Human flesh is not just for cannibals

— Вот этого при мне не надо. Вескер, уже единожды остановленный посреди коридора, казалось, остановился снова — настолько выразительно у него получалось держать паузу. И ведь понял же, дрянь, а все корчил из себя что-то оскорбленно-недоумевающее. — Выражайтесь конкретнее. Не вопрос, не просьба. Приказ. Ну надо же — приказ! Сергей серьезно сдвинул бесцветные брови, сам себе подыгрывая, чтобы не выдать внезапно взбесившегося восторга. — Эти ваши оче-симулякры. — И рогаткой пальцев ткнул в свою одноглазость, переводя самопалом в свои же два отражения напротив. — Хочу знать, что вы смотрите на меня, когда я к вам обращаюсь. — Если я не захочу на вас смотреть, то отсутствие очков мне никак не помешает, — с ядовитым холодком ответил Вескер, и что-то в его отравившемся тембре навело на мысль, будто он там под своими хиппи-лобовухами угрожающе щурился. Даже на душе потеплело как-то. Сергей развеселился. — Подрабатываете Медузой Горгоной? Или это у вас иконостроф? С диоптриями еще небось, ишь чего. — Может, мне приносить вам письменный отчет — сколько раз я посмотрел на вас в период каждого отдельно взятого межличностного контакта? — А давайте. Диаграмму. С отдельными секциями на каждый глаз: присутствующий и отсутствующий. А что, удобно! Рядом как будто бы скрипнуло: то ли чей-то стул лязгнул ножками по кафелю, то ли зубы Вескера не пощадили эмаль. Сергей все ждал простого человеческого «хули доебался?», но так, в уничижающей тишине, было даже вкуснее жрать его живьем. Таращились друг на друга еще несколько дискомфортных секунд, как будто в невербальном срезе тоже были какие-то свои метафизические претензии. Где-то сзади загипнотизированная лаборантка прищемила пальцы дверкой автоклава, отвлекая на себя внимание всех не к месту любопытных. И только тогда неугодные очки нарочито медлительно переехали с лица в карман халата. Сергей улыбнулся. Ну конечно. Голубые. С испепеляюще злыми булавками зрачков.

***

— Я тебе сейчас спираль ДНК размотаю и между ушей по параболе протяну. Может, тогда твоя тупая башка начнет обрабатывать сигналы чуть сложнее, чем превентивно насрать под себя, — Сергей говорил спокойно, но все равно умудрялся рявкать, наращивая на каждую «р» еще по две. Бедная лабораторная вошь впопыхах что-то переписывала, полностью укрытая гигантской тенью своего инквизитора. Вескер издалека уловил общее настроение — а начинать утро с сибирской язвы как-то не хотелось — засел у терминала и с понтом дела зарылся в пустые формуляры. Поздно. Всегда было поздно. Этот циклоп его не иначе как на нюх брал. И весь еще преображался так гаденько, по-цветочному, как будто был влюблен в него по уши. — А, товарищ Вескер! Ни на одном из языков еще не придумали достойного выражения, чтобы передать степень моей радости от наших с вами встреч! Как вы, дорогой? — Лучезарно скалясь во всю популяцию серебряных протезов, Сергей не глядя треснул доходягу тыльной стороной ладони. — А ну съебал отсюда к чертовой матери, давай-давай, джонни, в ритме вальса. Кхм... Вы, Альберт, уж простите, что я к вам так спонтанно. Организационные моменты, чистая формальность! Не по калибру был поклонничек. Любил, наверное... Да что он мог любить? Балерин с по-женски мужественными ступнями, кроваво-красным дулом рта и отпечатком героинового шика в комплекции? Мальчиков-гимназистов, экзальтически декламирующих Есенина на совдеповских съездах под эгидой укрепления национального духа? Одноклеточная дубина с таким же одноклеточным либидо. Альберт безжизненно смотрел, как Сергей одним глазом оскверняет его колени, чуть прикусывая ноготь большого пальца, чтобы сверх меры не зубоскалить. Хотя куда уж. Контролировать собственное выражение лица было не в пример сложнее. Даже авторучка казалась хорошей партией, чтобы поглубже всадить ее в бычью шею. Грязно, мерзко, просто отвратительно — порой Альберт мечтал снять с себя кожу. С мыслями получалось проще. Сергей, прижимающий его грудью к стене, нависающий над ним мясной глыбой или физически «приглашающий» его принять коленно-локтевую, воспринимался как инерционное ядро безликой, бестелесной энергии, куча импульсов, миллион тактильных раздражителей... но не как мужик, способный заставить Альберта крупно дрожать, сладко всхлипывать, терять опорно-двигательные функции и в конце концов унизительно кончать без рук.

***

Дрянь. Долговязая, ладно сложенная, ухоженная как баба и как баба же фригидная — дрянь. Сергей по несколько раз на день принимался мысленно раскладывать его на лабораторном столе, попортив все воображаемые мензурки с инкубаторами. Устраивал ему сексуально-пенетративную аутопсию. Долгий, убийственный взгляд с той стороны только подначивал, заставлял захлебнуться слюной. Злющая, неприступная дрянь... с этим своим протестом к галстукам... и белым горлом в прорези совершенно нефункционального воротника. Хорош, сука. До противного. В голове Сергей трахал его резко, рутинно, без любви. Почти наказующе — зачем-то срывая на нем что-то вроде злости, которой не испытывал, но хотел бы испытать прямо вот сейчас, с этой хрустальной фантазией на кончике ножа, пока выдуманный Вескер послушно принимал свою участь эквивалентом в толстый необрезанный хуй, тараном въезжающий в его растянутую идеальную задницу, а настоящий — неласково пялился в ответ, щелкая поршнем авторучки и сердито напрягая желваки. Мозг тут же услужливо обсосал еще один повод передернуть — как эта дрянь зыркнет, если выбить ей зубы и насадить ее беззубую янки-башку на ваньку-встаньку величиной с человеческое предплечье? Вескер смотрел на него преувеличенно долго и все мрачнее и мрачнее хмурил брови. Если до него что-то и доходило, то реакция была не просто говорящей — она орала в рупор у самого уха. Затем его брови расслабились. Верхняя губа на долю секунды брезгливо дернулась, разоблачая кромку ровных зубов. Вот и максимум смирения, какой мог продемонстрировать интеллигентнейший из семейства живодеровых. — Ладно. Обычно этого было достаточно, чтобы Сергей сорвался, прибил его к стенке и выебал из него всю душу. Но сегодня он даже не дернулся. Все еще заколоченная на все засовы дрянь без удивления (была у него такая привычка — демонстрировать признак без свойства) вскинула упокоившиеся было брови. Что поделать! Привык, ваше принцейшество, к сексуальной безработице — стой себе, сиди, лежи — дядя Сережа все сделает, причитающееся оформит, везде-везде обслужит.   — Давай сам. Ручками, радость моя, ручками. И Вескер, удивительно даже, без возражений забрался к нему на колени и сцапал за латунную бляху с по-армейски заточенным углом. Дрочил он из рук вон плохо, рвано, сухо и быстро, но что-то в этом все равно было такое будоражащее. Непривычно трепетное. Обычно Сергей не любил, когда он проявлял инициативу. В соответствии со своими выборочно-строгими принципами, он всегда платил за них обоих. Всегда вел. Всегда продавливал. Даже в постели, при попытках его оседлать только смахивал, как насекомое, грузно загребал под себя и гомерически ржал, мол, ага, щас прям, еще чего. Вескер, понятное дело, петушился поначалу, отстаивая чувство собственного достоинства, но после пары профилактических перепихонов в непредназначенных для этого местах, видимо, отыскал метастазы эго в другом месте, и тут Сергея посетило небывалое откровение — этот источник было невозможно исчерпать даже хищным джентльменством пополам с неприкрытым насилием. Лишить его самомнения неебических масштабов можно было только посмертно. И то — лишь в теории. Не ломался, зараза. Как титановый.

***

В отличие от, например, Биркина, Сергей не был так уж откровенно уродлив. Шавка шавкой, а явно из породистых: плечистая, мощная — и болевой там уже нихуя не порог, а минимально — забор. С колючей проволокой на пиках. Под напряжением. В архивах насчет него многое подтерли и, кажется, до сих пор продолжали подтирать. Но выжила пара пикантных подробностей среди сплошь конфиденциальной мозаики — моментами Альберт даже очаровывался и забывал, как алчно мечтал его пришить. Особенно, когда Сергей, кататонически натрахавшись, позволял ощупью читать географию своих бесчисленных шрамов. Толерантность к вирусам, кто бы мог подумать. Столько возможностей... Можно было, конечно, и убить — взять измором послушания, использовать эффект неожиданности — и ты, Брут — никому и в голову не придет, что зарезала его не эскортница-садомазохистка, а ведущий специалист самой известной фармацевтической компании в стране. Но Альберт никуда не торопился. Проверял границы дозволенного. Свои, чужие. Осязаемые, эфемерные. — Я представляю вас... на ковре из шкуры белого медведя в гостиной моей усадьбы на Арбате, — горячечно шептал ему Сергей, жадно лапая его за задницу в серверной и настойчиво расталкивая все норовящие снова зажаться колени. — На вас только капроновые чулки и ожерелье... Обсидиан, быть может... Или черный агат? Нет. Обсидиан. Вескер утомительно задрал подбородок, позволяя себя слюнявить. Гигантские пальцы дергали его за пуговицы,  хватали за шею, плечи, нижнюю челюсть, словно примеряясь, где сломать. Чуть раздражало. Чуть возбуждало. А в остальном — возьня возней. Может, еще повезет: свистнут из штаба — Сергей за нехваткой времени довольствовался тем, что трахал его между плотно стиснутых ляжек. Но там пока не рыпались, а загребущая ручища уже основательно так прописалась у Альберта между ног и уже во всю наглаживала его хорошо оформленную эрекцию. Блядство. Неприкрытое блядство. — Моя... вторая, кажется, жена любила импортные побрякушки... после развода у нее не было времени их забрать... — В ухо щекотно ткнулся студень языка. Альберт поморщился. — Думаю, этот ее диор вам был бы в самый раз. Вот здесь. Подушечка большого пальца неаккуратно смазала тонкую нижнюю губу, открывая стиснутые зубы, а затем попыталась пролезть между ними. Когда не получилось, Сергей легко хлопнул его по щеке, как нашкодившую собаку. Свободная рука плотно обжала напряженную шею. — Не заставляй меня... Видит бог, как сильно я хочу расквасить тебе физиономию... Но будут вопросы. Увы, ты нравишься не только мне. А уж я-то как хочу, — мстительно подумал Альберт. Вопросы? Несчастный случай. Полковник упал зрячим глазом на скальпель. Да, семнадцать раз, можете себе представить? Затем случайно отрезал свою огромную твердолобую башку и уронил ее в резервуар с акулами. Ужасная трагедия, немыслимая утрата, столько крови — рубашку теперь придется выкинуть. Ну и Сергея тоже. Утешившись фантазией, Альберт безотказно принял чужие пальцы. Самозабвенно прикрыл глаза, скользнул между мозолистых подушечек языком и обхватил изуродованные костяшки губами, пропуская до самого горла.

***

Сергей старательно делал вид, что утренняя рутина Вескера его не удивляет: все эти внезапные дорогущие масочки, пилочки, хуева туча лосьонов до бритья, во время бритья, после бритья, баночки-скляночки от, наверное, ранней среднеклассовости, спреи, флаконы, пузырьки, тюбики, гели, скрабы, бальзамы — настоящая пыточная для аллергика. Одними одеколонами можно было споить нехуйственный свдебный банкет или поминки. На кофейном столике лежали схемы с показателями, тонометр для измерения внутриглазного давления и пара пустых ампул, но Сергей решил, что непреднамеренного шпионажа на сегодня достаточно. Он никогда в жизни не видел столько бесполезной херни разом. А ведь у него, на секундочку, сменилось четыре жены. Дождаться Альберта (судя по хате — Бейтмана, а не Вескера) из ванны было чем-то сопоставимым Второму Пришествию, поэтому в один из особо паршивых дней Сергей  просто-напросто сломал дверную ручку. И с тех пор ломал ее каждый раз, если Альберт из вредности удосуживался ее починить. Сегодня вот не удосужился. Он уже битый час валялся в какой-то своей хитровыебанной ванне то ли на чистом глицерине, то ли на крови девственниц — пахло, впрочем, хвоей — и Сергей со скуки материализовался тут же, заняв черный эмалированный бортик. Вескер лежал, натянув на породистую рожу горячее мокрое полотенце, ни на что не реагировал и выглядел, в общем-то, весьма погребально. Только чуть поджал пальцы, когда Сергей выцепил из бульона его красивую, узловатую ступню, устроил у себя на коленях и начал лениво катать по ней каким-то лимфодренажным массажером, похожим то ли на космический корабль, то ли на вибратор.   — Я просил ко мне не врываться. — А вдруг ты тут ласты склеил. — И чем ты мне в таком случае поможешь? Оперативно прочитаешь панихиду? — У-у, злющий какой. Злющий, злющий... Не насытив голода, Сергей достал вторую ногу и вверх погладил, ероша мокрые бесцветные волоски. Наклонился. Галантно поцеловал бликующее колено, потом — чуть ниже, ниже и так до самой щиколотки. Подумал, прикинул. Дернуть бы его сейчас посильнее, чтоб спиной вниз съехал и с головой ушел под воду. А потом утопить. Сжать кулаком мягкий льняной блонд и держать под водой, пока гейзер пузырьков не превратится в неподвижную гладь. Тут Вескер стянул тряпку с лица и неожиданно улыбнулся. Едко, злобно, но именно так ему и шло, ящеру. Попробуй, — говорила эта улыбка, — я тебе шею вот этими же ногами и сверну. Сергей улыбнулся ему тоже. Вроде как даже виновато, если предположить, что в нем вообще имелось хоть что-то, умеющее генерировать вину. Вытащил его из ванны — раскрасневшегося, аж дымящегося жаром — обтер полотенцем, начиная с ног. Пришлось, конечно, встать на колени. Пусть будет благодарен — он ни перед кем еще так не становился. Уже в прорези шелкового халатика Сергей по очереди нашел губами оба соска. Заставил Вескера уронить низкий, вибрирующий стон, впиться ногтями в серебристо-седой скальп. Горячий, податливо-бархатный, невероятно чувствительный. И очень, очень вкусный. Пальцы в волосах на мгновение сжались с нечеловеческим усилием, а затем расслабились. На шелку вяло растекался красный пунктир. По дуге за каждую челюсть. По точке за каждый зуб.

***

Вескер собирался уходить. Гадюшник U.B.C.S. обмывал какой-то свой сомнительный повод в загородном клубе то ли местной секты мормонов, то ли местной секты свингеров. Всех, кто был повменяемее, уже растащило по домам и более-менее порядочным ячейкам общества. Сергей синячил. В ротонде с патетическим видом на ночной город. — Дуб — дерево. Роза — цветок. Воробей — птица. Россия — наше отечество. Смерть неизбежна. Ваше здоровье. — Было очевидно, что он в говно, но удивительное дело — язык у него не заплетался. Ни русский, ни английский. Зачем-то разбив едва початую бутылку о мраморную кариатиду, он стянул явно ему не принадлежавший клоунский галстук с башки и хлопнул стопку залпом. Честь криво-косо отдал, ни к кому толком не обращаясь. Брякнул что-то на русском, ласково-ласково, как женское имя. Сергей редко пользовался великим и могучим в его присутствии. Щадил эту малую ясность между ними. — Садитесь. Вескер почти кокетливо привалился плечом к колонне, наименее оскверненной чужим культурным алкоголизмом.  Он не был пьян. По крайней мере не в говно. Максимум — подшофе. — Всегда было интересно — на каком языке вы думаете? Сергей посмотрел на него тяжело и сложно. Должно быть, испытывал трудности с тем, чтобы рассчитать разделяющее их расстояние — монокулярное зрение не справлялось с кондицией. Так бы уже давно полез. — А я не думаю. Я делаю. Садитесь, говорю. Пор фавор. Битте. — И все же? — И все же сядьте. Пьете? Не пьете? Ничего, сегодня можно — нужно! Садитесь, садитесь. — Сергей, я не... — Сядь, — рявкнул Сергей, который, вообще-то, не имел привычки на него рявкать. И права не имел. И много всего такого не имел тоже, кроме, разве что, тела — о, тело он имел с завидной регулярностью. Но тело души не завещало. Видимо, он «в говно» понимал это ничуть не хуже Альберта «подшофе», потому что тон его как-то сразу смягчился, точно кошачья лапка, прячущая когти. — Я ж тебе не чачу чистоганом предлагаю. Можешь хоть ебучий пуэр заварить или что ты там глушишь — кровь? скипидар? Вескер усмехнулся. Потом прыснул со смеху — непривычный для него звук, не родной.  В кармане у него пряталась скляночка забракованного Аннет пестицида, которым они случайно выкосили две трети экологов в Портленде, прежде чем дельце спихнули, замяли и похоронили. — То же, что и вы, полковник. — Поднял руки, мол, сдается. Сел. И в улыбке уже козырнул зубами. Знал ведь, как Сергея тащит по его зубам. Возможностей было неприлично много. Альберт не воспользовался ни одной из них.

***

При попытках U.B.C.S. шмонать Биркина Вескер делался особенно неприветливым. Сергей чуть бесился, но только от самого факта — и чем ему эта депрессивная спирохета приглянулась? Он был не из ревнивых. Пусть хоть всем свастиково-зонтичным филиалом друг другу  передрочат, но что-то у этих двоих там творилось мутное, свое, между нами, девочками. Спенсера это явно бепокоило. Давненько уже. Без прямых распоряжений сверху Сергей держал дистанцию и в чужой монастырь со своим уставом не лез. Попросят — другое дело. Полезет, еще как полезет. И не без удовольствия сожрет малыша Вилли с потрохами. Мысль показалась особенно привлекательной, пока он во всю долбил уже порядочно умотавшегося Вескера, придавив его за холку к койке. Не из ревности. Ни в коем случае. Альберт был без малого неотразим. Для Сергея с его комплекцией колосса не существовало высоких людей, но Вескер был к этому определению ближе всех. Крепкий, приятно зрелый, стройный. При мясе везде, где нужно — жопа скандинавского бога, по-военному грациозные ножки, да и сам весь из себя прехорошенький о трех ипостасях: ангел в жюри Страшного Суда, гестаповская гордость и триумф генной инженерии. Хотелось его такого прекрасного взять да задушить, еще раз мертвым выебать и посмертно выебанного растащить на филе и ребрышки. Никаких сил терпеть не напасешься. Глаза так красиво прикрывал, дышал с присвистом, шипел и тихо скрежетал зубами, мучительно себя зачем-то сдерживая. Может, лет пятнадцать вернуть, и был бы даже смазливым, нашел бы себе папика — Лучано Висконти отечественного образца. Того гляди и не пришлось бы ебаться с КГБшниками, но увы и ах, и ох, и эх. Очень уж вы нравитесь аппарату, товарищ Вескер — как вас там по батьке — Амбреллович? Свободной рукой Сергей крепко держал его под животом, чтобы у него не разъезжались колени. Рельефный пресс в ладони приятно напрягался, когда член внутри задевал там, где нужно было задеть, и Вескер страдальчески сдвигал брови, комкал простыни, беззвучно открывал рот в беззвучных же стонах. Одно досадно: скованный он был какой-то. Искусственно деревянный, как нарочно. И имелась у него еще забавная привычка — кончая, делать такое лицо, будто ему отдавили ногу, или вдруг стрельнул тройничный нерв, но Сергей все никак не успевал насладиться зрелищем — уж очень Альберт в такие моменты хорошо вокруг него сжимался. А если совсем добросовестно его обработать, то мог еще выругаться как-нибудь сексуально, с чем-то рычащим в эротической фонеме. Рядом с желанием выпотрошить его от паха до яремной впадины трогательно терлось — придумать бы для него что-то до непристойного ласковое, как у нормальных водится — зая там, лярва белобрысая. Убью, умру. Любовь моя.   Даже не отдышавшись, Альберт сразу же перекинул через него ногу с уже оформленными бланшами синяков-отпечатков  и принялся за свои привычные заскоки мясника-браконьера: разглаживал келоидные рубцы, щупал шов пустой могилы давно почившей селезенки, что-то будто бы искал среди колышков зубчатых мышц. Сергей по привычке следил за ним, но с оргазма совсем лениво, обезврежено даже. Только огромной лапой бессмысленно мял его тренированное бедро, наощупь собирая следы человеческих зубов по пути к заднице. — Что ты там?.. Если хочешь на органы продать, то косяк. Уже порченое. Альберт поднял на него свои чистые, прозрачные глазища. Можно было бы даже придумать, будто растерянные, но нет — все такие же мертвые, ничем не интересующиеся.  На периферии сознания захотелось лизнуть в каждый. Поддеть языком. Попробовать раскусить. Синхронно с мыслями, не говоря ни слова, Альберт сверху на него завалился, все еще жаркий, мокрый и скользкий, и без спроса полез пальцами к пустому глазу. Стервятник. Дать бы ему в лоб хорошенько. Настроение было шальное, поэтому Сергей, так и быть, не стал ломать ему запястье. Только укусил игриво, чуть не оттяпав две фаланги. Вескер аж вдохом подавился, но нет, не отвалил. Дал взяткой с ним, обычно не сосущимся, пососаться — отвечал даже вполне себе технично, аж в яйцах снова зазвенело от такого энтузиазма. Черт с ним, еще разок трахнутся — и пусть хоть выковыривает. Однако Вескер уже нацелился. Пальцами контур глазницы нашел, залез в яму пустой орбиты. А потом попытался отодрать нижнее веко от верхнего. Сергей скривился. Вяло отвел слепую зону в нутро подушки. И зрячий скосил на этого карманного Менгеле, чтоб его. — Не откроется. Давно уже. — Осколок? — Нет. Ножницы. Маникюрные. В косметической собственности некой Варвары Михайловны Штерн (Варюши — для тех, кто в целости и сохранности пересечет аванпост ее пуританского воспитания с золотой медалью олимпийской фехтовальщицы). Может, до сих пор ими когти подрезает, где-нибудь в Варшаве или Праге. Кстати, блондинка. — Вот это — осколок, — хохотнул Сергей и задрал голову, чтобы разоблачить неудачную схему декапитации. Вескер сверху (как же хорошо он выглядел сверху, боже милосердный) подозрительно замер, а затем еще подозрительнее  возбудился. Сердце до сих пор хуярило как ненормальное, но рядом с ним Сергей даже в слове «сердцебиение» сейчас мог бы увидеть лишь вдохновляющее «еби» по центру. И смех, и грех — ну что за больная тварь... Дайте две.