Рубикон

«А ей так хочется на дно, да забрать бы его с собой Ну и что то, что человек? И нет разницы никакой Для огромной такой любви будь то мертвый или живой Это какое-то безумие…»

Андрей Федорович

Мачта корабля воздымается к небесам, развеваясь сероватыми от пыли и грязи волнами по ветру чёрных морей. Погода располагает к удачному плаванию, что было запланировано ещё с десяток дней назад: штиль, лазурная вода отражает солнечные лучи, что растекаются по морской глади цветами радуги, в порту почти нет ни одной шумной души, что могла бы запроситься на борт, как бывает часто и уже даже привычно, словно для этого ремесла не нужен опыт и профессионализм, а сердце ощущает немыслимую благодать, стоит капитану корабля взглянуть на своё родное судно. «Маргарита»почти ослепляет своими размерами и изяществом в каждом изгибе. Корабль здесь пришвартовался на передержку и технический осмотр. Экипаж на заслуженный отдых и возможность походить своими двумя по асфальту и вкусить плотских утех с куртизанками или мальчиками, что не прочь предаться греху с загорелыми и крепкими моряками. Вкусы у всех, естественно, разные; да и осуждения людских умов далеко уже никого не тревожит. — Капитан! За спиной раздаётся голос молодого юнги, что плавает с ним всего пару лет, но проявляет себя достойно. Чон Чонгук – тот самый капитан «Маргариты» тридцати восьми лет – оборачивается, сдёрнув с густых по плеч смоляных волос, бывшую когда-то белой бандану. — Мы готовы к плаванию? И голос его звучит крепче, чем сталь. Любой прохожий мог бы испугаться этого хлёсткого тона, низких пугающих нот, но Сокджин – тот самый юнга – уверенно кивает, ступая на шаг ближе. — Экипаж в полном сборе. Корабль полностью готов к отшвартовыванию… Но… — Сокджин заметно мнётся, будто стесняясь что-то сказать далее под таким-то тяжёлым взглядом чёрных глаз своего капитана, но всё-таки гулко сглатывает и почти шепчет, чтобы не показаться дураком в глазах своего неизменного авторитета: — …зачем столько ягод? А пара моряков проносят мимо по ящику клубники. Крупной, спелой и сочной. Её Сокджин и провожает взглядом, не понимая, для чего столько «вкусностей» им на борту, если такие скоропортящиеся продукты – бессмысленная для них в море вещь. Чонгук отрезает коротким: — Надо. И вопросов больше не задаётся. Сокджин учтиво кивает, увязываясь за проходящим следом Чимином, чтобы не нарваться на гнев капитана, а мужчина вздыхает, зарываясь пальцами в чёрные густые кудри на затылке. Секрет клубники знал лишь он один. И раскрывать его кому-либо он не собирался до самой своей кончины. Это личное. Интимное. Для него родное и трепетное.

***

Ночное море – истинное удовольствие для безудержного романтика и полностью влюблённого в стихию моряка. Чонгук стоит на палубе, оперевшись локтями о борт корабля, и всматривается в темноту морского горизонта. Ждёт, пока весь экипаж мирно спит и даже не чувствует надвигающейся бури, потому что каждый раз, стоит ей только разыграться, она тут же затихает, открывая свободный доступ к проливу. Из года в год. В одном и том же месте. Почти в один и тот же час. Капитан улыбается одним уголком губ, завидев начинающие расплываться по небу серые тучи, и бросает взгляд на стоящие возле ног в кожаных потёртых сапогах ящики клубники, что эту самую морскую бурю и успокаивают. Меняют циклон. Открывают что-то давно засевшее в глубине его преданного только морю сердце. «Зачем столько ягод?» На откупы для русала. Чонгук встретил эту морскую тварь долгих и страстных шесть лет назад, а теперь ждёт часа встречи с самым противоречивым существом в своей жизни так, будто она решит его предопределённую судьбу. Он помнит и ласкающий слух голос, что распевал свои сирены на сотни миль, заманивая заблудших моряков в свои сети. Помнит и страх, который испытал, когда впервые проплывая по тому самому проливу, он наткнулся на безудержный шторм, что вот-вот бы и потопил его «Маргариту», да и их бы всех утащил за собой на дно. Помнит, как хотел отпилить этому мерзкому морскому чудовищу хвост, лишь бы не подпускать близко к своей команде и спасти хоть чьи-то души, если свою спасти не получится. А у него и не получилось. Каждая душа его экипажа сто раз ранена и подлатана и жива, а его собственная отдана. Продана морскому существу. Безвозмездно подарена и вложена в чужие изящные руки в жемчужных браслетах, сотканных из человеческих сердец. Легенды морей гласят: «Кто в море умер – позже в нём перерождается как жемчуг». Сколько же жизней загубил Тэхён? Коварный и прекрасный. Единственная слабость чёрствого ко всему капитана. Корабль начинает заносить из стороны в сторону на ставших слишком массивными волнах. Первые капли солёного дождя – будто слёзы погибших в этих краях моряков – окропляют щёки. Всполох грома разрезает шум звенящей тишины, и в нём так отчётливо слышится низкий бархатный шёпот, что сводит что-то в солнечном сплетении. Его русал опять произносит заклинание. Опять хочет утопить. А Чонгук стоит, держась за борт всей десятернёй, и улыбается. Он знает, что сейчас, секунда, и прекратится весь этот среди штиля ураган. Не сможет утопить. Не заберёт его жизнь, чтобы украсить свою шею самым дорогим жемчугом в золотом колье. Тучи расползаются по небу, исчезая так, будто их и не было. Водная гладь приобретает иссиня-чёрный оттенок. И ни одна волна не колышет абсолютно ровное полотно. Бархатный голос где-то вдали напевает свою серенаду. Ласкает слух капитана. И заставляет его сердце в груди неистово трепетать. Так же, как и каждый раз, когда его поистине морское чудо пропускает его по проливу, потому что иначе не может. Капитан русалу нужен живым. Чонгук замечает тени на камнях, стройный статный силуэт Тэхёна, выползшего из своего подводного царства под лунный свет, и спускает якорь, заставляя корабль остановится точно напротив хитрой улыбки и лукавого взгляда. Пленит и манит собой, не делая практически ничего. Чонгук осознаёт, что потерял голову, когда несдержанно громко выдыхает, заслышав: — Я так скучал по тебе, мой капитан. Голос – ничто иное, как мёд. Вероятно, это какая-то магия, потому что своего поведения при виде Тэхёна Чонгук никак объяснить не может – оно не вяжется с чем-то благоразумным. Ему бы скорее убежать от этого существа, что подплывает ближе к спущенной заранее верёвочной лестнице, взбивая пену ярко-синим хвостом, что под светом луны отливает оттенками розового и фиолетового, а после – чудо, не иначе – уже человеческими ступнями взбирается на борт и не стыдится своей наготы. Капитан видел её столько раз, что и никаких стеснений быть не может. — Опять взываешь дух морей? — тихо спрашивает Чонгук, рассматривая чистую молочную кожу, что словно блестит в тенях морской ночи. Он от этой красоты сходит с ума. Тянется руками к точёной обнажённой мокрой талии, укладывая ладони поверх горячей кожи, и млеет от того, как горячо, но с тем же ласково шепчет Тэхён: — Я всего лишь не понимаю, для чего мне все эти коралловые замки на дне, если в них нет тебя, капитан. Как и каждый раз, из года в год. Одно и то же приветствие. Чонгук шепчет в ответ: — Ты снова оборвал свои заклинания. Не дозвался до духа морей, чтобы утопить корабль вместе со своим капитаном. — Не могу же, знаешь, — Тэхён почти касается своими розовыми губами сухих губ Чонгука. — Каждую заблудшую здесь душу я забираю с собой, Чонгук. — Собственное имя этим чарующим тоном из лёгких выбивает весь воздух. — Тебе же нравятся мои браслеты, не так ли? — тонкое запястье мельтешит перед глазами капитана. На нём уже четыре браслета из чистого жемчуга. Чонгук кивает. Столько жизней сгинуло в этих краях. — А я вот всё думаю, что где-то там, на глубине во много лье, когда-то и твоя жемчужина станет моим самым ценным призом. Утащит за собой на самое страшное морское дно. Погубит и его жизнь. Присвоит себе на веки вечные. Чонгук, ощущая, как Тэхён пальцами перебирает его кудри на затылке, совсем и не против. Для такой огромной любви он и умереть готов, а капитан же любит. Иначе бы и не кормил бы своего русала в своей каюте клубникой, сцеловывая сладкий сок с искусанных губ. Не ласкал бы красивое тело, что на его хлопковых простынях смотрится так гармонично. Не заглушал бы чужие стоны руками и тихим шёпотом на ухо, чтобы экипаж не проснулся и не поднял тревогу, даже если на протяжении шести лет уж никто никогда ничего и не слышал. Тэхён же спасает. И жизнь своего капитана, и его же от неловких вопросов. Чонгук бы не целовал его глубоко и страстно, проницательно пробираясь в самую душу морского существа своим: — Мой самый любимый. И под утро, когда уже на горизонте встаёт солнце, не отпускал бы его снова в подводное царство на целый год, обещая вернуться как можно скорее с новым откупом, что таит в себе гораздо больше. А Тэхён целует слишком нежно и целомудренно, улыбаясь на выдохе с терпким, но искренним: — Люблю тебя, мой капитан. Сдерживаясь лишь от того, чтобы забрать его к себе на морское дно на ещё один гнусный и одинокий год.