколько детёнышей? Все наши. Ну, мои и её… я так думаю. А что, будто на этих землях есть ещё гепарды? Ну и вот, делаем гепардят, воспитываем… Давно уже… Каждый день…       — Не спишь? — Кайон посмотрел на уже взбирающихся по плечу бесстрашных котят, помог одному из них подтянуться повыше, усадил на плече. Остальные завистливо замяукали, тонкие, переливчатые, прямо как птицы.       — Не сплю, — признал отец. На него тоже начали карабкаться, и он волною обрушился на бок, упрощая эту и без того несложную задачу, — Да и к тому же… Опасно стало, и спать, и жить… С тех самых пор, как пришёл новый король и новая гвардия, всё изменилось, постраннело, спуталось. Гиены тут и там, шакалы тоже… Да кого тут только нет… И все хотят сожрать — и котят, да и меня тоже… А некоторые и не только сожрать… — вздохнул ещё сильнее, поджал хвост.       — А что за гиены? Джанджа? — один из гепардят осмелился куснуть загадочного гостя за лапу, пришлось его, верещящего, обвить хвостом, приподнять в воздухе, пронести сквозь пространство и время:       — Ви-и-иу! Ви-и-иу! — восторженно пищал фулинёнок, предаваясь полёту, вскидывая коготки, чтобы поймать вечность.       — Не знаю, — безразлично заострил плечи Аздад, разглядывая парящего котейку, и глаза его стали такими, словно он и сам замечтал оказаться на этом месте, — Я ничего уже не знаю, Кайон… Не хочу ничего знать… Чем больше знаю, тем беспокойней, а тут и так сна нет…       — Я поговорю с ними, — пообещал лев, — Хотя бы с Джанджей…       — О, нет-нет… не надо!.. — совсем испугался пятнистый отец, — Они же потом найдут, совсем жизни не дадут, начнут мстить… Сейчас хоть мы немного пообвыкли, видишь, место какое нашли, долго выбирал, думал, ни один хищник не доберётся, а тут вот ты… — расстроено вздохнул.       — Ну я не совсем хищник, — улыбнулся Кайон, потёрся щекой об одного из гепардят, другого лизнул в носик, и тот фыркнул, свалившись вниз, в тёплые львиные лапы.       — А кто же ты? — затравленно посмотрел Аздад: только этой новой истины ему не хватало.       — Я — хранитель, — так определил себя алогрив.       Взрослые помолчали. Котята поверещали.       — Так что, — решил поговорить о чём-то более понятном Кайон, — Где сейчас наша счастливая мать?       — Кто?       — Ну, Фули.       — А… Да на охоте… наверное. Тут же вон сколько пастек — кивнул на котят, — И всех надо выкормить. Лапы отбивает то она, то я. Спим тоже по очереди.       — И как зовут всё эти пастьки? — хвост льва обратился змеёй, он начал наступать на гепардят, извиваясь по земле, выискивая жертву — и те истошно запищали, отскакивая от укусов золотистой кисти.       — Ох… ну… — Аздад на мгновение даже растерялся, словно вопрос этот прозвучал перед ним впервые, — Эти двое, посмелее, что сейчас кусают твою лапу — братик и сестра — Нова и Арса — первенцы, один хитрый, другая умная — но это им не мешает. Эти двое — кивнул на задумчиво ощупывавших львиную шерсть, — Нох и Каси — всё чего-то ищут, чего-то хотят, а чего именно — я уже и сам давно не понимаю, — выдохнул от усталости, перевёл дух, — Это Псай, а это Сиби — неразговорчивые, но упорные: взяли, и живут свою жизнь, сразу с первых пятен. Помню, как объелись ягод и бревно таскали, — улыбнулся, утёр нос, — А это Карен, — указал на деловито забравшегося на загривок котёнка, — Ну, Карен, что тут ещё скажешь… Цепкий, кусачий, но сердце доброе, смелое — что не додумывает ум, додумывает чувство.       Отец посмотрел на остальных, вероятно, выискивая тех, о ком хоть что-то помнил:       — Ну, это Сифа, а это Вита — они такие, по-своему интересные. Сифа самочка, Вита самец… ну или наоборот… я уже не помню, — виновато признался.       — Можно же всегда посмотреть, проверить, — предложил Кайон, указав на пятнистые хвостики.       — Лучше не надо, — убеждённо отмахнулся отец; продолжил, — Кто тут ещё… о, ну вот эта Акуля… Акуля, ну не надо, прекрати! — попросил в мольбе.       Акуля с самым ехидным видом грызла орешек льва. Хранитель ухмыльнулся, дрогнул от острых клычков, защекотал хвостом, та расфырчалась и покатилась клубком. Затем деловито поднялась, отряхнулась, вскинула два пушистых пальчика к глазкам, мол, «ещё увидимся, гривастый» — и деловито затопала прочь.       — Это Сумрак, а это Вершила, — определил когтем двух котят, сидевших чуть поодаль, в стороне, и осторожно наблюдавших за всем происходящим, — У Сумрака чёрно-белая шерсть, у Вершилы — бело-чёрная.       — Как так? — удивился Кайон, присмотрелся к гепардятам, прищурился.       — Ну вот смотри, видишь, где хвост начинается? Оттуда ведётся мера, точка отсчёта, точка всего. У этого кончик чёрный, у того белый. Так и различаем.       — Понял, — помахал им лапой алогрив. Те ответили в унисон: строгим, серьёзным кивком.       — Ну, а эта… это моя любимица, — отец бережно забрал в объятия изящную котёнку с тёмным пятнышком на одной из лап, — Истинное чудо, даже сам не верю, что моё, что могу… что одна кровь, — поцеловал, как-то неосторожно, рассеянно: хотел в мордочку, а получилось куда-то в попу. Выдохнул, — Чарна её имя.       — Привет, Чарна! — мурлыкнул алогрив.       Кошечка ехидно усмехнулась, подразнила языком, а затем обернулась, вздёрнула хвостик, посветила-помотала королевской писей — и тут же бросилась наутёк.       — Мне она тоже нравится, — признался хранитель.       — Ну вот… как-то так… — подвёл черту Аздад. Уложил морду на камень, вздохнул. Так посмотришь со стороны — не жив, но мёртв, и уже давно. Ну разве что грудь слегка шевелится.       — А как же остальные? — покивал по сторонам алогрив. — Их тут ещё немало.       — Остальные… — чуть приподнял морду гепард, — Остальных… остальных не помню, забыл, так много их, простите меня… — извинился то ли перед котятами, то ли перед всем миром, — Простите… — упрятался в лапах.       — М-да, и как тут не потеряться… — пространно пробормотал лев, облепленный котятами настолько, что и сам стал похож на гепарда: такого, вроде бы и большого, но — абсолютно нелепого, слепленного из десятков чужих шкур — на смех охотницы, на смех саванны.       — А? — проскрипел Аздад, поглядел самым краем примутнённого глаза, сонно зевнул, — Не знаю… я вот… уже давно… — добавил сквозь грёзы. Так и засопел.       Жар и мельтешение котят приморили и Кайона. Он уложился на живот и потянул лапы. Сладко облизнулся. На какое-то время мир исполнился умиротворения.       И тут появилась Фули. Ну как появилась: вбежала, влетела, вторглась, ворвалась, вомчалась, вломилась, впрыгнула, впихнулась, внеслась. В клыках у неё была тонкая тушка импалы. Сама она была взмылена, сильно растрёпана, чем-то расцарапана. И все же узнать её было можно: те же пятна, то же сердечко среди бровей, большие изумрудные глаза, половинчато чернёные ушки, стройная фигурка.       Сплюнув добычу, она тихо выругалась. Отряхнулась.       — Так, я не поняла. Это что? — посмотрела она на дремавшего, свернувшегося клубком Аздада. — Я спросила: что это, шакалья мать?! — вскрикнула так, что подскочил и Кайон.       — О, милая, это ты… Извини… — бестолково заворочался гепард, приподнялся, утёр слипшиеся глаза, — На мгновенье прилёг.       — На мгновенье? — опешила Фули, отпнула от себя импалу, да так, что та влетела мордой в стену. — Значит, я там ношусь под солнцем, что антилопушка обоссанная, а ты тут отдыхаешь, живёшь себе в удовольствие, и всё у тебя хорошо, да? Это чьи?! — схватила она за загривок одного из котят, потрясла им перед пятнистым самцом.       — Ну… наши, да… — как-то совсем обречённо пробормотал Аздад.       — Наши… Наши? Наши?! — Быстрейшая словно намеренно разгонялась в своей злости, — Это твои! Все — твои! Кто мне говорил, кто говорил: «буду беречь, буду заботиться, давай Фулечка, ещё парочку»? А?! Кто говорил, спрашиваю?!       — Ну… там не совсем так было… — попытался было возразить отец семейства.       — Чего ты сказал? — переспросила Фули. — Мне показалось, или…       — Показалось-показалось, милая…       — Вот и хорошо, вот и славно, — мрачно, тёмно нашипела гепардиха, — А не то пришлось бы опять как следует отлупить чьи-то… Гиенья голова, а это ещё кто?!       Она только сейчас заметила целого льва в своей пещере. Принюхалась.       — Укуси меня хвост… это… ты, — вмиг узнала его Быстрейшая.       Хранитель широко улыбнулся.       — Мда-а-а… ну и дела… — она так и села, где стояла, подобрала хвост, — Значит, вот так оно всё получается… интересно…       — Фулечка, — подошёл было гепард, — Я…       — Пасть закрой! — та оттолкнула, — Иди: корми. Аздадечка, слышишь меня, прикорми котят, — махнула лапой в сторону тушки.       — Хорошо, милая…       Быстрейшая снова встретилась взглядом с лидером хранителей. Тряхнула ушком, сузила глаза. Как будто бы чего-то ожидала.       — Привет, Фули, — так начал разговор Кайон.       Гепардиха промолчала, вся как-то заострилась, захмурилась. Язык её тела не предвещал ничего хорошего.       — Вот мы снова и встретились, — осторожно добавил алогрив.       — О да. С этим не поспоришь, — как-то иронично отчеканила Быстрейшая.       — Ну… как у тебя дела? — Кайон начал немного теряться. Ситуация быстро становилась неловкой. Пришлось даже нервно почесать бок, привычка, которой он уже давно за собой не замечал.       — Как у меня дела? — прищурилась кошка. — Вот что тебе интересно, да? То есть, теперь, спустя все эти луны, ты вернулся, как ни в чём не бывало, и тебе стало вдруг любопытно, что там со старушечкой Фули?       — Ну какая же ты старушечка… — попытался было отшутиться Кайон, хотя доля правды в этом всё же была — гепардиха сильно подурнела со времён их крайней встречи.       Быстрейшая же шутливости не оценила:       — Какая? Да вот какая сейчас, какая есть, — небрежно отёрла шерсть, ощерилась в загривке, — У тебя-то небось всё хорошо, всё прекрасно, вон какой, всё такой же молодой, простой и счастливый, хвостиком вверх. Так ведь?       — Ну прямо уж такой… У всех нас свои шрамы…       — Знаешь-ка что, — начала она тем самым тихим тоном, которым обычно начинают громкий скандал, — Ещё одно такое слово, и я клянусь, я тебе язык выгрызу, — оскалилась так, что Кайону и впрямь стало не по себе, — Значит, ты думаешь, что можно вот так просто кого-то бросить, уйти с чистым сердцем и улыбочкой, ими же и распрощаться, веселиться там, развлекаться в своём новом прайдике, со своей новой сучечкой, а потом «эй, Фули, подруженька, как твои дела?». Так, спрашиваю?!       — А что такого… — смутился хранитель, — Я думал, ты…       — Что ты думал? Вот что ты думал? — гепардиха устало вздохнула, выгнула спину, пытаясь упрятать сутулость тела. — Ты же обыкновенный лев. Все твои мозги всосали корни гривы. Уж если ты о чём-то и думал, так точно не о чужом благополучии…       — Фули, я…       — Ты меня бросил! — всполыхнулась огнём, — Бросил здесь, с этим… дурачком, с этим вечным подростком…       — Фуличка, я… — снова забеспокоился отец семейства.       — Заткнись! — хрипло огрызнулась кошка. — Заткнулись оба! У вас было время поговорить. Вижу, вы хорошо провели время, наверное, даже потёрлись хуёчками, сладенько пообнимались — вы же такие классные у меня. Всё у вас хорошо, всё безбрежно. У меня тоже, ну за единственным, малым таким отличием: пока вы плаваете в своих вольных водах, я тут захлёбываюсь в глубокой луже мочи, со всем этим… вот со всем этим. На-ка, посмотри, ознакомься! Вот оно! Вот…       Она почти инстинктивно притянула к себе котёнка поменьше, рухнула с ним на бок, сунула сосок в голодную пасть.       Самцы не смели отвечать.       — Ты никогда меня не понимал. Извечно держал за дурочку-курочку. Я то думала, мы хотя бы друзья, — закашлялась, схаркнула, — Но нет, оказывается, я просто тело, быстрые лапы — вот что тебе от меня было нужно. «Быстрейшая»… — она закатила глаза, чуть не задохнулась, — Ты взял меня к себе только за скорость…       — Постой, Фули, но ведь, в этом же и был смысл хранителей… — опешил от такого напора фактов Кайон, — Быть в чём-то лучше, стать единым кругом, где у каждого своя обязанность…       — «Ко-ко-ко, смысл хранителей, ко-ко-ко, быть лучшим, быть единым кругом», — злобно передразнила его кошка, — И в чём же лучше ты, мамино лонушко?       — Ну как же… — совсем жалобно, даже беспомощно пролепетал хранитель, — Ну, Рык Предков… Я был избран, как второй сын…       — «У-у-у… рык предкав… о-о-о… был ызбран… ы-ы-ы…», — снова задразнилась Быстрейшая, — А скажи-ка мне, львушка-нетакушка, почему это тебе всё досталось вот так, легко, с самих небес, а остальным пришлось всего добиваться самим?       — Но… но ведь… ты тоже… от природы быстро бегаешь… — попытался было защититься Кайон.       — «Ты жи тожи… от прыроды… быстра бигаишь…» — закачалась из стороны в сторону гепардиха, — «Ы-ы-ы… я умный лев… ы-ы-ы… я знаю больше всех… ы-ы-ы… посмотрите на меня… ы-ы-ы… это из меня вышли мысли… ы-ы-ы… или я просто описялся…»       Крыть такое было нечем, и Кайон сдался, сразу как-то обмяк, стал немного похож на Аздада. Фули же откормила котёнка, вскочила на тонкие лапы, начала ходить из стороны в сторону и махать хвостом так, что льва пронял озноб.       — Знаешь, а я ведь тебя любила… Да! Любила: искренне, нежно… Я тебя оберегала, защищала, всюду была рядом, никогда не бросала в беде. И чем же ты меня отблагодарил? Подстелился под первую встречную шмоньку!       — Фули…       — Ой, замолчи… — у той сорвался голос, она отвернулась, — Вы же с ней даже не разговаривали… Она была пустышкой, осучевшей кошкой-недотрожкой. Там на морде отпечаталась Скала Предков… Да она и на львицу не была похожа… И вот с ней… Не с Киарой…       — Фули…       — Не с Тиифу. Не с Зури. Антилопушкин сосанчик, да ты мог начать нюхаться с Варей, с этой ебанушкой Чалан — я бы и слова не сказала! Ну сказала бы, пару слов… Но с ней… с ней…       Быстрейшая разрыдалась. Испуганные гепардята облепили мать, замурчали, заласкались. Даже Аздад осторожно прильнул рядом.       — Фули… — попытался прикоснуться к ней и Кайон.       Но кошка разъярённо отбила его лапу:       — Отвали! — горько всхлипнула. — Какой же ты всё-таки… обсос… Вот правду про тебя тот гиен говорил… А я не верила, я защищала…       Она ещё немного поплакала, а хранитель беспомощно постоял рядом. Успокоившись, гепардиха тряхнула мордой, злобно утёрла глаза, что-то решила. Посмотрела на Кайона:       — Знаешь, я всегда была глупенькой. Всегда чего-то ждала. Какого-то чуда. Мыслишки были: «эй, мир! но ты же не можешь населяться лишь мразюшками, ты же не можешь быть воссоздан гнидушками, ну мне же отплатится за мою верность, за преданность и доброту…». Какая же это была наивность… Ждать справедливости от мира — что мяса от льва. Останешься старой, никчёмной, ободранной шкурой-понурой, так над тобой ещё и посмеются. Но теперь… теперь я усвоила урок… Да, Кайончик, как ни странно, ты помог мне стать лучше, помог понять этот мир. И теперь, уж поверь, я никогда не упущу свой кусок мяса! Я его выжру, вырву когтями, а затем обслюнявлю, отхезаю и суну вам обратно, прямо в пастюшку — чтобы вы жрали, давились, дохли — а я буду смотреть и наслаждаться. Это ваши правила? Ах, прекрасно, так заживём по ним!       Однажды, будучи совсем юным, хранитель увидел глаза буйвола, семью которого погрызли охотницы. Тот тогда рванул на львиц, рванул отчаянно, с последним намерением, и взгляд его тогда — был новым взглядом Фули.       Лев испуганно отстранился.       — Прости, наверное, мне лучше уйти…       — Уйти? Ну нет, ну куда же ты… мой гривастый дружочек — жутким, ласковым мурлыканьем пропела Быстрейшая, — Ты же только что пришёл, ты же хотел увидеть меня, поговорить, не так ли? Да и я, признаться… — она посмотрела на своего нервно переступавшего гепарда, — Тоже… очень давно и очень сильно этого хотела…       Кайон сглотнул. Фули же отряхнулась, пригладила шерсть, выпрямила спину, вздёрнула хвост, медленно пошла на льва:       — С самых первых пятнышек, с тех самых пор, когда впервые отдалась кровью матушке-саваннушке, я ждала. Ждала, когда сыночек короля наконец-то соберётся с силами, со смелостью, с настроением. Подойдёт ко мне, скажет… ну не знаю… «Фули, как насчёт того, чтобы погулять сегодня вечерочком, ведь в саванне нынче чудная луна?» А я бы ответила: «Ой, ну не знаю, Кайонушка, ну вообще у меня тоже были дела (да, лежать, спать — да мало ли дел у молодой неотлюбленной гепардочки в саванне?), но… ну если ты прямо так просишь, то наверное да, почему бы и нет, ладно…» Вот скажи мне, котик-обормотик, так ли сложно это было сделать, а?       Хранитель не ответил.       — Я тоже думаю, что не очень сложно. Знаешь, в жизни вообще много вещичек, которые ничего не стоят, но сильно всё упрощают. Ну там, признаться в том, что ты действительно чувствуешь, обсуждать всякие проблемки, не быть мудилкой-хуилкой, ценить старания окружающих… Попробуй как-нибудь — тебе понравится.       Она прижалась к его боку, отираясь о него всем телом.       — И тогда я ждала, всё чего-то ждала… говорю же — дурёха. Но теперь, — её изумрудные глаза вцепились в алогрива, — Теперь я ждать не буду. Теперь я всё буду делать сама. Всё. Сама.       Гепардиха столь внезапно вцепилась в шею, что лев беспомощно повалился, перекатываясь на спину. Большего от него и не требовалась. Она взобралась на него сверху, стройным задом, прошлась по животу, пощупала лапой поджатые ножны, усмехнулась чему-то своему. Обернулась:       — Ну что, доволен? Мяско опять лезет в твою пасть, золотой львёнок, и снова ничего, абсолютно не нужно делать. Вот она, шикарная жизнь? — она силой огрела его бубенцы, заставив содрогнуться всем телом и жалобно взвыть.       Побродив ещё немного по алогриву, она уселась лонцем прямо на его золотистые ножны. Начала истошно водить из стороны в сторону, злобно приговаривая:       — Давай, носик-обсосик, покажи мне, что в тебе ещё осталось что-то от самчика, удиви меня…       Это не особенно помогало. Хранитель и без того был довольно чуток и тревожен, а при подобных обстоятельствах, в столь сложной ситуации, с целой пещерой наблюдателей это и вовсе казалось чем-то невозможным.       — Фули, пожалуйста… — взмолился Кайон, — Тут же твоя семья, котята, Аздад…       — Ах! Ведь точно! — оживилась кошка, — Аздадик… сладенький мой, а ну иди сюда!       Тот послушно пришуршал лапками. Выглядел он едва ли не хуже хранителя. Смотреть на свою избранницу ему хотелось меньше всего, поэтому он смотрел то на морду льва, то на его подрагивающее, отлупленное достоинство.       — Да, дорогая?.. — понуро пробормотал он.       — Вставай-ка здесь, — гепардиха наступила лапой на мясистое основание львиного хвоста, обнажая розовеющую лунку, — Поближе-поближе. Наш котик уже давно не может поднять свою ковырялку на самку, ему нужно что-то поинтереснее, что-то более… понятное и простое.       Аздад потешно затоптался у лап хранителя.       — Вот так, да. А теперь суй свой сморчонок ему туда…       — Фуличка, что ты такое говоришь… — опешил-обомлел гепард, — Я же не могу, я…       — Закрой ротик, и делай, что говорит мамочка! — ласково пригрозилась Быстрейшая, — А не то следующим будешь ты.       — Но ведь… он же…       — О, за него не волнуйся, — мстительно восседала на золотистых яйцах кошка, — Вскидывать свою королевскую попочку перед всяким, у кого есть пятна — его любимое дельце по жизни. Не так ли, Кайон?       Лев смущённо нахмурился. Аздад же обречённо простонал, виновато посмотрел на Кайона, упёрся передними лапами ему на живот, начал тереться шерстью, пытаться нащупать нужную щёлку. Поначалу ему казалось, что и его постигнет гнев Фули, что не способен он на подобное, но к его изумлению, желанный стерженёк всё-таки выглянул наружу, и после нескольких мгновений безуспешных попыток, он смог подлезть под запотевшую, тёплую складку гривастого хищника.       — Ух, — выдохнул в смешанном чувстве. Гепард был усталым до отчуждения в теле, ему уже давно было всё равно, что делать, проще было слушать — и выполнять. Словно в вечном полусне, он ориентировался лишь на ощущения.       Тело льва незамедлительно ответило на подобную близость: оно едва заметно содрогнулось, отвердело мышцами, пустилось в жар, изверглось сдавленным, непонятным полурыком.       — О да, — ехидно пророкотала Фули, ощущая приятную плотность под животом, — Работает, как зебрушкин болтушек. Ты ведь у нас тоже безотказный, а, шлёнушка-Кайонушка? — втёрлась в ножны, сладко всхлипнула, впустила в нутро стремительно растущее львиное жало. Вскинула морду, закатила глаза, расплылась в дикой, полубезумной улыбке, — Да-а-а, — заскоблила когтями по золотистой шерсти, — Нх-х-х… Наконец-то! О да-а-а… сука-а-а… да-а-а! — уже не кричала, но раскатисто рычала.       Хранитель не двигался, не шевелился, лишь чуть поджимал губу и едва различимо постанывал от шипастого корешка Аздада под хвостом. То ли от бессонной бессознательности, то ли из какой-то ревнивой злобы, гепард как-то уж сильно вошёл в роль, распалился, разошёлся, исступлённо насаживая на себя жаркую и тесную львиную плоть, обтираясь о неё шипами, заталкиваясь всем стержнем, имея сына короля, будто скромную жену. В какой-то момент Кайон толкнул лапой, посмотрел на пятнистого кота — тот ответил ему замутнённым, лишённым разума взглядом — и стал драть ещё сильнее и ещё быстрее. Лев весь сжался, закрыл глаза, прикусил лапу: теперь он начинал его бояться.       Впрочем, Фули он боялся куда больше. Охотница скакала на нём, точно в последний раз, брызгаясь во все стороны смазкой, обильными соками тел, преимущественно — её собственных. Она низко рычала, поджимала уши, впивалась когтями, словно в своих фантазиях не трахалась, но душила.       Кайон брызнул в неё семенем. Излишки потекли по его естеству, обляпали живот. Пятнистая молния лишь на мгновение посмотрела туда, вниз, затем на Кайона, со взглядом: «Уже всё? И это всё, что ты можешь?» — и начала скакать с новой силой, заставляя изливаться в неё снова и снова, пока не высушила до предела, пока их междулапья не слиплись шерстью, пока густая плёнка соков не облепила тела.       Аздад тоже успел приспустить в алогрива, и теперь смачно хлюпал в нём, уже с удовольствием, даже с наслаждением. Уверенно обхватив за бёдра, случайно прижав и без того измученные орешки льва, он сношал так, как не сношал и Фули в их самую первую ночь.       Кайон жалобно стонал, чувствуя как из него буквально высасывают все соки жизни. Всякий раз, когда он думал, что уже не сможет, что больше не воспрянет, стержень гепарда вынуждал вставать колом, как при виде непочатого лонца молоденькой львёны. Он растерянно осматривался: на нём — гепард, под хвостом — гепард, и вокруг, полукругом сидят другие, такие же, только совсем крошечные — и изумлённо смотрят на них: кто глазки таращит, кто нос чешет, кто, постарше — вылизывает собственный петушок.       Всё это было невыносимо.       — Что, неприятно? — Фули соскочила с натёртой до боли, побагровевшей причиндалины льва, отшлёпала его опустошённые, ноющие яйца, встала к нему хвостом, капая излишками семени прямо на нос, — А знаешь, как мне было неприятно, когда твой дружок, Джанджа, с каким-то другим своим обсосом меня изловили ночью посреди саванны? Что, не слышал об этом приключеньице? — она уткнулась лоном ему в пасть, заставляя питаться собственным млеком жизни. — О, я тебе расскажу, у нас же теперь полно времени! Ну вот, представляешь, спала я, спала под деревом, потому что твой папуля-расистик не разрешал мне, гепарду, обитать под его «львиной» горой камушков, — на мгновение умолкла и удовлетворённо муркнула, ощутив, как язык Кайона заскользил по её широкой материнской ракушке, — Так вот, значит, сплю я, никого не трогаю, самая добрая дурёха-курёха на свете, и тут меня хватают два вонючих падальщика, крутят, как свою пятнистую сученьку, и начинают вспахивать — прямо так, посреди саванны!       Алогрив пробулькал нечто невнятное под хвостом кошки.       — Я даже поначалу не поверила, понимаешь? Разве можно поверить в такую наглость, такую безнаказанность? Не поверила… И знаешь, что?       Лев слизал из неё своего семени, сглотнул.       — Оказалось, всё это — правда! Не сон, не безумный бред. Такая вот, самая обычная жизнюшка-лизнюшка на Землях Прайда! — выдохнула с излишним пафосом.       Хранитель сдавленно прорычал: Аздад вошёл в него снова, скользнув шипами по и без того поджатой плоти.       — Конечно, первое что я сделала, когда эти псиномордушки со мной нарезвились, когда пришла в себя, когда привелась в порядок — направилась на поклон к самому Его Симбейшеству, — прицокнула с презрением, — И знаешь, что он мне ответил? Знаешь, что изъявил, когда я пересказала ему эту милую летописечку своей жизни?       Кайон не знал: он задыхался. У него очень жглось под хвостом, а язык онемел от терпкости чужого лона. Когда-то Фули пахла сочной травкой, теперь же от неё веяло сухим, сгоревшим сухостоем. Да и прежде мягкая шерсть стала грубее, злее, ощущаясь как шипы на кошачьем древке.       — Он ответил: «Ну Фули, это же круг жизни, им тоже однажды воздастся. А с гиенами разберётся мой сын, я ему во всём доверяю». Понимаешь, да? Я вот не поняла.       Приподняла круп, дала хранителю немного отдышаться, уселась обратно на свой львиный трон. Она ещё не закончила.       — И до сих пор не понимаю. Хотя в одном твой папулечка был прав — с гиенами ты и впрямь умел разбираться: ложился под них, жался хвостиком-прохвостиком, — с отвращением повозила бёдрами о львиную морду, — И что же… Главный пёсик-обсосик своё получил, теперь шляется без стаи, как оборванная шавушка. Жаль до второго так и не добралась… Впрочем, уверена, ты и под ним успел понежиться, поласкаться, розовенькой ягодкой своей заделиться. Действительно, не тебе ж с этим всем как-то дальше жить…       Она снова ненадолго привстала, посмотрела через плечо, позволила льву высказаться. Тот откашлялся, сплюнул собственное семя, утёр влажные глаза, посмотрел в мольбе:       — Фули… мне… мне очень жаль…       — Иного я и не ожидала, — Быстрейшая присосалась к его скорбным губам своими родильными, вся напряглась, довершила на выдохе, — А мне вот не жаль, ничего не жаль для тебя, Кайонушка…       Густые реки брызнули за щёки льва. Он испуганно затаращился, пытаясь отцепиться от гепардихи, сбросить в себя, но та налипла на него, как вода на ил. Неосторожный выдох, и он судорожно проглотил. Раз, ещё раз, и ещё. Солёная горечь оседала в горле, мутило внутри, мутило снаружи. Поначалу хранитель немного побился лапами, но быстро сдался, обмер, и просто пил её, осушал до последней капли — а она разочарованно смотрела на него через плечо, тем самым хмурым, серым взглядом самки, которой пришлось постареть куда раньше предначертанного. Аздад тоже косился, но как-то безлико, словно на месте льва наблюдал лишь камень. Он продолжал инстинктивно насаживать королевское подхвостье на себя, уже без особого удовольствия, лишь потому, что делать это было проще, чем не делать.       Когда всё было кончено, Фули привстала, отряхнула писю, утёрлась ею о алую гриву, соскочила, направилась к котятам.       — Можешь драть его сколько влезет, — бросила своему полусонному гепарду, даже не обернулась, — Сегодня он — наша плата за луны унижений.