Тело мальчика и руки грешника

Глаза — зеркало души. Эту мысль Обанай ненавидит. Нет, скорее, ненависть — не совсем подходящее слово. Ненависть — причина, по которой он вгрызается в собственную кожу, пока не начинает истекать грязной, запятнанной кровью. Ненависть — причина, по которой он бежит, пока не начинают гореть ноги и не начинает болеть сердце, возвращая его к кровоточащим ступням и эхом разносящимся крикам. Ненависть настолько глубоко укоренилась в его душе, что он боится: без неё он потеряет последние крупицы своей личности. Уродливой, постыдной личности, но личности, за которую он всё равно цепляется. Скорее, он боится этого. Страх — позорное клеймо, оставленное на его разуме и теле. Подобно искалеченному бродяге, он боится и ненавидит. Кусается, когда его кормят, но подчиняется наказанию за свои проступки. Его душа рождена жадностью и эгоизмом и закалена в огне сожаления и ненависти. Он боится того дня, когда кто-нибудь посмотрит ему в глаза и увидит его истинную сущность, настолько позорную, что даже такое эгоистичное существо, как он, не сможет претендовать на искупление. Он не произведение искусства. Некоторые люди — да. Несмотря ни на что, их можно превратить во что-то прекрасное. Он не набор осколков, которые нужно собрать воедино. Он — неразрешимая головоломка, осколки его души истерты и разбиты вдребезги, все острые края и фрагменты неузнаваемы. С самого момента своего зачатия он был проклятым существом, не более чем больной игрой вечно жестокого бога. Грехи поколений легли на плечи простого мальчика. Это сломило его окончательно. В пространстве, которое эти осколки вырезали для него, пульсирует непреодолимая пустота. Пламя агонии, выковавшее его душу, превратило его пороки в мучительную боль, от которой он не может избавиться. Он ведёт борьбу за контроль, в которой никогда не победит, а голод продолжает терзать его желудок, пока из незаполнимой дыры внутри него исходит тупое ощущение. Он чувствует себя как дома в тени, где тусклый свет луны скрывает то, как тяжело его хаори лежит на узких плечах, а насмешливые лица прошлого растворяются во мраке. Солнечный свет почти невыносим, как святая вода на руках грешника. Он с нетерпением ждёт того дня, когда покалывание от восходящего солнца превратится в обжигающее пламя на его коже. Иногда он надеется, что этот день наступит скорее. Когда он сидит перед господином в идеальной позе сэйдза, «как и подобает моему прекрасному мальчику», — эхом звучит голос его матери, — и ждёт наказания. Он ждёт, когда его накажут, как грязное существо, которым он и является. Он жаждет, чтобы его избили до крови, просто чтобы почувствовать, что другие ненавидят его так же сильно, как он сам себя ненавидит. Но этого никогда не происходит. Мастер молча подзывает его к себе и терпеливо ждёт, пока Обанай, неуверенно переступая ногами, словно новорождённый оленёнок, подойдёт и с недоверием посмотрит ему в глаза. Недоверие — его вторая кожа. Он нежно берёт руку Обаная и мягкими, уверенными движениями разматывает повязку. Хотя на долю секунды Обанай замечает, как слегка дрогнули его губы при виде красных полос на коже, бледной, как лунный свет. Ему хочется съежиться и молить о прощении. Он с отвращением смотрит на своё отражение — зрелище настолько тошнотворное, что он не трогает повязки до тех пор, пока они не становятся шершавыми, грязными и не начинают напоминать о знакомой гниющей инфекции. Но прежде чем он успевает пасть ниц перед своим спасителем, на его изуродованную кожу кладут тёплую ткань, и он снова встречает взгляд, в котором слишком много доброты для такого, как он. Ему хочется заплакать за ребёнка, который никогда не умел плакать, но вместо этого он смотрит, как красная кровь окрашивает белую ткань, словно чернила на бумаге. На секунду он позволяет своим мыслям блуждать. Он задаётся вопросом, будет ли кто-нибудь оплакивать его тело, когда он умрёт. Будут ли его оплакивать. Он не уверен. Он молится, чтобы этого не случилось. Он может только надеяться, что его могила останется нетронутой, как и могилы остальных членов его семьи. Он задаётся вопросом, простит ли его двоюродная сестра, когда он искупит свою вину. Он хотел бы встретиться с ней ещё раз, не для того, чтобы показать, что он жив, а чтобы показать, что он страдал. Слова, сказанные в порыве ярости и гнева, заставили его превратить свою жизнь в сущий ад. Они ранили его сильнее, чем любое лезвие или демон, потому что они ранили его не только физически, но и духовно. Каждый день он живёт с зияющей раной, нанесённой единственным живым человеком, который мог бы понять, почему он стыдливо прячет лицо. Который знает, насколько окровавлены его руки. Он задаётся вопросом, такие же ли у её детей голубые глаза, как у него. Семейная метка Игуро. Может быть, они чище, свободны от чувства вины, которое несёт в себе фамилия Игуро. Он сгибает руку и чувствует, как ткань трётся о его раны. — Ояката-сама, — его голос едва слышен, — почему? Учитель отрывает взгляд от руки Обанаи, его лицо спокойно и доброжелательно. Он ждёт с безмятежным выражением лица, пока тот продолжит. — Почему что, сынок? Он пристально смотрит. — Почему ты меня не убиваешь? На лице мастера появляется вопросительное выражение, и он медленно стягивает с себя ткань. «Зачем мне это делать?» Обанай хмурит брови и фокусирует свой единственный здоровый глаз на том, как из-за потери давления кровь медленно стекает по его руке. — Потому что я чудовище. — Он говорит, и шрамы на его губах растягиваются. — Я убивал только ради себя. Мастер протягивает руку к ведру с тёплой водой, стоящему рядом с ним, и снова смачивает ткань. Вода приобретает мутный оттенок из-за крови. «Неужели я убийца из-за того, что демоны каждый день отнимают жизни?» — Нет! — хрипло выкрикнул Обанай, резко подняв голову и встретившись взглядом с мастерами. — Ты хотел, чтобы они спасали людей, — Обанай вздрогнул от того, с какой злостью он это произнёс. — Я просто хотел спасти себя, — тихо добавил он. В комнате повисла гробовая тишина. Убийство можно оправдать, но не предумышленное убийство. Санеми убил свою мать, но он не убийца. Он спас своего брата, он спас всех, кто мог стать её жертвой, и самое главное, он спас её от убийства других людей. От дальнейшего осквернения. Обанай только подливал масла в огонь этого проклятого змеиного демона. Если бы он просто остался, возможно, его сёстры смогли бы спастись. Может быть, они смогли бы сбежать и выйти замуж за мужчину, который обеспечил бы им безбедную жизнь. Вместо этого они оказались в могиле раньше времени. Он ненавидит моменты, когда смотрит на Санеми и видит себя и все свои эгоистичные желания. Когда он позволяет себе думать, что они чем-то похожи. Когда они проводят ночи в "Глициниевых домах", и Санеми тратит лишнюю минуту на осмотр своих ран. Когда его загорелые мозолистые руки перемещаются на несколько дюймов выше того места, где у них есть все основания находиться. Он ненавидит себя за то, какой он жадный, за то, что хочет большего, чем просто затяжные мягкие прикосновения перышка. Он хочет лечь рядом с ним и почувствовать его тепло, дотронуться до его растрёпанных волос. Но он никогда этого не сделает. Он никогда больше не сможет встретиться лицом к лицу с ветряным хаширой, если раскроет свои грехи. Он не уверен, что Санеми не убьёт его на месте. По правде говоря, возможно, это было бы лучше, чем быть любимым таким постыдным существом, как Обанай. — Ояката-сама, — пауза. Обанаи ненавидит, когда его голос эхом отдается от стен. В конце концов, он слышал его 12 лет. Двенадцать лет он прозябал в одиночестве. «Почему я тебе небезразличен?» «Потому что я не вижу того монстра, которого ты видишь в себе, — напевает он. — Ты был мальчиком, столкнувшимся с ужасами, которые никто никогда не поймёт». И он прав, чёрт возьми, даже он сам не понимает. Он не понимает, почему он просто родился нелюбимым. Он не понимает и того, как в его глазах собираются тёплые слёзы. Как они обжигают его холодную кожу. Из-за них его глаза выглядят живыми, отражая красоту, подобную витражному стеклу. И наконец он срывается. Девять лет мучительной апатии, которую не могли развеять ни боль, ни адреналин, остались позади. Сначала он икает, потом начинает рыдать от боли. Он сворачивается калачиком и кричит в пустоту, надеясь найти что-то, что можно было бы обнять и о чём можно было бы заботиться так, как он никогда не заботился о себе. Защитить их от мира, который только и делал, что отвергал его. Кабурамару крепче обвивается вокруг его шеи. Он снова чувствует себя ребёнком. Одиноким ребёнком, который гниёт заживо в собственной боли и растущих ранах. Ребёнком, которого желали как вещь, но не желали как человека. Мальчиком, который горячо молился Богу, который никогда не смог бы его полюбить. Мальчиком, которого оставили скитаться по миру, не оплакивая, потому что он никогда не был настоящим человеком. Он чувствует, как мастер проводит пальцами по его густым чёрным волосам. Они медленно спускаются к шее, где повязки завязаны с привычной лёгкостью и изяществом. Он развязывает узел и осторожно снимает грубые куски ткани. Обанай прижимается к тёплой, успокаивающей руке, которая гладит выпуклые шрамы, и плачет. Он знает, что наверняка испачкал юкату господина своей кровью, грешной и грязной, но он слишком устал, чтобы поднять голову и попросить прощения. Он остаётся в объятиях господина, уткнувшись головой ему в шею, и чувствует, как нежная рука гладит его по щеке. Он скорбит. Скорбит о том, что потерял, и о том, чего ему никогда не давали. Внезапно он перестал быть чудовищем, сломленным и разбитым. Он был просто мальчиком на руках у своего отца. Такой картины мир ещё не рисовал для него. Он знает, что к утру снова станет пустым. Когда взойдёт солнце, он снова будет наказан за свои проступки, и бремя его существования тяжким грузом ляжет на его худое, измождённое тело. Но впервые он чувствует, что его можно спасти. Всего на мгновение он ощущает, что достоин своего существования. Он надеется, что однажды, когда он переродится в чистом, безгрешном теле, он сможет прожить свою жизнь с таким же удовлетворением, какое испытывает сейчас.