nights in white satin

🎵 moody blues — nights in white satin

Наступил тот редкий вечер, когда сама жизнь даровала вам передышку. Ни заданий, ни тревожных звонков, ни свиста пуль над головами, только глубокая ночь за окном да тёплый свет в гостиной, залитый музыкой и смехом. И здесь собрались все они — люди, которые за долгие месяцы стали не просто напарниками, а настоящей семьёй. Вилла гудела, как растревоженный улей, наполняясь непривычной для этих стен беззаботностью. Миста, раскрасневшийся и счастливый, выписывал на ковре неуклюжие па с Наранчей, и оба они покатились со смеху над какой-то невероятно глупой шуткой, успев, кажется, опередить всех по количеству опустошённых бутылок. Джорно, откинувшись на спинку дивана, с блаженной усталостью закрыл глаза, но всё ещё кивал в такт оживлённому монологу Фуго, жестикулировавшего с какой-то научной серьёзностью. В центре этой живой картины, у массивной кухонной столешницы, стоял Бруно и медленно нарезал закуску; его взгляд, смягчённый парой бокалов доброго вина, с нежной теплотой скользил по собравшимся. И ты среди них, затаившаяся в мягком кресле, подобно наблюдателю, что созерцает дорогой его сердцу мир. Белая атласная сорочка шелестела при каждом движении, а на губах играла лёгкая улыбка. Ты любила эти мгновения хрупкого, выстраданного покоя, когда можно было просто быть, забыв о долге и опасности, и видеть, как напряжение потихоньку стекает с плеч каждого, оставляя вместо суровых масок живые и умиротворённые лица. Поджав под себя колени, ты сделала последний глоток, ощущая, как тёплое вино разливается по жилам приятной тяжестью. Пустой бокал, звеня, встал на столик — достаточно, мера известна, и в отличие от того же Мисты или, скажем, Леоне, ты знала её хорошо. Леоне… Где он, кстати? Взгляд скользнул по комнате, выхватывая знакомые черты, но его высокой фигуры нигде не было видно. И будто в ответ на невысказанный вопрос, на лестнице мелькнула тень. Он появился бесшумно, как и всегда, чуть отрешённый, чуть уставший. Пепельные пряди мягко падали на лоб, а в глазах, обычно таких острых, плавала ленивая дремота. Фиолетовая помада, его фирменный акцент, слегка размазалась в уголке губ, придавая его строгому лицу неожиданную мягкость. Его взгляд на мгновение задержался на тебе и тут же опустился, будто он поймал себя на чём-то запретном. Он направился к Бруно, обменялся с ним парой тихих фраз, и лишь его плечи выдавали едва уловимое напряжение. Ваше с Леоне общение — это два осторожных шага вперёд и один назад. Ты не могла не замечать этих мелочей: как его крупная ладонь неизменно оказывалась под твоим локтем, стоило тебе выйти из машины; как его рука касалась твоего плеча, мягко отводя в сторону от чересчур навязчивого собеседника на очередном собрании Passione; как его ледяной взгляд оттаивал и теплел, едва ты входила в комнату. И, что уж таить, ты сама искала эти взгляды, эту молчаливую близость. Тихую уверенность, что исходила от него в минуты спокойствия, и ту странную, глубокую тишину, что устанавливалась между вами во время ночных прогулок или на крыльце под мерцающими звёздами, когда сигаретный дым смешивался с паром от дыхания. Но слова оставались невысказанными, запертыми где-то глубоко внутри. Глупыми, ненужными, неуместными в этой жизни, полной внезапных опасностей. Или, быть может, вы оба просто боялись их произнести — не только друг перед другом, но и перед самими собой, словно признание могло разрушить то хрупкое равновесие, что вы так бережно выстраивали все эти месяцы. Понаблюдав за этой идиллией ещё какое-то время, ты медленно поднялась с кресла, не желая нарушать сложившуюся гармонию резким движением. Сквозь шум голосов и музыки доносился сдержанный смех Наранчи, но ты уже ускользала в сторону выхода, прихватив по пути пачку сигарет. Ты даже не удосужилась обуться и босыми ногами ощутила прохладу мраморных ступеней, а затем и мягкую, чуть влажную траву сада. Зажигалка с трудом высекла хлипкую искру — видимо, пора было обзавестись новой — и ты, наконец, поднесла дрогнувшее пламя к сигарете. Горьковатый дым заполнил лёгкие, а с ним пришло и долгожданное уединение, позволившее погрузиться в бескрайний океан собственных мыслей. Леоне проводил тебя взглядом, и в его обычно неподвижном мире что-то дрогнуло. Не то чтобы стало не по себе. Скорее, в воздухе образовалась пустота, которую не заполняли ни смех, ни музыка. Тихое беспокойство зашевелилось где-то под рёбрами, навязчивое и неуместное. «А, чёрт возьми, — отмахнулся он от себя самого, — она же вернётся через пять минут. С чего бы суетиться?» Он обменялся с Бруно ещё парой ничего не значащих фраз, налил себе вина и выпил залпом. Затем второй бокал. Третий. Но алкоголь лишь затуманил сознание, но не смог вытеснить оттуда твой образ. Оставив пустой бокал на столешнице, он бросил короткое: «Скоро вернусь» и вышел в ночь. Прохладный воздух встретил его тишиной. Сад был пуст. Он вглядывался в сумрак, выхватывая силуэты деревьев и скамеек, но тебя нигде не было. Ни на ступенях, ни у фонтана, мерцающего в темноте. Тревога, тугая и тяжёлая, сжала горло. И тогда он услышал лёгкий скрип, донёсшийся из-за угла. Почти неслышный, но такой знакомый звук садовых качелей. Он направился к ним быстрыми шагами. И увидел тебя, сидящую на мягких подушках в тусклом свете фонарей. Вся ты казалась сейчас порождением этой тёплой ночи в развевающейся атласной сорочке, с босыми ногами, поджатыми под себя. Щёки тронул розовый румянец, а губы алели от недавно выпитого вина. В пальцах зажата очередная сигарета — разительный контраст твоей миловидной домашней нежности и этой маленькой губительной слабости. Ты подняла на него чуть затуманенный от вина взгляд, и твои губы тронула лёгкая сонная улыбка. Напряжение мгновенно покинуло плечи мафиозо, едва он убедился, что ты здесь, целая и невредимая. Слегка пошатываясь от выпитого, он подошёл и опустился рядом на качели, которые тихо заскрипели под его весом. Ты молча протянула ему новую сигарету и капризную зажигалку как уже вошедший в привычку ритуал. Он кивнул в знак благодарности и щёлкнул колесиком пару раз, но огонька не последовало, только сухое потрескивание. — Зараза… — прошипел он тихо, с досадой тряхнув непослушным предметом. — Постой, я сейчас метнусь за новой, — ты уже поднялась с намерением бежать в дом, но его пальцы мягко сомкнулись вокруг твоего запястья, удерживая на месте. — Забей. Как-нибудь в другой раз, — устало пробормотал он. Ты вопросительно взглянула на него, задерживаясь в его лёгкой хватке и возвращаясь на место, а затем решительным движением взяла свою сигарету в зубы и приблизила к нему своё лицо. — Зажги от моей. Уголок его губ дрогнул в лёгкой усмешке. Он не стал ничего говорить и просто наклонился, приложив кончик своей сигареты к твоей. Между вами вспыхнула крошечная яркая точка, осветив его серьёзный взгляд. Он сделал глубокую затяжку, и табак наконец занялся, испуская тонкую струйку дыма. Вы откинулись назад, и между вами снова повисло привычное комфортное молчание, нарушаемое лишь ночными звуками сада и тихим скрипом качелей. И тут из приоткрытого окна дома полились знакомые бархатные ноты — Moody Blues, «Nights In White Satin». Ты мгновенно встрепенулась, застыв в попытке уловить любимый мотив. — Знаешь эту песню? — Леоне вопросительно приподнял бровь, следя за твоей реакцией. — Я её очень люблю… — прошептала ты, опустив взгляд и не в силах сдержать улыбку. Ты сделала последнюю затяжку, вслушиваясь в меланхоличные строки, а затем потушила сигарету. Леоне последовал твоему примеру, а потом внезапно поднялся и без слов протянул тебе руку. Ты, не задумываясь, накрыла её своей ладонью — его галантность давно стала привычной. Но в следующий миг его вторая рука мягко легла тебе на талию, притягивая ближе. Пальцы утонули в тонком шёлке сорочки, ощутив под тканью хрупкое тело. Ты тихо ахнула от неожиданности и запрокинула голову, встречая его пристальный взгляд. — Л-Леоне, я… не умею танцевать, — робко выдохнула ты, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Я тоже, — он ухмыльнулся. Ты смущённо отводишь взгляд, улыбаясь, пока вы оба начинаете медленно кружиться в неуклюжем, но нежном подобии вальса под щемящую грустью мелодию. Вы замираете на мгновение, и в тишине, нарушаемой стрекотом цикад и доносящейся музыкой, он смотрит тебе в глаза, поблёскивающие в призрачном свете фонарей и лунного серебра. Он хочет что-то сказать, губы чуть шевелятся, но слова застревают глубоко внутри. Всё, что вырывается наружу — это сдавленное: — Ты прекрасна… — А ты пьян, — пальцы нежно впутываются в его пепельные пряди, слегка взъерошивая волосы. — Да, я пьян. Но утром я буду трезв, а ты по-прежнему будешь прекрасна*, — шепчет он. Ты тихо хихикаешь, находя его внезапную и такую несвойственную ему откровенность бесконечно милой. Большим пальцем ты аккуратно стираешь размазавшуюся фиолетовую помаду с уголка его губ. Затем приподнимаешься на цыпочках и оставляешь на этом месте едва ощутимый поцелуй. В ответ Леоне закрывает глаза, на его обычно вечно строгом лице проступает искренняя улыбка, прежде чем он с той же неловкой нежностью отвечает тебе взаимностью. А из дома, словно ставя точку в этой немой сцене, доносятся последние угасающие строки:

'Cause I love you

Yes, I love you

Oh, how I love you

Oh, how I love you-oh