Erloschene Sonne

      Она была его солнцем. Он помнил, как впервые увидел её. Когда в квартиру друга позвонили, и он выглянул, чтобы посмотреть, кто пришел. Не сказать, что хорошо помнил эту встречу, но отчетливо запомнил белые волосы, ярко-красные стрелки на веках и ехидную улыбку нашкодившего ребенка, когда она вместе с братом уходила из квартиры. Именно в тот момент, как ему показалось, сердце пропустило удар, а он все думал о ней. Естественно, внешность альбиноса всегда зацепит, особенно после менее колоритного Ближнего Востока, где все в основном смуглые и темные. А потом и друг ему поведал, что это его дочка от первой жены, которая сейчас приехала в Тирасполь, судя по всему, и он хочет наладить с ней отношения после долгого и болезненного перерыва.       Ловкость рук — и уже через пару дней Азриэль выяснил, где она живет. Решил даже к ней в квартиру заглянуть. В какой-то мере изначально скорее просто из интереса, но потом, забавы ради, решил заодно и припугнуть, посему и забрал одни из трусов и лифчик. На рабочем столе из интересного нашлась разве что Библия. На книжной полке, на первый взгляд, тоже не было ничего необычного: труды Достоевского, Ремарка, Гёте… И только потом увидел за одним рядом книг второй, уже куда более интересный. Книги про нацистов, труды Лютера и Меланхтона в оригинале… Ну, в её окружении явно не принято подобное читать, и уж тем более чтоб это кто-то другой читал, вот и прячет. Каково же будет её удивление, когда она несколько книжек из сего своеобразного «тайника» не найдет.       Но не мог же он свою ненаглядную не добить даже после этого, посему узнал её номер телефона, и позвонил ночью. Тут уже ему запомнилось другое: её сонный голос, по итогу перетекший в истерический крик, который доставлял ему своеобразный экстаз. Она чувствует себя уязвимой, — и она действительно таковой была — а он постепенно начинал вести игру по-своему, все более и более давая ей понять, что она просто находится в мышеловке, которая рано или поздно захлопнется. Да, кстати, она действительно очень похожа на маленькую белую мышку — такая же милая и наивная. А на всякую мышку полагается большой страшный кот, поэтому он с превеликим удовольствием решил взять эту роль на себя.       Он видел её иногда — и мечтал овладеть ею. Полностью, по-звериному, чтобы она кричала под ним, молила о пощаде и плакала. А он лишь наслаждался этим. Невинным цветком, которого до него никто не касался. Более того — она сама бы этого не позволила. А тут у неё не будут спрашивать разрешения. Да и зачем, собственно? У вещей нет голоса.       Маленькая, милая мышка, которая угодила прямо в лапы к коту.       Он неоднократно представлял, как овладевают ею. И этот голубой невинный взгляд, который прячут где-то внизу от стыда, неловкие движения и жалкие попытки вырваться, которые лишь раззадоривали его наравне с этими фантазиями, что даже взгляд становился каким-то голодным, жаждущим. Он постоянно менял партнеров да спал с кем попало, но все равно иногда вспоминал о ней и о той дозе адреналина, которую будет получать благодаря ей. Живительной дозы, без которой он рано или поздно умер бы, словно вампир без крови.       Его не волновало, что рано или поздно она зачахнет от такой жизни. О нет, не из-за какого-нибудь сифилиса, а из-за жаркого израильского климата и жизни в золотой клетке. Жизни, где нет места Богу и какой-либо духовности. Жизни, где у неё нет права голоса. Она — лишь красивое украшение, которым можно похвастаться перед другими.       Он представлял запах её волос, шлейф от сладких духов, нежную улыбку и озорной взор. А ещё смех чайки. Все это заставляло сердце биться чаще, и он все больше хотел её. Хотел, чтобы она жила с ним и также смеялась. Чтобы также ему улыбалась и обнимала его, как будто у неё, кроме него, больше никого нет.       Реальность оказалась ничуть не хуже, когда он взял её в ванной комнате. Сжимал мягкие части тела, целовал и кусал шею и плечи и… Овладевал. Грубо, по-собственнически, и ужасно больно, из-за чего она плакала и кричала, — все, как он и представлял — безуспешно пытаясь вырваться и умоляя остановиться, но по итогу лишь сознание потеряла, а очнулась уже в больнице с зашитой вагиной. Реальность понравилась ему даже больше, чем грезы.       Не нравилось ему только, что она все ещё смеет противиться ему. С другой стороны, так было интереснее, и радовало, что его девочка ещё может скалиться. На дрессировку у него выделено целых восемь лет — ещё все успеется.       Ему нравились её шрамы. Те, что она сама оставляла на себе, беспощадно уродуя себя в попытках обрести покой. И те, что он оставлял ей, тем самым показывая, что она принадлежит ему. И больше ничьей она никогда не станет. Будет с ним до самой смерти.       Однажды она позволила себе попытку задушить его. Ну, как попытку… Просто коснулась пальцами его шеи, пока он спал, хотя, тут все было очевидно. Дурочка, даже на убийство не способна. Ничтожество.       Он хотел, чтобы она смеялась только для него. Чтобы обнимала только его. Даже если это будет не по её воле. Главное, чтобы она была с ним. Чтобы он мог владеть ею. Он хотел, чтобы она растворилась в нем. Была его тенью, которой можно управлять. У которой можно не спрашивать мнения, и которая просто будет ходить за тобой по пятам. Пусть она будет ненавидеть его, но под его властью уже ничего не сделает. Попытается убить — он доведет её до полусмерти. Сбежит — вернет домой. Ей некуда деться.       Он голоден. Нуждается в невинной плоти и душе, которую можно было бы разом сожрать заживо. А потом ещё и ещё… И так пока не наскучит, что произошло бы явно не скоро.       А между тем Sonne стремительно гасло, но он даже не осознавал это, видя в ней лишь красивую куклу, которая без его разрешения и шага не сделает.       Теперь она полностью послушна ему. Больше не противится и не пугается, когда он берет её. Смущало лишь одно — она начала сама есть, словно стала приходить в себя. Вновь начала читать и рисовать, а сама даже захотела отдать ему одну из своих книжек, на что он лишь посмеялся и забавы ради взял. В один момент даже обняла его, что уже навевало смутные воспоминания о детстве, когда мама также обняла его, а потом ушла. А после и Риана также ушла.