Ҡыҙғаныс

Трава ещё была зелёной. Но это ненадолго — скоро беспощадное солнце сожжёт всё вокруг, превратив степь в пыльную, желтую пустыню, где выживают ковыль, полынь и невзрачные цветы с пряным ароматом, чей запах в перемешку с полынью уносит ветер. А пока всё цвело, ещё жило, как и раньше. Высоко в небе пел жаворонок, ещё выше парили раскинув крылья стерные орлы-беркуты и коршун-каракош. Впереди в пути были два смежных хребта — голые степные горы, такой же породы, что и родной Ирәндек. Может, этот продолговатый хребет Дөйәтау является братом Ирәндек? Ведь тоже дите Уральских гор. Дөйәтау… Или как там его Гриша называл? Верблюжка? «О, смотри! Эти горы похожи на прилегшего отдыхать верблюда. Я перед тем, как сюда город заложить, сюда поднялся. Прелесть. И мне всё равно, как вы эту гору называли. Теперь это гора Верблюжка», Байрас до сих пор испытывал тяжесть в груди, когда поднимался на этот хребет. Снова воспоминания прошлого обрушивались на него, и к горлу подступал колючий ком. «Какой вид с горы на мою крепость — всё как на ладони. Прелесть. Только попробуй без моего позволения сюда прийти!» Росли под ногами тмин и зверобой, мелькали листья земляники. Вряд ли они дадут плоды, но вот травяной чай на природе с самоваром — самое-то. Тут часто бывал Оренбург, почему-то именно здесь ему нравилось отдыхать от городской суеты. «Знаешь, я ненавидел эту землю. А сейчас… По крайней мере, вид на степь не наводит тоску. И гораздо приятнее смотреть на сочную зелень и скалы. Может, мне переехать на север… Ну да, на твои земли, а что?» Байрас не стал подниматься на вершину. Он шёл к точке соединения хребтов, где участок был защищён от ветров. Там было комфортно — можно было отдохнуть и насладиться прекрасным видом. Гриша вечно жаловался на ветер и не любил сидеть на вершине горы. Здесь уже была вытоптана тропинка. — Ну, здравствуй, — Байрас внимательно осмотрел могилу, задумался и начал рвать бурьян. — Быстро всё заростает, однако… Он обошёл камень с выбитым на нём на тюркском и кириллицей именем, которое перечитывал вновь и вновь, словно до сих пор не верил произошедшему. — А черёмуха принялась, — мрачно произнёс башкир, любуясь саженцем, который уже дал новые листья. — Когда зацветёт, запах будет здесь стоять. Возле окна твоего кабинета росла черёмуха. И ты её вечно рвал, чтобы поставить в вазу. Бедное многострадальное дерево… Байрас опустился рядом на корточки и стал шарить в пазухе. Вытянул платок, а из него — кольцо. Оно сверкнуло разноцветными крупицами, которыми был украшен двуглавый орёл. — Смотри. Это ведь твоё кольцо. Я сделал его для тебя. Тебе нравился янтарь, а здесь ещё и алмазы с Гадельши. Правда, серебро ты считал недостойным называться драгоценным металлом. Всё золото тебе подавай. Наверно, поэтому ты чуть ли не сразу с пьяни подарил это кольцо кубанскому казаку. Не понравилось тебе. А мне как было обидно… Байрас тяжело вздохнул и уставился в горизонт. За могилой открывался вид на реку Урал — теперь Яик. Снова вернули истинное имя реке. Но та, которая носила имя реки, тоже умерла. Судьба многих казаков довольно трагична. Конечно, искусственные воплощения, Церберы Петеньки, сам создал, сам и бросил на произвол. — Я в три дорога заплатил, чтобы вернуть её. Даже не знаю, зачем. Может, потому что она должна принадлежать тебе? — Двуглавый орёл… Каждое перышко вырисовывал, а глаза из чистого алмаза, узоры — из драгоценных камней. Как ты мог просто отдать подарок? — Байрас подвинулся ближе и сунул кольцо в землю у памятника. — На! Забирай. Не хватало ещё её хранить, вспоминая, как ты всегда гробил и обесценивал мои труды. Байрас сел, подобрав ноги, и опустил взгляд. Долго раздумывал. Даже не замечал, как поднявшийся ветер ударил ему в лицо и сдул челку. Башкир нервно усмехнулся: — Знаешь, а ты верный пес империи. Всё не верил, что тебя бросили, всё ждал, что тебя спасут. А ведь тебе твоей подлости не простили казахи. А…я тоже не простил. Байрас снова горько усмехнулся. Это не в его манере — говорить с улыбкой. Но почему-то именно здесь она не сходила с лица. «Я знал твою суть. Тебе ни капли не было жаль. Ты хотел нас всех сгубить. И делал всё, чтобы это сделать. Наверное, в смертном одре ты держал меня, чтобы я меньше мог уделять время границам и пропустил удар. Ел с моих рук, но всё проклинал и ждал спасения.» Ветер утих, степь замолчала, волны трав замерли. Протяжный крик орла раздался сверху. Байрас взглянул на камень с таким заинтересованным выражением лица, словно разговаривал с живым собеседником. — Интересно, ты знаешь, что даже тело твоё никому не сдалось? Они знали, что ты умер, но не пытались вернуть. Мы позаботились о тебе, Гриш, а могли выбросить, как дохлую собаку. Байрас не сводил глаз с безмолвного камня, словно тот даст ответ. — Знаешь, скучно стало без тебя. Хотя нет — ты всегда поперёк горла стоял. Даже уважения не испытывал, всё гонялся за призрачным вниманием Петра! — прорычал он. — Если бы не ты, возможно, я смог бы вытащить брата из лап этих ублюдков. Байрас погрузился в воспоминание, в которой варился уже давно. «Клянусь, я не знал, я ни при чём!» «Байрас! Не уходи, пожалуйста. Останься! Стой!» Прозвучал отчаянный голос Григория, от которого Байраса снова бросило в дрожь. Байрас скривился от укола в ещё незажившуюся душевную рану. Будто ударом по голове воспоминания о том, как он захлопнул дверь комнаты, где его звал Григорий. Тот, наверное, вздрогнул от перепуга. Башкир сжал кулаки и скривил губы в улыбке: — Я сказал, что больше близко к тебе не подойду. Нурали из-за совести смотрел за тобой, но ты так быстро угас… Почему ты ушёл так рано? Время твоё пришло? Или…я тебя сломал? Байрас сгорбился, рассматривал зелень под ногами. Его челюсти были стиснуты, тёмно-карие глаза сверкали. Эмоции менялись от злобы до боли. — Послушай, ты никогда не был искренним, правда? Никогда не считал меня другом! Ты презирал меня, просто хорошо отыгрывал свою роль. А я, дурак, попал в твои сети и настолько привык к соседству, что даже иногда считал тебя своим другом… А ты, шакал… Байрас шумно перевёл дух: — Даже тогда! Когда ты изнывал от боли, ты отыгрывал роль, чтобы сделать мне вред. Мы враги. Ты, мерзавец, всего лишь выполнял приказы и думал о собственной шкуре. Байрас подняд глаза к небу, солнце спряталось за облаками и погрузил мир в тень. Ветер взвыл, шелестя травой, заглядывал за шиворот, пробивал камзул. — Я прихожу, потому что к тебе больше никто не придёт. Всего лишь дань памяти тому, кто уже ушёл. Это по-человечески. Память, даже о таком, как ты… Я сохраню и передам потомкам, если доживу. Башкир приблизился к камню: — Потому что я лучше всех тех, перед кем ты чуть ли не ползал на коленях. Кому ты был готов ботинки целовать. Лучше тех, кто пытается стереть воплощения и их истории, пытаясь стереть кровь и грязные дела. Мне от тебя ничего не нужно — я поступаю, как должен любой из нас. Он поднялся на ноги, стряхивая пыль и траву. Здесь время останавливалось, Башкир погружался в прошлое и говорил с тем, с кем больше не поговорить: — Хоть бы в кошмарах ко мне приходил. Высказал бы всё мне наконец. Ты всё ждал меня. До конца ждал, но не дождался. Я просто не успел. Ни к Айнуру, ни к тебе. Байрас хотел было уйти, но развернулся и бросил:       — Я не сдамся. Ты меня знаешь. Я всем ещё устрою сладкую жизнь. И… пока. Я еще приду, не тоскуй. Сейчас уж я не брошу тебя.