Цветы на коже, пепел в волосах

Когда Чонгук увидел его в первый раз, сердце в груди не забилось быстрее, не запорхали влюблённо метафорические бабочки в животе, пульс не зачастил, дыхание не сбилось, но момент какого-то ступора на секунду-другую лишил его способности нормально двигаться и функционировать.  Операционный зал колл-центра представлял собой огромное помещение; нагретый от горячих радиаторов воздух стоял здесь сухой, просторное открытое пространство было поделено на рабочие зоны, изолированные невысокими перегородками, а широкие окна — сразу четыре, во всю внешнюю стену — свободно пропускали солнечные лучи, и те, не встречая препятствий, вольготно стелились по полу где-то ровными, а где-то изломанными штрихами.  Один из таких лучей, ярких, но по-зимнему холодных, преодолев расстояние от окна до первого в третьем ряду стола, проскользил по изящному изгибу плеча сидевшего за ним парня, переметнулся ему на шею и затерялся на макушке в волосах.  Это был тот самый момент — импульс, если хотите, вспышка, — который выжег у Чонгука под веками картинку, отпечатавшуюся где-то глубоко, не иначе как под рёбрами, навсегда. Сколько бы он потом ни силился вспомнить свои первые впечатления, именно эта секунда всплывала на поверхность из недр памяти.  Слепящий блик, гладкость шёлка и серебро волос.  Уже потом, гораздо, гораздо позже, пропуская сквозь пальцы непослушные тонкие прядки, одуревший от позволения дотрагиваться, касаться в любой момент, когда вздумается, Чонгук поймёт, что впечатление было ошибочным, что сожжённые многократным окрашиванием локоны на ощупь были никакой не шёлк, а шуршащая солома, но пока он этого ещё не знал. Иррациональное, ничем не подкреплённое желание прикасаться затопило его изнутри, да так, что зачесались подрагивающие кончики пальцев.  Сверкающее серебро на солнце. Холодный пепел в спутанных волосах.  Пепел, который хотелось собрать в горсть ладонями, чтобы ощутить всеми клетками кожи его шальную, пьянящую горечь. 

***

Кружка была пузатая, белая, с надписью «Я много работаю, чтобы у моего кота была лучшая жизнь» — и грязная. Не просто грязная, а грязная, помноженное на два, или три, или десять — смотря сколько раз бывший владелец наливал в неё похожий на разведённую в воде глину кофе, не утруждая себя помыть её после использования. На поверхности стола крошек не обнаружилось (спасибо и на том), зато в верхнем выдвижном ящике нашлись липкие от подтаявшего шоколада обёртки из-под конфет, пустые пачки из-под чипсов, упаковка с оставленными внутри тремя вишнёвыми леденцами — не иначе как приветственный презент для Чонгука — и что-то неопознанное, круглой формы, обсыпанное плесенью и намертво прилипшее к покрытой лаком поверхности. Чонгук не ругался матом, когда соскребал этот — засохший кекс? печенье? пряник? — канцелярским ножом, но остро сожалел, что не додумался прихватить с собой набор полиэтиленовых перчаток. И дезинфицирующее средство заодно.  — Cacator.  Грешным делом Чонгук решил, что у него начались слуховые галлюцинации: первый день на рабочем месте, яркие впечатления, перевозбуждение — вот нервы и не выдержали, с кем не бывает. Но нет, холодные карие глаза — почти матовые, без привычного влажного блеска — смотрели в упор на него.  — Что, прости?  — Засранец, говорю. Мой прежний коллега, — пояснил парень (тот самый парень — пепельные волосы, первый столик в третьем ряду), прежде чем Чонгук успел испугаться, что неблаговидное «засранец» предназначалось ему. — Причём в прямом и в переносном смысле. Тот ещё урод. Так ещё и свинья вдобавок. Хорошо, что он свалил.  Чонгук на всякий случай согласно покивал. Он не был знаком со своим предшественником, но имел веские причины (в виде грязной кружки на столе и мусора внутри стола) полагать, что характеристика в виде краткого, но ёмкого «урод и свинья» была строгой, но вполне справедливой. Заодно он сделал мысленную пометку в случае увольнения вылизать за собой всё пространство в радиусе нескольких метров, дабы не прослыть таким же «cacator’ом» перед каким-нибудь новичком, который в будущем придёт занять его место.  — Я Ким Тэхён, — протянул ему для знакомства руку его коллега и одновременно сосед по рабочему месту справа.  — Чонгук, — пожимая ладонь, он машинально отметил красивые пальцы, длинные и тонкие, с аккуратными ухоженными ногтями. Тут же поправил себя: — Чон Чонгук.  А это была вторая вспышка — импульс, пробежавший по его нервам, словно ток по проводам. Его новый знакомый — «Тэхён, его зовут Тэхён» — рассмеялся, заразительно и легко, как будто услышал анекдот или очень забавную шутку. Голову он слегка откинул назад, волосы качнулись, повторяя движение, и луч солнца вновь поймал в свои сети расплавленное серебро.   — Будем знакомы, Бонд. Джеймс Бонд.  Он ещё посмеивался, совсем не обидно, но Чонгуку всё равно захотелось ткнуться лбом в стену за то, что выставил себя таким дурачком. Пока ещё неоднозначное с точки зрения логики, но довольно очевидное, внутри него зрело желание казаться крутым, но никак не неловким.  В последующие дни и недели он постепенно узнавал о Ким Тэхёне всё новые и новые подробности и факты. Факт номер один, довольно общеизвестный и потому уже никого не шокирующий, кроме таких вот вылупившихся из яйца новичков, состоял в том, что Тэхён очень любил обогащать свою речь странными словечками. Они вылетали из его рта неконтролируемо и абсолютно рандомно: слово здесь, слово там, а иногда целое предложение, казавшееся неподготовленному слушателю ничем иным, как песнопением шаманов Перу, при помощи которых те общались с духами. (Не то чтобы Чонгук что-то смыслил в песнопениях, не говоря уже о шаманах Перу).  «Доброе утро, Чонгук. Quomodo vales?» «Me hercule! Чонгук, подай мне, пожалуйста, степлер» «Citius, Citius, Чонгук, мы опаздываем!» «De qustibus et coloribus non est disputantum, Чонгук» Иногда Чонгуку казалось, что он даже во сне, как бегущую строку из выпуска новостей, видит перед глазами всплывающие фразы — то ли на арабском, то ли на фарси, то ли вообще древние письмена шумеров. На утро он обычно не мог с уверенностью сказать, что именно ему снилось, но почему-то на ум приходили Александр Македонский (не стоило, наверное, второй раз за неделю пересматривать фильм Оливера Стоуна), древние греки и Троянский конь.  — Не обращай внимания, — посоветовал ему Чимин, ещё один его коллега: невысокий, но острый на язык омега, которого, по всей видимости (он ещё не до конца разобрался в хитросплетениях трудовых отношений на новом рабочем месте), слегка побаивался весь остальной коллектив. — Уже никто не обращает. Он просто помешан на своей латыни.  Латынь, значит, хах. Ну надо же.  А Чонгук ещё считал, что это его сосед с верхнего этажа, любитель включать порно на полную громкость и смотреть его на балконе, странный.  Он не знал, насколько очевидным для остальных был второй факт, но для Чонгука он стал таковым едва ли не со второй минуты знакомства, лишь стоило незаметно — почти что исподтишка — раздуть ноздри, втягивая носом воздух: от Тэхёна не пахло. Никак. Ну, то есть, почти никак. Очевидным был исходивший от его волос аромат какого-то травяного шампуня или освежающий запах кондиционера для белья, но вот родного, естественного запаха, который помог бы идентифицировать Тэхёна как альфу или омегу… его не было. Чонгук мог сказать это наверняка, потому что принюхивался старательно первые несколько дней, гадая, кого же всё-таки видит перед собой. Омегу? Тело было стройным и гибким, по-королевски ровная осанка выгодно подчёркивала изящный изгиб спины. Альфу? Тэхён был высоким, за словом в карман не лез, а уж его умение заткнуть за пояс любого едва ли выдавало в нём представителя слабого пола. Хорошо, пусть так, но от него не пахло ни древесиной, ни мускусом, ни дорогой кожей — или какой там ещё стандартный набор у альф? Наверное, можно было бы списать всё на блокаторы — и Чонгук действительно какое-то время грешил на них — но их принимали максимум неделю, в течку или гон; никто в здравом уме не стал бы закидываться таблетками на постоянной основе, разве что только самоубийца: ни для кого не секрет, что бесконтрольный приём подавителей медленно убивал организм.  Имелся ещё третий вариант. Бет в его близком окружении не было, так что в этом вопросе приходилось полагаться исключительно на информацию, добытую из интернета, которая гласила, что запах у бет имелся, но слабовыраженный, приглушённый, не связанный с физиологическим циклом. Могло быть так, что запах вообще отсутствовал? Чонгук не знал. Отчего-то этот вариант — вариант, что Тэхён (красивый, дико красивый Тэхён) окажется бетой — вызывал внутреннее отторжение, но причину Чонгук пока не был готов озвучить, пусть даже себе самому. Время от времени — в период коротких пауз между обработкой входящих звонков, в общей зоне для отдыха или в конце смены — Чонгук поглядывал на Тэхёна, вернее, не на него всего целиком, а на одну конкретную часть его тела, на которой могла скрываться — а могла и не скрываться — метка. Эта часть тела, именуемая шеей, всегда, в любое время суток, была плотно обтянута тканью самых разных оттенков: ярко-розовой (Чонгук бы сказал «вырвиглазной») водолазкой, туго затянутой шнурком у самого ворота сиреневой толстовкой, мягким даже на вид кремовым джемпером в сочетании с дважды обмотанным вокруг горла — оливковым? мятным? пастельно-зелёным? — платком.  Так что на этом фронте тоже был полный облом. Заметь он на открытом участке кожи, в том месте, где плавный изгиб плеча переходил в длинную шею, метку — и это бы объяснило всё. С другой стороны, не окажись там метки, это бы не объяснило ровным счётом ничего. Кроме разве что того, что Тэхён был свободен.  Время от времени Чонгук развлекал себя тем, что гадал, какой из себя могла быть та метка, которая всегда в первые часы после укуса распускалась на теле омеги ещё пока слабым, но с каждым днём проступающим всё ярче и ярче под кожей цветком. Тэхёну, на его взгляд, подошло бы что-нибудь необузданное и дикое, свободолюбивое, дающееся в руки лишь тому, кто этого достоин. Что бы это могло быть? Полевые цветы? Луговой клевер, который пышет травянисто-медовым ароматом на сумеречных полях? Цветущий ирис, чей душистый запах разносит по бескрайней равнине ветер? Или неприхотливые, воздушные незабудки, своим живым очарованием затрагивающие тонкие струны даже самой чёрствой души? Чонгук не был сведущ во флористике, но другие варианты, стереотипно-классические, вроде розы или тюльпана, казались ему слишком банальными.  Он догадывался, что, скорее всего, никакой метки, окажись даже Тэхён омегой, в помине и не было. Точно так же, как не чувствовал его естественных феромонов, Чонгук не ощущал на нём отпечатка чужого альфы, а при наличии метки это было бы попросту невозможно: после укуса запахи смешивались, что за версту выдавало в омеге помеченного.  От Джина, например, подавляюще пахло сильным альфой, словно чётких линий с кричаще яркими желтоватыми лепестками на его шее — то ли примулы, то ли нарцисса — было недостаточно. Благоухал тот столь впечатляюще, что вторгаться в личное пространство занятого омеги, чтобы рассмотреть метку получше, Чонгук не решался — собственная шкура ещё была ему дорога.  А вот от Чимина вполне очевидно пахло сиренью, но как-то спокойно, даже сдержанно, и ни в коем случае не завлекающе. Это был его естественный запах, без тяжёлых, подавляющих примесей, потому что метки на его шее пока ещё не было. Однако ключевым здесь являлось «пока ещё», поскольку несколько раз после смены Чонгук наблюдал, как его коллега-омега спешно сбегает по ступенькам прямо в объятия поджидающего у распахнутой двери чёрной Ауди альфы — невысокого, не особо крупного, но глядящего на Чонгука (и на всех остальных, оказавшихся возле Чимина в радиусе десяти километров) таким первобытно-звериным взглядом, что это начисто отбивало все возможные сомнения в статусе омеги. Если метка ещё не красовалась у того на шее, то в скором времени непременно будет.  Оба они — и окольцованный Джин, и пока ещё свободный Чимин — располагались на рабочих местах операторов службы поддержки в соседнем четвёртом ряду, ровнёхонько у Чонгука за спиной (из-за чего нередко во время обработки звонка или сообщения в чате ему прилетали чувствительные тычки куда-то в район лопаток от, как он подозревал, скучающего Чимина), были, судя по всему, не просто коллегами, а лучшими друзьями Тэхёна, и как-то так вышло, что Чонгук сразу вписался в их небольшую, но сплочённую команду. Чёрт знает по какой причине, но они его приняли, можно сказать, приютили у себя под крылом — огромным таким, надёжным крылом, одним на четверых.  Они же и помогли приподнять завесу тайны и решить, наконец, загадку, терзающую его с самого первого рабочего дня своей неразрешимостью.  Как-то раз, примерно в районе полудня, все трое, о чём-то пошептавшись у него за спиной, направились в сторону неприметной двери в конце зала, где располагалась небольшая по площади, но довольно уютная зона для отдыха, куда обычно, по устоявшейся за последние несколько месяцев традиции, они уходили на технологический перерыв вчетвером — отлить, перекурить или просто потрепаться ни о чём. Но тогда всё вышло иначе.  — Извини, Чонгук, — Чимин вскинул ладонь аккурат в ту секунду, когда он уже приготовился поднять свою затёкшую задницу из-за стола. — В этот раз альфам с нами нельзя. Чисто омежьи дела, не обижайся. — И заговорщически подмигнул, словно Чонгук мог обидеться, что его не зовут обсудить рецепт мармеладных блинчиков или посоветоваться, какую кофточку лучше надеть на предстоящее воскресное свидание.  Омега, значит.  Чонгук не знал, что он должен чувствовать по этому поводу. Пока он чувствовал только, что конкретно попал: об этом ему говорили смеющиеся карие глаза с вызывающе длинными ресницами и тонкие пальчики, взметнувшиеся в воздухе и махнувшие ему — кокетливо! он мог в этом поклясться! — на прощание.  Если говорить о факте под номером три, то тот был совсем незначительным — всего-навсего крошечная деталь — и едва ли мог показаться кому-то интересным. Кроме, конечно, Чонгука. Заключался этот факт в том, что Ким Тэхён был зависим — другого слова и не подберёшь — от сигарет, которых он выкуривал за день… три? пять? десять? пачку? две пачки? Трудно было сказать. Сам Чонгук никогда не курил (от чего часто его поднимали на смех знакомые альфы — товарищи по университету) и долгое время считал, что ненавидит даже сам прогорклый,  въедающийся во все поверхности запах. Разумеется, ровно до того момента, пока не встретил этого странного во всех смыслах омегу, обладателя самого заразительного на свете смеха, любителя латыни, шоколада с острым перцем чили и чёрного горького кофе без сахара. Каждый раз, отправляясь с их маленькой делегацией в составе четырёх человек на заслуженный перерыв, Чонгук проходил через несколько кругов ада сразу. Пока Джин с Чимином, споря, делали ставки, кто станет следующей жертвой старшего оператора Нама — полноватого беты лет пятидесяти, который за малейший просчёт в качестве наказания заставлял вызубрить наизусть все до единого скрипты и речевые модули, пока те не станут являться провинившемуся во снах, — так вот, пока они спорили, Чонгук был занят тем, что глазел на руки Тэхёна, который в этот момент прислушивался к разговору заинтересованно, хотя сам в беседу и не вступал. Вместо этого он, удобно подперев задницей подоконник, втягивал в лёгкие горький дым и красиво, словно актёр на постере к какому-нибудь кинофильму, выдыхал обратно, слегка задирая подбородок и позволяя умело закрученным кольцам рассеиваться под потолком. А Чонгук, внутри обмирая от страха, что его поймают с поличным, смотрел, как сжимают сигарету тонкие длинные пальцы, как плавно скользит вверх рука, как обхватывают фильтр аппетитные красные губы, которые наверняка точно так же соблазнительно могли бы обхватывать… «Стоп, — приказывал себе Чонгук. — Нет, нельзя, не сейчас. Нужно дотерпеть до дома. До кровати. До одеяла».  Он смотрел и смотрел, пока не дотлела до фильтра сигарета, и думал о том, что нет, его сосед с верхнего этажа не знает толк в порно. Никакой даже самый откровенный хентай никогда не сравнится с тем, что творилось в этой маленькой душной комнатке прямо перед несчастными глазами очевидно в чём-то согрешившего в прошлой жизни Чонгука.  На все вопросы о том, почему у него так вспотел лоб и красными пятнами горят щёки, он только лениво отмахивался, заливая в себя стакан за стаканом прохладную воду из кулера и, кажется, постепенно свыкаясь с мыслью о том, что положение его катастрофически… нет, даже трагически — безнадёжно.

***

Да, Ким Тэхён был странным во всех отношениях, это точно. Странным не в смысле тем чудаком, который предпочитает  ванильное мороженое в прикуску с солёными огурцами, а странным в смысле заставляющим сомневаться в своей собственной адекватности. Задаваться вопросом: «ненормальный он или всё-таки я?» Стоило Чонгуку свыкнуться с его привычкой хаотично вставлять в свою речь словечки на мёртвом языке древних римлян, как вскоре начала вырисовываться ещё одна странность. А именно: привычка бросаться рандомными, совершенно не связанными между собой фактами.  Как-то раз в обед, стоя спиной к двери, ведущей на их импровизированную кухню-столовую-комнату-отдыха (нужное подчеркнуть), он заливал кипятком упаковку рамёна, и пока тот настаивался, от нечего делать разглядывал растущий на подоконнике кактус — зелёный и покрытый колючками, как и все его собратья, тот сидел в своём пластиковом горшочке, склонив набок круглую голову, из-за чего казался ужасно печальным и одиноким.  — Hydnora africana, — раздалось позади (а такое ощущение, что взорвалось где-то прямо над ухом) в тот момент, когда Чонгук, возвышаясь над подоконником, размышлял, нормально ли это, что земля в горшке совсем потрескалась, или её просто давно никто не увлажнял. Он не был кактусоведом, но вроде бы эти представители семейства кактусовых водились во всяких засушливых пустынях и на малоплодородных южных плоскогорьях…  Чонгук вздрогнул, сразу теряя к кактусу интерес, резко обернулся на голос, задевая в процессе заваривающуюся под крышкой лапшу и едва не переворачивая на себя подсоленный и поперчённый кипяток. Переспросил слегка ошалело: — Чего?   Тэхён улыбнулся и, не отводя от него глаз, вежливо повторил: — Hydnora africana. Растение такое. Произрастает в Южной Африке. Цветок испускает запах фекалий, чтобы привлечь навозных жуков-опылителей. Местные жители используют мякоть цветка для приготовления блюд, а на Мадагаскаре цветок гидноры африканской даже считается деликатесом.  Чонгук, испытывая облегчение от того, что пока ещё не приступил к обеду, сдерживался изо всех сил, чтобы держать рот закрытым и не дать оттуда просочиться каким-нибудь звукам — например, звуку исторгаемого из желудка завтрака.  Стоящий напротив Тэхён — умиротворённый, невозмутимый Тэхён — заглядывал ему в лицо с таким выражением, с такой надеждой во взгляде, словно очень ждал от него ответа.  Чонгук отвернулся, открыл крышку, уворачиваясь от хлынувшего в лицо пара, помешал лапшу палочками, выигрывая себе время. Что можно ответить собеседнику, который только что поведал тебе занимательную историю о том, как кучка туземцев употребляет в пищу какой-то провонявший фекалиями цветок?  Тактично промолчать?  Признаться, что тебя сейчас стошнит?  Покрутить пальцем у виска?  Всё не то.  — Спасибо, Тэхён, — решился Чонгук, понимая, что оттягивать дальше смысла нет. — Мне как раз было любопытно, какой запах издаёт гандора африканская.  — Гиднора, — поправил его тот, нисколечко, судя по тону, не обидевшись, скорее, наоборот. — И не за что. Обращайся.  И подмигнув Чонгуку, ушёл так же внезапно, как появился, оставляя того наедине с разбухшей лапшой, переставшей казаться столь же аппетитной, как всего какие-то две минуты назад.  В другой раз, когда Чонгук сидел в туалете — живот прихватило прямо во время созвона с клиентом, знал ведь, что не стоило вечером есть несвежий даже на вид кимбап, — за дверью раздался подозрительный шум… а через секунду до боли знакомый голос спросил: — Чонгук, а ты знал, что европейцы, впервые увидев жирафа, назвали его «верблюдопардом», потому что посчитали, что это гибрид верблюда и леопарда?  — …… — Тогда никто не знал, что это за зверь такой. Жирафов, как диковину, привозили в Европу в качестве подарков. Например, в 1486 году мамлюкский египетский султан Кайт-бей  подарил правителю Флоренции Лоренцо Медичи такого жирафа в знак установления дружественных отношений между Флоренцией и Египтом…  — …… — Чонгук? — Да? — У тебя всё нормально?  Господи, за что мне всё это, подумал тот.  — Да, в полном. Спасибо, что спросил, Тэхён.  — Ага. Ну… возвращайся скорее.  — Я постараюсь.  Когда лёгкие шаги стали удаляться в противоположную от двери туалета сторону, Чонгук смог с облегчением выдохнуть и наконец продолжить заниматься своими делами.  Уже после, тщательно вымыв руки и вытерев их досуха о бумажное полотенце, он заглянул в висевшее над раковиной зеркало, оценивая свой вид: глаза какие-то безумные, как у приговорённого перед виселицей, взгляд бегающий, рот с подрагивающими уголками губ приоткрыт…  Ким Тэхён, этот неординарный омега с отсутствующим запахом и выразительным взглядом, способным проникать так глубоко, что, казалось, при желании мог бы вытянуть всю душу наружу, сводил Чонгука с ума. Во всех смыслах этого избитого выражения. 

***

Был ещё один факт, который Чонгуку не хотелось бы включать в список ни под номером четыре, ни под номером пять — да вообще ни под каким. Он бы предпочёл, чтобы этого факта просто не существовало.  В тот день, когда он вошёл в комнату отдыха, Тэхён, повёрнутый к двери спиной, в гордом одиночестве — в конце концов, самый разгар смены — водил ложкой по часовой стрелке, размешивая в кружке с чёрным кофе нечто, известное только ему, ведь, как несложно было догадаться, сахара в нём не было ни на грамм. Чонгук хотел было на этот счёт пошутить (далеко не оригинально и уже не в первый раз), но взгляд против воли зацепился за закатанные к самым локтям рукава водолазки, и шутка так и замерла на губах. Закатанный рукав открывал вид на голую кожу острых запястий и дальше — предплечий, на которых с внешней стороны (а может, и с внутренней, угол обзора мешал разглядеть) отпечатались хаотичной россыпью округлые шрамы: идеально ровные, уже почти выцветшие и совсем крошечные, внешне подозрительно похожие на ожоги от сигареты. Слишком чёткие и объёмные для того, чтобы можно было подумать, будто оставлены они были случайно. А вот представить, как кто-то специально прижимает тлеющий фильтр к открытому участку кожи, было очень даже легко…  Чонгук почувствовал, как его затошнило, и в тот же миг, каким-то внутренним чутьём ощутив его присутствие, Тэхён повернулся, и их взгляды пересеклись.  В этот момент во всём здании, наверное, остались только они одни. По крайней мере, так представлялось первые секунды три. А потом время переключилось с кнопки паузы на плей, и сразу несколько событий произошли одновременно: Тэхён отвернулся, разрывая зрительный контакт, поправил быстрым дёрганым движением рукава водолазки, натягивая их с такой силой на пальцы, что затрещала ткань, и, не сказав больше ни слова, стремительной тенью метнулся к двери, словно выбравшийся из капкана и почуявший запах свободы зверь. О его недавнем присутствии напоминала только остывающая кружка с чёрным как смоль кофе да горький дым его любимых сигарет.  За ним Чонгук не пошёл, оставшись стоять как стоял — охреневший и мало что соображающий. В голову лезли только две мысли, два возможных варианта: Тэхён это сделал с собой или это сделал с ним кто-то другой. В первый вариант не хотелось верить. Во второй, собственно, тоже, но что ещё оставалось? Из двух зол…  А ведь он как раз набирался смелости, примеривался, как подступиться, как пригласить на свидание. Но попытка обернулась полным провалом, хотя и попыткой это было назвать нельзя: он даже сказать ничего не успел. Отчего-то теперь казалось, что Тэхён непременно откажет, что вообще его, Чон Чонгука, возненавидит — за то, что увидел.  За то, что теперь он знает.  А встревоженной птицей в голове продолжала биться настырная мысль: «Если под длинными рукавами рубашек он прячет шрамы, то что он скрывает под шёлковыми платками, которые непроницаемым плотным кольцом обхватывают нежную кожу горла?» Как Чонгук и боялся, в последовавшие за этим событием несколько дней Тэхён действительно держался с ним отстранённо: скупо улыбался, мало говорил, ограничивался коротким «да» или «нет». И всё время суетливым и резким движением, в котором, кажется, не отдавал себе отчёта и сам, натягивал на самые пальцы рукава и без того длинноватой, серой, как погода за окном, толстовки.  Чонгук старался — правда, старался — дать ему необходимое пространство и время: не заговаривал первым, не вглядывался излишне пристально, обходил по касательной, чтобы лишний раз не задеть. Только лишь изредка, невзначай, как будто случайно, прикасался ладонью к плечу («пожалуйста, я прошу тебя, разреши, пожалуйста, только не бойся меня») и тут же отдёргивал руку, не давая продлиться прикосновению и секунды.  Давая привыкнуть.  В эти ужасно длинные, наполненные неуютной тишиной дни, он почти не слышал ставшее уже по-родному привычным «Quomodo vales, Чонгук?», поэтому когда  ранним утром, неделю спустя, протиснувшись к нему в уже почти захлопнувшиеся двери лифта и подтянув сползшую с плеча лямку расшитого голубыми пайетками рюкзака, Тэхён, улыбнувшись, сказал: «Ave, Чонгук!» — у него от облегчения спёрло дыхание и даже, кажется, мозг перестал обрабатывать поступающие сигналы. По лицу растеклась самая дебильнейшая из всех возможных улыбок.  Как он, оказывается, соскучился. По его дурацкой латыни, кричаще ярким шмоткам, по наглой улыбке и прищуренному хитрому взгляду, невзначай кинутому из-под чёрных ресниц. По этому мягкому, сладко-протяжному, произнесённому не иначе как с придыханием: «Ave, Чонгук…» Днём всё продолжило происходить по запрограммированному сценарию, словно всё произошедшее ранее было всего-навсего фата-морганой, обманчивым миражом, и он никогда не заходил в ту комнату и никогда не видел того, чего ему не следовало видеть. Утренняя планёрка, обработка входящих звонков, оформление заявок, технический перерыв, обработка обращений в мессенджерах, финализация пометок в системе… Тэхён смеялся, Тэхён улыбался, Тэхён рассказывал о парне по имени Генри Спенсер и его девушке Мэри, которая родила от него ребёнка-уродца — похожего на закутанного в бинты забальзамированного зародыша. А Чонгук крутился как белка в колесе, что было ему только на руку: времени на лишние мысли и моральные терзания не оставалось. До самого вечера.  А когда вечер наступил, они снова оказались в лифте, снова только вдвоём, и пока панорамная кабина из закалённого стекла медленно и плавно спускала их на первый этаж, Чонгук лихорадочно подыскивал слова, чтобы пригласить Тэхёна на свидание, услышать ответ и поставить наконец точку, пока непонятно только, какую.  десятый этаж девятый восьмой… — Пойдёшь со мной на свидание? — Хочешь сходить в кино?  Из прозвучавшей одновременно фразы Чонгук уловил только «в кино». Тэхён, очевидно, уловил «на свидание».  Оба застыли. Лифт продолжал спускаться.  — В кино? — переспросил Чонгук, чувствуя себя невероятно глупо. Примерно как в средней школе, когда, краснея и заикаясь, спрашивал у самого красивого омеги в классе, не хочет ли тот составить ему компанию на предстоящем выпускном балу.  — Да. — На него Тэхён не смотрел. Взгляд его был направлен прямо перед собой, и если бы только дверь лифта была металлической, они бы наверняка видели лица друг друга в её отражении. Повезло, что она была стеклянной. — Если хочешь… Я не знаю твоих вкусов в кинематографе. Что тебе нравится? Вот, например, на прошлой неделе в кинотеатре в Йонсане проходил повторный показ «Последнего танго в Париже», но у меня не получилось сходить. Кстати, ты знал, что Бертолуччи изначально приглашал в свою картину Жан-Поля Бельмондо, но тот, прочитав сценарий, отказался, посчитав фильм излишне порнографическим…  — Я согласен. — …а Марлон Брандо, который в итоге получил главную роль, после окончания съёмок… — Тэхён! — А?  — Я согласен. Я хочу сходить с тобой в кино. Очень.  Красивая, невозможно яркая улыбка резанула как ножом по сердцу: ещё ни разу Тэхён не улыбался ему так. А ещё он заметно расслабился и больше не цеплялся нервными пальцами за лямку рюкзака.  — Тогда как насчёт пятницы? У нас как раз выходной.  — Супер, — Чонгук не стал себя утруждать, вспоминая, были ли у него какие-нибудь планы на эту пятницу. Прекрасно ведь знал, что ради этого выстраданного свидания отменит всё запланированное. — Значит, в пятницу.  — А… — А фильм выбери сам. Доверяю твоему вкусу.  Тэхён просиял.  А Чонгук не сказал вслух, но подумал: «Какая разница, если я всё равно буду смотреть только на тебя». 

***

Белая рубашка. Брюки. Футболка.  Бежевый кардиган.  Чёрная рубашка.  Чёрный блейзер.  Боже, а это что… галстук??  Чонгук откапывал вещи из самых дальних залежей шкафа, одни прикладывал к себе, оценивая отражение в зеркале, другие сразу отправлял в полёт за спину, так, что кровать позади за считанные минуты оказалась погребена под грудами тряпья.  Кто же знал, что проще выслушать истерику в трубке от разъярённого клиента, чем решить, в чём пойти на предстоящее свидание. Раньше у Чонгука с этим проблем не возникало: подранные на коленях джинсы, безразмерная футболка, берцы — и вперёд, покорять омег.  Но то были другие омеги.  То был не Тэхён.  Пока он замер в растерянности посреди шмоточного апокалипсиса, со стороны открытой дверцы балкона, с верхнего этажа, донеслись подозрительно похожие на стоны звуки. Чонгук поморщился, забросил обратно на полку серые домашние спортивки и устало вздохнул. Если поначалу необычная придурь соседа вызывала только усмешку, и то скорее добродушную, то теперь он чувствовал, что здорово подзадолбался. Ему на работе всего этого хватало: стройной гибкой фигуры, длинных ног, затянутых в узкие джинсы, запястий, которые хотелось обхватить ладонью и прижать к постели…  Чонгук, как любой нормальный альфа его возраста, попросту хотел трахаться.  И пошлые стоны анимешных омежек не добавляли ему спокойствия и душевного равновесия.  Со злостью задвинув дверцу шкафа, он направился в сторону ванной, на ходу стягивая через голову майку. По крайней мере, в запасе ещё оставалось время на подрочить.  В конечном итоге выбор пал на более-менее привычные чёрные джинсы и белый кашемировый свитер с высоким горлом (классика — наше всё), но уже в прихожей Чонгук понял, что маялся зря: мороз на улице стоял лютый, цифры в телефоне на вкладке с погодой показывали минус десять, так что не могло быть и речи о том, чтобы накинуть сверху что-нибудь стильное, типа тренча или любимого бомбера. А в чёрном утеплённом пуховике до колен Чонгук был похож на антарктического пингвина — такой же объёмный и неуклюжий. Все старания принарядиться пошли насмарку.  Тем не менее, с лестницы он сбегал в приподнятом настроении, насвистывая себе под нос всю дорогу вплоть до автобусной остановки — такси было решено заказать на обратном пути, и то не для себя, а для Тэхёна.  В итоге он не только не опоздал, а приехал раньше, как и положено джентльмену. Стоя под яркой неоновой вывеской, окружённый светящимся морем ночных огней мегаполиса, Чонгук смотрел на срывающиеся с неба белые хлопья снега, согревал дыханием озябшие пальцы и развлекал себя тем, что гадал, на какой фильм Тэхён забронировал им билеты. Смотреть афишу принципиально не стал, хотя, учитывая нестандартные вкусы омеги, может и стоило. Но отступать было уже поздно. Оставалось надеяться, что это не что-либо столь же экспериментальное и сюрреалистическое, как «Голова-ластик» Линча. Чонгук был готов делить с Тэхёном все горести и радости пополам, но пока не был готов разделить его страсть к латыни и артхаусному кино.  Однако чуть позже оказалось, что все его переживания по этому поводу были напрасными. Оглядываясь назад, Чонгук думал, что лучше бы ему пришлось посмотреть «Человека-слона», «Голову-ластик» и «Малхолланд Драйв» за один вечер разом. Тэхёна он заметил сразу, словно внутри был встроен невидимый GPS, подающий ему сигнал о приближении объекта его влюблённости. Тот перебегал площадь перед торговым центром, в котором располагался кинотеатр, и осматривался по сторонам, наверняка пытаясь взглядом отыскать Чонгука. Поднял голову, посмотрел прямо — заметил наконец — и замахал рукой, ускоряясь и плотнее запахиваясь в бежевое пальто. Пижон. Чонгук вон завёрнутый по самый нос в пуховик пришёл, а этот — модное пальтишко и вязаный короткий шарфик, едва прикрывающий горло. Омеги, что с них взять; выглядеть всегда и везде на все сто — в их крови.  Фигура в бежевом пальто приближалась, между ними оставалось около сотни метров, потом и тех не стало. Тэхён поставил ногу на первую ступеньку, легко взбежал на вторую, третью… Чонгук не успел понять, как это произошло, даже дёрнуться не успел, всё случилось слишком быстро, как в ускоренном режиме: вот Тэхён улыбается ему, вот заносит ногу, вот улыбка сходит с его лица, нога соскальзывает, тело уходит вбок, он едва ли не кубарем катится вниз, в последний момент сумев вцепиться в перила ладонями и удержаться, тем самым затормозив падение.   «Лестница скользкая, — думал Чонгук, срываясь с места, спеша, но понимая, что всё равно безбожно опоздал. — Днём валил мокрый снег, ночью ударили заморозки, конечно, лестница скользкая, ты же сам почувствовал этот каток под ногами, пока поднимался, дебил. Какой же ты дебил».  Тэхён сидел на первой ступеньке, мёртвой хваткой сжимая перила, лицом уткнувшись куда-то себе в колени; он весь съёжился, втянул плечи, становясь как будто меньше в несколько раз. Чонгук, опустившись перед ним на колени, судорожно зашарил взглядом, не зная, куда кидаться: ушиб ногу? руку? подвернул лодыжку? ударился коленом? Или что-то похуже? Когда он несмело коснулся встрёпанной макушки, Тэхён поднял на него взгляд. Совершенно дикий, испуганный взгляд, с затаённой паникой на дне расширенного зрачка. Чонгук приложил все свои силы, чтобы самому не отшатнуться в этот момент. Так не пугаются, поскользнувшись на скользких из-за гололёда ступенях. Это что-то совершенно иное. Куда более страшное.  — Ты… — голос сорвался, Чонгук закашлялся, захрипел, попытался ещё раз: — Ты ударился?  Тэхён смотрел на него, как будто не узнавал. Или видел вместо него кого-то другого. Секунду, может быть две. Потом взгляд прояснился, Тэхён моргнул и наконец медленно — слишком медленно, словно преодолевая какое-то невидимое сопротивление — покачал головой.  — Нет, всё нормально. — Он наконец выпустил из рук железные поручни и опустил взгляд вниз, на ладони. — Только кожу чуть-чуть содрал, когда хватался.  Чонгук проследил за направлением его взгляда. Вроде бы действительно ничего серьёзного: неприятно, точно как в детстве, когда, спотыкаясь и падая, обдираешь коленки, —  и наверняка жжёт, но на первый взгляд ничего, требующего немедленного медицинского вмешательства, нет. Чонгук молча снял с плеч рюкзак, порылся в наружном кармане, благодаря всех богов за свою врождённую запасливость, и, вытянув белый платок, наскоро обмотал пострадавшую ладонь. Левую. Больше платков не было.  Зато где-то были влажные салфетки.  Только пока он, ругаясь и проклиная себя за бардак, копошился внутри, Тэхён выдернул вторую ладонь из его руки и поднялся на ноги. — Не нужно, всё в порядке, правда. Это просто царапина, — и, не дав и слова сказать подорвавшемуся следом за ним Чонгуку, улыбнулся обезоруживающей улыбкой, хотя и немного тусклой. Вымученной. — Слушай… ты не обидишься, если… — Нет, конечно. — Чонгук, разумеется, понял, о чём он. Свидание откладывалось на неопределённый срок. — Я провожу тебя до дома. — Просто вызови такси, ладно?  Он не стал спорить. Каким-то внутренним чутьём ощущал, что не стоит. Пока они ждали машину, он придирчиво осматривал укутанную в лёгкое пальто фигуру, борясь с желанием накинуть на ссутуленные плечи свой пуховик. Тэхён действительно сам, без его помощи, спустился с последней ступени, довольно легко прошёл несколько метров вперёд. Он не прихрамывал, не хватался за колено или лодыжку, лицо его не кривилось от боли — казалось, и в самом деле всё обошлось. Только всё равно что-то было не так, что-то в сгорбленной позе, в напряжённом молчании, в плотно сжатых тонких губах кричало об этом. Чонгук это чувствовал, но объяснить не мог.   Тэхён извинился за испорченный вечер, когда залезал на заднее сиденье такси: было видно, что ему искренне жаль. Прохладные пальцы на секунду коснулись ладони Чонгука, коротко сжали и сразу же отпустили — не прикосновение даже, а едва заметное дуновение воздуха, настолько лёгкое, что непонятно, было ли оно вообще. Как и негромкое прощание, прозвучавшее так привычно, что, возможно, он просто себе его вообразил: — Vale, Чонгук. Он ворочался в постели без сна, выкидывая из головы посторонние мысли, но те, словно стервятники, почуявшие запах крови, возвращались назад. В районе полуночи под подушкой завибрировал телефон, извещая о сообщении в мессенджере.  Послание было коротким: «Я добрался нормально. Ещё раз прости» И грустный смайлик.  Пока Чонгук набирал на клавиатуре буквы, прилетело ещё одно:  «Я тут подумал… Раз уж так вышло, почему бы не собраться завтра (упс, уже сегодня) вечером у меня дома? Сможем посмотреть любой фильм на выбор, не ограничиваясь скудными возможностями кинопроката:))» Отправляя ответ, он лыбился как дебил от уха до уха. Часы на светящемся экране смартфона показывали полпервого ночи, за окном, в соответствии с временем суток, было темно и тихо, даже бродячие псы не лаяли. Запихнув мобильник обратно под подушку, Чонгук повернулся набок, уверенный, что растревоженный внезапным предложением от Тэхёна, ещё не скоро сможет заснуть.  Две минуты спустя он уже крепко спал и видел яркие сны, в которых бессознательные образы мешались с реальными. 

***

— У тебя тут… уютно.  И ведь даже не соврал. Небольшая двухкомнатная квартира стандартной планировки на четвёртом этаже панельного дома выглядела действительно, за неимением другого слова, комфортной. Если, конечно, не брать в расчёт выстроившихся как солдаты в шеренгу, перемотанных скотчем картонных коробок с неизвестным содержимым, нескольких пирамид из книг, по какой-то причине не поставленных на стеллаж, а рассованных по углам (среди названий, которые Чонгуку удалось разглядеть, были парочка книг на латыни и почему-то «Пеппи Длинныйчулок» Астрид Линдгрен) и всякой мелочёвки прямо под ногами, вроде детальки от конструктора лего или шарика-брелока для ключей. С другой стороны, нельзя было не признать, что этот хаос добавлял в обстановку квартиры какого-то своего шарма и… обжитости.  — Ты недавно переехал?  — Что? — Из другой комнаты, где наверняка была спальня и где сейчас неизвестно чем занимался Тэхён, раздался какой-то шум, скрежет, грохот, а следом отборные маты. — А… Нет. Я уже два года как здесь живу. Снимаю в аренду. Мне повезло: до работы недалеко и хозяйка — милейшая старушка.  Тогда почему по углам ютятся не разобранные коробки? Понятнее не стало. Зато вскоре нашлось объяснение раскиданным по полу шарикам, мячикам, лего и… а это что, пуговица?     Пока Тэхён занимался своими таинственными делами у себя в спальне, Чонгук, устроившись в мягком удобном кресле — серьёзно, его задница почти утопла, погрузившись, по ощущениям, в пух, — с интересом крутил по сторонам башкой, отмечая детали. И вдруг ему по голове как будто бы чем-то щёлкнули. Он по инерции отмахнулся, получил вдобавок и по руке, вскочил, дико озираясь вокруг себя, и успел заметить мелькнувшее прямо перед глазами яркое белое пятно. И, не сдержавшись, позорно вскрикнул.  На шум примчался Тэхён и сразу же оценил обстановку.  — Чёрт, прости. Я забыл вас представить. Знакомься, это Макиавелли, сокращённо Маки. Маки, это Чонгук.  Только он вроде бы как уже и не нуждался в представлении. Теперь Чонгук собственными глазами прекрасно видел, что напал на него не злой дух и даже не привидение: на одной из верхних полок полупустого стеллажа, вцепившись в дерево острыми когтями и сверкая оттуда своими глазищами-бусинами, сидела ворона-альбинос. Полностью белая, как чистый сугроб в лесу посреди зимы, с розоватым и острым даже на вид, крупным клювом.  — Прости, — ещё раз извинился Тэхён, стоя между ними как переговорщик между двумя противоборствующими группировками. — Он не часто видит здесь чужих людей. Просто хотел с тобой познакомиться.  Больше похоже на то, что твоя ворона пыталась выдрать у меня клок волос, подумал Чонгук, но вслух сказал другое: — Макиавелли?  Тэхён немного смущённо кивнул.  — Почему Макиавелли? — Ты смотрел Бетховена?  Так. Кажется, Чонгук совсем перестал понимать ситуацию. Причём здесь Бетховен? Там же вроде было про собаку… Но на всякий случай согласно покивал.  — Помнишь, как они выбирали псу имя? Девочка играла отрывок из пятой симфонии, и щенок залаял. Ну и вот. Я тоже перечислял разные имена, но Маки ничего не нравилось. Пока однажды я не стал читать вслух трактат Макиавелли, — на этом моменте брови Чонгука стремительно поползли вверх, но от комментариев он, разумеется, воздержался. — И знаешь, что произошло? Он каркнул! Не помню, на каком моменте это было… Кажется, что-то про то, что злодеяние — это один из способов обретения власти. Неважно. Главное, что Маки явно разволновался, и тогда до меня дошло.  «А может, он каркнул потому, что был согласен с высказыванием итальянского мыслителя эпохи Возрождения?» Этого он — разумеется — тоже озвучивать не стал.  — Я нашёл его возле дома, — пояснил Тэхён, по-своему расценив молчание. — У него было порвано крыло. Я проконсультировался онлайн с хорошим, грамотным орнитологом, и тот сказал, что велика вероятность, что это сделали его же сородичи. — Он едва ощутимо запнулся, голос на какую-то долю секунды дрогнул, но тут же выровнялся. — Такие аномалии, как ген альбинизма, чрезвычайно редки; альбиносы более уязвимы для хищников и иногда, из-за своей непохожести, не приживаются в стае. Становятся изгоями.  Вместе, не сговариваясь, они уставились на гордо восседавшую на своём насесте птицу. Та уставилась на них в ответ. Вернее, на своего хозяина она смотрела с обожанием и любовью, а уставилась она на Чонгука, с явным желанием закончить начатое и оставить его без волосинки на голове. Он мысленно сделал пометку загуглить, чем питаются вороны и каким лакомством можно их задобрить, раз уж так вышло, что омега, на которого он претендует, живёт не один, а с вороной-альфаненавистницей.   — Я подлечил ему крыло и хотел выпустить на волю… Но Маки отказался улетать.  Ещё бы. Губа-то у него не дура.  Тэхён встрепенулся, выныривая из состояния задумчивости. Повернулся к Чонгуку.  Вопреки всему, одет он был просто и по-домашнему, мягкий даже на вид вязаный кремовый свитер свободно струился по его телу, доходя до середины бедра. К счастью, после вчерашнего он не хромал и вообще выглядел просто очаровательно, только вот… Выглядывающее из V-образного выреза горло прикрывал тонкий серый платок. Чонгук нахмурился. Он помнил о безудержной страсти омеги к разного рода шарфам и платкам, но так, чтобы дома…?  Что-то внутри беспокойно заворочалось. Что-то, чему не было точного названия, но оно мешало спокойно спать по ночам с того самого дня, когда он открыл дверь в комнату отдыха и увидел отпечатавшиеся на тонкой коже запястий следы, которых там быть не должно. Хотелось думать, что он успешно позабыл об этом, но какой смысл врать самому себе? На самом деле не забывал. Ни на секунду.  В мысли Чонгука вклинился беззаботный голос, которому неведомы были терзающие его тревоги: — Решил уже, что будем смотреть?  Точно. Смотреть. За этим они здесь сегодня собрались.  — Я думал, ты выберешь.  Тэхён неожиданно рассмеялся, запрокидывая голову и немного приоткрывая шею — совсем чуть-чуть, у самого подбородка, но впиться в это место губами захотелось со страшной силой. Отросшие волосы — серебристо-пепельные, как в их первую встречу, до сих пор не утратившие своего насыщенного оттенка — упали на щёку, и невероятными усилиями пришлось сдерживать желание прикоснуться, заправить выбившуюся прядь за ухо.  Расплавленное серебро на солнце. Хотя, разумеется, поздним зимним вечером никакого солнца уже и в помине не было — один лишь блеклый искусственный свет ламп.  — Ладно, тогда давай сделаем так, — отсмеявшись, сказал Тэхён. — Ты сейчас подумаешь и предложишь пять своих вариантов, а я предложу свои. Потом выберем вместе. А я пока чайник поставлю. Ты же будешь чай?  И уставился на Чонгука своими огромными невозможными глазищами, как будто когда на тебя смотрят так, есть хоть какой-то шанс отказаться. Нет его и не было никогда. И чай, и воду, и хлебные крошки. Да Чонгук даже яд с этих рук бы принял.  — Буду.  — Супер. Тогда думай пока. Я быстро.  И умчался греметь посудой на кухне.  Тело стало каким-то неповоротливым. Он осмотрелся, не зная куда пристроиться: то же широкое кресло, с которого он подорвался в ужасе каких-то десять минут назад, раскладной диван, два стеллажа напротив, телевизор, коробки и книги вдоль стен. На одной из полок, с очевидным презрением тараща на Чонгука свои розовые глазки-бусинки, по-прежнему восседал Макиавелли. Чонгук, на всякий случай отодвинувшись от него подальше, попытался припомнить названия любимых фильмов, но в голову как назло ничего не лезло. Взгляд блуждал по практически пустому стеллажу, на котором вместо книг была разбросана всякая мелочь: расческа для волос, флакон духов, распечатанная пачка сигарет, какой-то плетёный браслет… На средней полке, прямо на уровне глаз, стояли две фотографии в позолоченных рамках, которые он почему-то не сразу заметил.  Заинтересовавшись, он подошёл ближе и взял одну в руки. Тэхёну на фото было лет шестнадцать-семнадцать навскидку — непривычно тёмные короткие волосы и слишком юное лицо. Чонгук невольно улыбнулся. По бокам от него, обнимая за плечи, стояли родители… наверняка они. Уж слишком знакомые черты прослеживались в лице молодого омеги слева — те же мягкие карие глаза, те же упрямые губы. У альфы — тот же самый волевой подбородок.  Поставив на место фото, Чонгук взял второе, где в кадре Тэхён был один и уже заметно старше — лет девятнадцать, возможно двадцать. Всё то же красивое, без изъянов, лицо, но гораздо серьёзнее, даже суровее, если так можно было сказать, словно за эти несколько лет бушующие в море волны отточили до идеала камень. Он всматривался так долго в эти безупречные, волнующие черты, что не сразу заметил нечто другое, гораздо более необычное. Фото было сделано с достаточно близкого расстояния, за спиной запечатлённого по пояс Тэхёна угадывались очертания дворца Кёнбоккун… Но привлекало внимание вовсе не это, а одежда омеги. Чонгук провёл взглядом по нежно-голубому вязаному кардигану, с самого низа — одна пуговица, две, три, ещё выше… до самой горловины, которая представляла собой довольно глубокий вырез, открывающий вид на ключицы. И шею. Обнажённую шею.  Где-то в соседней комнате, за стеной, хлопнула дверца шкафчика. За окном с пронзительным воем промчалась машина экстренной службы. Хрипло, словно кладбищенский ворон, предвестник несчастий, каркнул со своего насеста Макиавелли.  Но Чонгук всего этого уже не слышал. Чонгук оглох. 

***

Когда Тэхён впорхнул в комнату, которая наверняка служила ему гостиной, руки у него, сложенные на манер колыбели, были заняты какими-то прямоугольными коробками.  — Ты какой чай будешь? У меня тут есть обычный чёрный, зелёный, улун, — голова склонилась набок в попытке прочитать названия, — африканский ройбуш, мате, тайский анчан, травяные чаи, фруктово-ягодные — с малиной, шиповником, смородиной, гибискусом…  Он вскинул на альфу вопросительный взгляд, заметил его стоящим около полок — неподвижного, замершего с фоторамкой в руках. Наверное, до него даже не сразу дошло, что случилось, потому что секунду-другую он просто непонимающе хмурился. Глаза впились сначала в Чонгука, потом в рамку, потом снова в Чонгука, и постепенно, вслед за этим судорожным метанием, в них просыпался ужас.  Руки его опустились по швам, все коробки полетели под ноги, и это было бы даже смешно — если бы, конечно, кому-то здесь хотелось смеяться, — потому что вся сцена напоминала пародию на какое-то драматическое кино, только нагнетающего атмосферу саундтрека не доставало. У них тут, напротив, стало пугающе тихо, как на открытой равнине после отшумевшей грозы. А потом правая рука Тэхёна, словно против его воли, словно тот ничего не мог с этим поделать, взметнулась к спрятанному под платком горлу и легла раскрытой ладонью на то самое место, между плечом и шеей, где — теперь, наконец, Чонгук знал — под тонкой серой тканью должна была скрываться метка. Та самая, которую он только что увидел на этой треклятой фотографии.  Он неотрывно следил за движением чужой руки: и хотел бы отвернуться, да вряд ли вышло бы — как будто приковало. После секундной заминки их взгляды наконец-то скрестились: Чонгука — холодный, и Тэхёна — почти умоляющий.  — Так вот что ты всё это время прятал под одеждой? — вышло как-то слишком уж горько, хотя нельзя было поддаваться эмоциям, стоило закончить всё с трезвой головой.  — Ты всё неправильно понял… — Да? То есть, на самом деле метки у тебя нет, а это, — кивок на фото в руках, которое уже начинало прожигать ему ладонь, — всё фотошоп?  Тэхён на мгновение засомневался, словно пытался подобрать слова, способные в один миг оправдать всё, но быстро сдался, обречённо прикрыв глаза.  — Есть. Но… — Ясно. Действуя абсолютно спокойно, на автомате, Чонгук опустил рамку обратно на полку, обогнул неподвижно замершую в дверном проёме фигуру и вышел в прихожую, отыскивая взглядом берцы и старательно игнорируя метнувшегося следом за ним омегу.  — Постой, дай мне объяснить, пожалуйста… Чонгук обулся, схватился за куртку, но всё же обернулся, не сумев побороть желание взглянуть в эти бесстыжие — красивые, всё такие же чертовски красивые — глаза в последний раз. Вздохнул не озлобленно, а больше устало: — Тэхён, я не знаю, какого ты обо мне мнения,  возможно, мы слишком мало с тобой общались, но я не сплю с чужими омегами, ни при каких условиях. Просто к твоему сведению.  — То есть, — тот посмотрел на него как-то странно… обиженно, на самом деле обиженно, хотя в сложившихся обстоятельствах причину этой обиды трудно было понять, — по-твоему, я сплю с альфами за спиной у своего собственного, так?  Чонгук ничего не ответил. Уходить нужно было уметь достойно, а не закатывать истерики и устраивать некрасивые, унизительные для обеих сторон разборки.  Он уже схватился за ручку двери, не успев повернуть замок, когда в спину резко и больно, так, словно плетью хлестнули, прилетели слова: — У меня была. Была метка.  Застывший вокруг них воздух стал таким плотным, что его спокойно можно было резать ножом. Ладонь всё-таки соскользнула с ручки, дверь так и осталась запертой, а Чонгуку внезапно захотелось оказаться где угодно, только не здесь.  — Что значит «была»? — спросил он, поворачиваясь обратно, потому что нужно было спросить, потому что этого от него ждали. Но видит бог, он не хотел. Не хотел спрашивать, не хотел знать, не хотел слышать. Потому что уже догадывался. Конечно, догадывался.  А Тэхён словно прочитал его мысли, хотя сейчас, наверное, это было не так трудно сделать, ведь его лицо было как распахнутая на отмеченной странице книга:  — Ты же уже всё понял. Ты же не чувствуешь от меня запаха другого альфы. Ты вообще от меня никакого запаха не чувствуешь.  Сигареты, мятная паста и травяной шампунь… Тэхён сделал шаг к нему, потом ещё один, самый последний — большего и не требовалось, прихожая была узкой и тесной. Остановился напротив, лицом к лицу, рукой потянулся к платку у себя на шее, распутал узел, и ткань, схваченная цепкими пальцами, заскользила вниз. На этот раз он хотел, чтобы Чонгук посмотрел, и тот, конечно, не смел ослушаться.  Похожий на след от ожога шрам на изгибе плеча, у самого основания шеи, был совсем не таким, каким Чонгук успел себе вообразить. Свет в прихожей был желтоватым и тусклым, и наверняка на солнце, при свете дня, всё выглядело бы немного иначе, но даже так можно было с уверенностью сказать, что розоватые тонкие рубцы, длинными неровными полосами слегка уходящие за спину, были старыми, поблекшими за время. Воспалённая прежде кожа успела посветлеть и даже разгладиться, а повреждённые ткани восстановиться.  Вокруг процесса удаления (химического выжигания) метки всегда ходило множество слухов, в первую очередь потому, что прибегали к этому крайнему средству очень нечасто и очень немногие. Наверняка известно было только одно — это больно. Остальные же сведения сильно разнились: от одних Чонгук слышал, что после сведения метки у омеги происходило довольно серьёзное нарушение цикла; от других, что это приводило к бесплодию. Третьи среди возможных осложнений называли сексуальные дисфункции, набор веса и даже преждевременное старение. Чонгук всегда подозревал, что большая часть из этих слухов — полнейшая чепуха и просто страшилки для пугливых, призванные сократить количество проводимых операций. И только один-единственный побочный эффект, оказавшийся в итоге реальностью, а не мифом, никем так и не был озвучен.  Запах. Когда во время течки альфа оставляет на теле омеги метку, их запахи смешиваются. Это сложный процесс, итогом которого становится очевидный — и предостерегающий — для окружающих факт: этот помеченный омега занят. Чонгук был уверен, что обратный процесс сведения метки не менее, а где-то даже более сложное действие, и гораздо, гораздо менее изученное. В результате, после введения специального химического состава, запускающего реакцию, метка постепенно отторгается организмом, тем самым вытесняя и запах альфы. И, как выяснилось, не только его. Теперь-то он знал, что естественный запах омеги, дарованный тому по праву рождения, являющийся в каком-то смысле продолжением его самого, по-варварски подавляется той же самой химозной дрянью, которая освобождает его от нежеланной связи.  Уже несколько минут Тэхён стоял неподвижно, дожидаясь от него какой-то реакции. Так близко, что при желании можно было различить оттенок карего в радужке его глаз или сосчитать пальцами родинки. Или провести ладонью по голой коже, ещё совсем недавно спрятанной под тонкой тканью платка, и почувствовать шероховатость отпечатавшихся там рубцов.  Чонгук не сделал ничего из этого.  Чонгук посмотрел в его красивое, но такое отчуждённое сейчас лицо и просто сказал: — Прости. 

***

— Мы были вместе со старшей школы. Банально, да?  Вдвоём они устроились на диване, на таком расстоянии друг от друга, что при сильном желании между ними втиснулся бы ещё один средних размеров альфа. Чонгук, не зная, куда девать руки, сложил их перед собой на коленях, чувствуя себя то ли примерным мальчиком, то ли полным придурком. Тэхён теребил кончиками пальцев низ свитера.  И рассказывал: — В шестнадцать мы стали встречаться. В семнадцать я познакомил его со своими родителями. — Пальцы на мгновение замерли, пригладили мягкую шерстяную ткань, и снова вернулись к сбивчивым, немного нервным, но медитативным движениям. — В восемнадцать провёл с ним первую течку. Тогда же позволил поставить себе на шею метку. Был уверен, что люблю и что это навсегда.  Его рассказ, точный и лаконичный, больше походил на перечисление пунктов в списке покупок, чем на историю его жизни. Чонгук понимал почему: чёткое изложение фактов почти не требовало от тебя эмоций и не заставляло выворачиваться наизнанку, обнажая перед собеседником душу.  — Он был милым. Добрым, заботливым, обходительным. Дарил мне цветы, подарки — ничего особенного, но я бережно всё хранил, даже коробки из-под конфет оставлял, прослыв в семье барахольщиком. Если бы я хоть что-то заметил, если бы подозревал… — Тэхён вскинул на него взгляд, решительный и горящий таким диким, первобытным огнём, что если бы Чонгук ему не поверил, то, наверное, попросту в нём сгорел. Но Чонгук верил. — Я помню день, когда он впервые поднял на меня руку. Я помню дату: число, месяц, год… Всё помню, как будто это было вчера.  Прервавшись, он поднялся с дивана, но не ушёл на кухню, а всего-навсего протянул руку к одной из полок, выцепив оттуда какой-то предмет. Потом вернулся обратно, ровно на то же самое место, только в кулаке у него оказалась стиснута пачка сигарет. Щёлкнуло колёсико зажигалки, и воздух за считанные секунды наполнился знакомым до боли запахом.  Сигареты, мятная паста и травяной шампунь Завороженный, Чонгук наблюдал, как изгибается красиво запястье в тот момент, когда Тэхён подносит руку с зажатой в ней сигаретой к лицу; как умело искусанные бледные губы вдыхают и выдыхают дым.  А тот продолжал: — Мне было двадцать, мы жили на тот момент вместе, снимали квартиру. Не абы что, убитая однушка на окраине, до места учёбы добираться час, но мы были счастливы… — Горький смех вырвался наружу, смешавшись с таким же горчащим дымом. — Нет, не так, зачем я вру. Я думал, что мы были счастливы, хотя на тот момент уже замечал кое-какие сигналы. Должен был замечать, если бы только не закрывал глаза. Они помолчали, пока Тэхён, полностью погружённый в воспоминания, не докурил сигарету до фильтра. А Чонгук просто ждал. — У него не ладилось с работой, в университет он не поступил. Он стал выпивать. Сначала приходил пьяным из баров, потом начал таскать бутылки домой. И приводил к нам сомнительную компанию своих друзей-альф, с которыми в тех же барах и знакомился. Хотя, как потом выяснилось, не только с альфами он там знакомился, — Тэхён скосил глаза в его сторону, словно проверяя реакцию, подумал немного и вытянул из пачки ещё одну сигарету, предварительно извинившись за запах и дым. — Когда он меня ударил, он был дико пьян. Само собой, на следующий день это послужило ему оправданием. Все эти «прости, я бы никогда не…». Ну, ты знаешь, — он махнул рукой, стряхнул пепел во что-то, очень смахивающее на фарфоровое блюдце. — И я ему поверил, кретин. — Ты не… Рука с сигаретой снова предостерегающе взлетела вверх, не позволяя Чонгуку вставить и слова, не давая утешить. Может быть, когда-то давно он нуждался в утешении, но теперь — нет.  — Я сам знаю, кем я был, Чонгук. Не надо. Потом я верил ему ещё много раз. Хочется думать, что любил, но на тот момент я его ненавидел. И боялся. Ох, как я его боялся.  В этот раз он замолчал надолго. В комнате не было настенных часов, так что Чонгук не мог слышать тиканья секундной стрелки, но ему и не нужно было, он отсчитывал в уме сам: раз — и тонкие губы вновь обхватили фильтр; два — рука опустилась, пепел осыпался в блюдце; три — выдох и едва заметная дрожь длинных чёрных ресниц.  — Понятия не имею, сколько бы это всё продолжалось. Я опасался рассказывать родителям, не знал, как отреагирует отец. Боялся, он убьёт его. Однажды вечером мы снова поссорились, он снова притащился домой пьяным, я больше не мог этого выносить. Думал, пусть, как угодно, неважно уже, что скажут родители, я не буду даже вещи собирать, просто сейчас вызову такси и уйду из этой проклятой квартиры навсегда. Вернусь домой. Начну заново.  Тэхён усмехнулся, вспоминая себя того, прежнего. Такого глупого и наивного. Верящего в то, что от таких людей уходят по собственному желанию и на своих ногах.  — Помню, как вылетел за дверь — в чём был, в домашних штанах и кофте, в тапочках, с одним только телефоном и кошельком в руках. Помню, как бежал по лестнице, помню звук приближающихся шагов. И свой дикий страх, застрявший комом где-то в горле. Мне оставалось спуститься этажа может два, когда в спину со всей силы толкнули тяжёлые руки. От неожиданности я не успел схватиться за перила, не сумел найти опору, кубарем покатился вниз, да так, что трудно было отличить, где верх, а где этот самый низ находятся.  Чонгук, до этого момента слушавший с напускным спокойствием, дёрнулся всем телом, не успев взять себя в руки. Перед глазами как вживую встала картинка: Тэхён, заносящий ногу над ступенью; Тэхён, судорожно цепляющийся ладонями за железные поручни; Тэхён, неотвратимо соскальзывающий вниз. Эта картинка не воображаемая, это не навеянная рассказом сцена. Это воспоминание самого Чонгука, того самого вечера — испорченного вечера, испорченного свидания, которого он с таким нетерпением ждал.  Тэхён тогда испугался не потому, что ударился, Тэхён испугался, потому что вспомнил. — Да, — тот улыбнулся одним краешком губ, показывая, что понял, о чём подумал Чонгук. — Я испортил нам свидание в тот вечер, прости. А тогда, после падения, я очнулся уже в больнице: сотрясение, два сломанных ребра, трещина в третьем. Всё, что произошло уже после того, как я отключился, я знаю только с рассказа родителей. Травматологическое отделение, заплаканное лицо папы и решительное — отца, который написал заявление в полицию. Когда немного пришёл в себя, я наконец сказал им правду.  — И как они отреагировали?  — Решительно, — в первый раз за эти минут (пятнадцать? двадцать? сколько?) Тэхён по-настоящему тепло улыбнулся. Не едва заметное шевеление губ, а полноценная улыбка, хоть и не такая яркая, как обычно. — Отец был настроен упечь его за решётку, но ты ведь знаешь, это не так-то просто, пока тебя никто не убил. — Чонгук согласно кивнул. — Ну вот. Мне повезло. Мой дядя, брат отца, служит в полиции Пусана в должности старшего суперинтенданта — он и помог. Вцепился в это дело как волк в брюхо овцы, подключил связи. Оказалось, что я не единственный такой пострадавший омега.  На вопросительно приподнятую бровь Тэхён пояснил: — У Джэхо… У этого придурка были ещё омеги, которых он цеплял в барах. Те велись на симпатичную мордашку и сказки про красивую жизнь. А когда сказка заканчивалась и у Джэхо в очередной раз сдавали нервы, он бил и их. У одного был сломан нос, у другого вообще разрыв селезёнки… Кого-то из них удалось уговорить подать заявление. В итоге он получил максимальные пять лет — за умышленное причинение вреда здоровью.  — А… — А где он сейчас, я не знаю. С того дня я перестал следить за его судьбой. Возможно спился и помер давно, туда ему и дорога.  Рука Тэхёна — левая, свободная от тлеющей сигареты, легла раскрытой ладонью на шею, ровно в то самое место, где начинался шрам. Наверное, он наизусть выучил его расположение: каждый неровный выступ, чёткий контур, каждый тонкий рубец. Чонгук хотел спросить: «Как ты решился?» «Тебе было больно?» «А сейчас? Болит ещё?» Но не стал. Ответы на все эти вопросы он знал и так — отчётливо видел в глазах напротив.  — Он навсегда оставил мне в память о себе шрам. — Рука с шеи переместилась вниз, прижалась к внутренней стороне запястья, сейчас скрытого под длинным рукавом домашнего свитера. — Но если бы только этот…  И Чонгук вспомнил и это тоже: комната отдыха, чашка чёрного кофе, выцветшие следы-ожоги на смуглой коже предплечий и самый испуганный в мире взгляд…  — Я думал, ты со мной после этого больше не заговоришь, — невесело усмехнулся Тэхён, вместе с ним вспоминая тот день и продолжая водить пальцами по запястью, словно это его каким-то образом заземляло, позволяло оставаться в фокусе — не там, далеко, в череде давно прожитых дней, а здесь и сейчас, в маленькой уютной квартире, заставленной книгами и неразобранными коробками, в компании белой вороны-изгоя по имени Маккиавелли.  — Что? Почему?  Тот пожал плечами: — Ты так на меня тогда посмотрел... Ходил вокруг на цыпочках, дотронуться лишний раз боялся… — Если ты думаешь, что мне было противно… — Чонгук, — Тэхён перевёл на него глаза, усталые, со слегка припухшими веками, словно он долго плакал, хотя на самом деле не проронил за этот вечер ни одной слезинки. — Я знаю, что тебе не было противно. Говорю же, я видел, как ты смотрел. Ты меня жалел.  Жалел? Да, наверное. Но… — А ты? — осторожно спросил Чонгук, не желая давить, но считая необходимым донести свою мысль так, чтобы тот понял. — Если представить, что у меня тоже есть шрамы на теле — неважно где, неважно какие — тебе бы не было жаль? Меня, моей боли?  И с облегчением выдохнул, поймав ответный взгляд на себе. Эти невозможные глаза — глубокие, выразительные, с завораживающими бликами на тёмной радужке… Эти глаза всё понимали.  — Ладно-ладно, уговорил. Один : один.  С тихим смешком напряжение наконец покинуло эту комнату, позволив расправить плечи и задышать свободнее. Только сейчас Чонгук осознал, что просидел всё это время как высеченная из камня статуя: только мышцы лица двигались, а остальное тело как будто одеревенело.  — Знаешь, мне иногда кажется, что я начинаю забывать. Всё плохое, что было. А этот шрам на шее… он ничего не значит. Может, я просто обжёгся, и никакой метки там никогда не было. Только… — Тэхён опустил глаза на свои пальцы, которые бездумно перекатывали тонкую сигарету, третью за вечер, но пока ещё не зажжённую. — Я очень часто курю, ты, наверное, заметил. Это была его любимая марка. Esse Blue. Именно этими сигаретами он сделал то, что сделал. — Вытянув вперёд сложенные вместе запястья, он развернул их слегка к Чонгуку, без слов давая понять, что именно этот урод сделал. Как будто Чонгуку требовались пояснения. — Я осознаю, что это нездорово, но… Со звонким и хриплым «кар-кар», которое до чёртиков напугало обоих, в воздух взметнулись белоснежные крылья: Макиавелли, сорвавшись с насеста, описал над их головами круг, прокаркал ещё два раза и вернулся обратно на полку, усевшись ровно на то же самое место, откуда наблюдал за ними последние полчаса. Чонгук с Тэхёном рассмеялись одновременно. Очевидно, точка в этом разговоре была поставлена, пусть и таким не совсем ординарным способом.  Но как поступить дальше? Остаться? Уйти?  — Так я всё-таки сделаю нам чай? — подал голос Тэхён.  Точно, чай. Сейчас этот популярный напиток, приготовляемый из специально обработанных и заваренных листьев, казался едва ли не чудом, по легенде открытым в Китае более 5000 лет назад не иначе как для того, чтобы спустя тысячелетия спасти одного несчастного альфу от испытываемого им чувства мучительной неловкости. — Конечно. Почему бы и нет. 

***

За стенкой на кухне снова хлопнул шкафчик и что-то зазвенело, зашевелилось; если бы какой-нибудь талантливый режиссёр монтажа вырезал из отснятого материала сцену, разыгравшуюся в этой гостиной пару минут назад, то успешно можно было бы сделать вид, что вовсе ничего и не случилось. Только не существовало никакого режиссёра, да и киноплёнки тоже не было — всё сохранилось у Чонгука в памяти, а это гораздо более надёжный источник.  Он мерил шагами комнату, хотя особо развернуться там было негде, и старался близко не подходить к той полке с двумя фотографиями, словно эта позолоченная прямоугольная рамка могла даже на расстоянии обжечь ему руки. После пятого или шестого круга терпение истощилось и на всё наплевав, он вышел в прихожую, сразу сворачивая оттуда на кухню.  Тэхёна долго искать не пришлось: тот стоял к нему спиной — едва получилось отмахнуться от настырного чувства дежавю — и, облокотившись бедром о выступ стола, колдовал над пузатой кружкой. Свисавший свободно свитер сбился у ворота вбок, обнажая плечо и заднюю часть шеи.  Все мысли выбило напрочь. Стараясь ступать так, чтобы было слышно, чтобы дать знать о своём приближении и не напугать, Чонгук подошёл вплотную, и сам не зная, зачем это делает, поправил слишком глубокий вырез. Почувствовал, как дёрнулись под его руками острые плечи.  Тэхён развернулся к нему одним плавным, слитным движением, как в танце, когда тело без паузы и остановок перетекает из одной позиции в другую. Они были одного роста, что раньше было просто маловажным фактом, а сейчас означало, что губы в губы, глаза в глаза. Очень удобно, если подумать.  Но думать не получалось. Надо было отойти, извиниться и убрать руку, так и оставшуюся лежать поверх свитера. Текстура под ладонью была плотной и мягкой, хотя, наверное, и не настолько приятной, какой могла быть на ощупь спрятанная под этой тканью бархатистая кожа. Чонгук почти взял себя в руки, почти призвал свою хвалёную выдержку… И успел разглядеть приблизившиеся глаза ровно за одну секунду до катастрофы.  Тэхён ткнулся ему в губы, просунул язык. Задетая его рукой кружка упала на пол, разлетаясь осколками по нежно-голубой плитке.  Никто не заметил. Почувствовав, что ему не отвечают, он отстранился и заглянул Чонгуку в глаза, полувопросительно, полу… просяще?  — Ты… не хочешь? Если нет… Чонгук его заткнул. Собственным ртом, разумеется. И сразу проталкивая теперь уже свой язык поглубже, как будто хотел всего целиком обглодать… хотя почему «как будто»?  Он хотел его вылизать, съесть, искусать, обглодать… Хотел всего и сразу, так, что руки путались, не зная, куда кидаться: оттягивать волосы, забираться под свитер или стискивать упругий зад.  Тэхён решил за него. Упёрся руками в грудь, толкнул Чонгука к стене, прижал собственным телом — тяжёлым, восхитительным телом — и припал горячим ртом к шее, губами по выпирающему кадыку, по коже.  Чонгук выжидал, давая ему наиграться, но и его терпение было не безграничным. Оттолкнувшись, он поменял их местами, притёр Тэхёна к стене, приподнял, подхватив за талию, и тот понятливо обхватил его руками и бёдрами. Повис на нём, как коала, и только мотнул головой в сторону дверного проёма: — Там… Туда.  Слушаюсь и повинуюсь, мой господин.  Добирались они как пьяные, обтерев спиной Тэхёна все доступные поверхности, пока тот смеялся, нисколечко, кажется, не возражая против такого обращения. С горем пополам протиснулись в двери спальни, и Чонгук сразу же сгрузил на удивление не лёгкую тушку на ткнувшуюся под колени кровать. Тэхён сразу отполз подальше, придвинулся к изголовью и демонстративно — похабно — раздвинул ноги в очевидно приглашающем жесте.  Ещё и улыбочку пошлую послать не забыл, говнюк.  Ладно, в эти игры можно играть вдвоём.  Толстовку Чонгук стянул быстро, следом полетела на пол футболка. Потом расстегнул ремень, вжикнул молнией и так же оперативно расправился с джинсами. А вот с трусами повременил. Просто стоял смирно, позволяя себя рассмотреть.  Смотри, детка, это не воспрещается. Тем более всё это скоро будет твоим. В тебе, то есть.  И Тэхён смотрел. О да, он смотрел. Почерневшими голодными глазами охватывал застывшую перед ним фигуру: шею, руки в татуировках, крепкую грудь. Но взгляд, сколько не сопротивляйся, всё равно соскальзывал вниз, к паху, пока ещё прикрытому почти ничего не скрывающей тканью боксеров.  — Снять?  Да, да, да, пожалуйста.  Но получилось только кивнуть.  Чонгук послушно выполнил то ли просьбу, то ли приказ. Увидел, как чужие глаза нетерпеливо опустились вниз, и — он мог поклясться — почувствовал, как этот взгляд тёплым касанием прошёлся по члену, от самого основания до набухшей красной головки. Кто из них двоих в потрескивающей от напряжения тишине сглотнул набежавшую вдруг слюну — хороший вопрос. Наверное, оба.  Приподнявшись на локтях, Тэхён поспешно и не церемонясь, проделал то же самое и с собой: зацепив за пояс, с лёгкостью стащил вниз спортивные штаны вместе с трусами. И когда Чонгук опустился коленями на матрас, ловко толкнул его, заставляя рухнуть на спину, и, перекинув ногу, устроился сверху сам — да так, что твёрдый член проехался по расщелине, а крупная головка ткнулась в потёкшую дырку.  Не ожидавший такой прыти Чонгук сцепил зубы, выдохнув сквозь ноздри горячий воздух.  Твою ж мать, он же мокрый. Потёк не хуже, чем в течку.  — Ты там молитву читаешь, что ли?  Бесстыжие хитрые глаза уставились на альфу с вызовом, которого тот никак не мог не принять.  — Я тебя сейчас выебу.  — Да-да, конечно, все вы так говорите.  Чонгук рыкнул, обхватил тонкую талию, собираясь подмять под себя это идеальное тело, но в очередной раз не успел: Тэхён приподнялся, обхватил пальцами его член и, расслабившись, направил головку ко входу. Та, преодолев сопротивление мышц, проскользнула легко — густая обильная смазка сделала своё дело. Тэхён в его руках весь напрягся, вытянулся как струна, застонал протяжным жалобным голосом, от которого напрочь срывало башню. От одной головки внутри застонал так, будто его не трахали год или, может быть, два. Или может… — Пожалуйста… Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… О чём он просил, было неясно, потому что он всё делал сам: оставив себе пару секунд, чтобы привыкнуть, опустился бёдрами ниже, расслабился ещё больше, чтобы принять в себя весь немаленький размер. И тот идеально в нём поместился, горячо пульсируя и распирая мышцы внутри.  А Чонгук старался лежать спокойно, не напирая, чтобы дать этому омеге всё, что ему требовалось. Хотя не то чтобы это было просто. Точнее, совсем не просто. Хотелось двигаться, толкаться в жаркое узкое нутро, а не исполнять роль резинового члена для утех. Чтобы как-то себя отвлечь, он огладил  ладонями гладкие бёдра, схватился за низ задравшегося свитера, который они в спешке так и забыли снять, и потянул вверх. Но руки тут же перехватили: — Нет… Оставь, пожалуйста. Чонгук исполнил и эту просьбу. Потом. Потом он научит его доверяться. Не прятаться под слоем одежды, сомнений и надуманных страхов.  В поисках опоры Тэхён упёрся ладонями ему в грудь, приподнялся, выпуская из себя член, и насадился обратно. Его бёдра дрожали, внизу всё хлюпало и горело, и сам он весь трясся, что-то шептал, о чём-то просил. Стонал и скулил без остановки так, что желание взять всё в свои руки и вставить ему  уже самому стало нестерпимым.   Чонгук был терпеливым, но не железным.  Он приподнялся, переворачиваясь, меняясь местами и придавливая ничего не соображающего омегу к кровати. На этот раз тот не сопротивлялся. Позволил уложить себя на лопатки, позволил шире раздвинуть ноги и, придерживая за бедро, толкнуться наконец так, как с самого начала хотелось: резко, всем членом, въехать сразу на всю длину, выбивая хриплый стон из себя и задушенный всхлип из него.  Охуенно. Внутри него было охуенно.  Чонгук целовал его, терзал его рот, вылизывал шею — вылизывал, мать твою, шрам,  — и как заполошный водил ладонями по груди, животу, прямо под свитером, кончиками пальцев ощущая неровности, те же мелкие выцветшие следы, что были видны на коже его запястий.  Тэхён позволил ему и это.  Он вообще, кажется, перестал соображать: растёкся, распластался всем своим гибким телом, и мог только принимать, принимать, принимать… Чувствовать движения внутри — сильные и быстрые, заставляющие проезжаться макушкой по матрасу, и медленные, но глубокие, из-за которых он задыхался и старался сильнее развести ноги, хотя и так уже был раскрыт полностью.  Ещё он стонал. Стонал имя Чонгука, стонал так, что запершило в горле. Вскрикнул, когда ощутил на своём члене руку, заставившую его сжаться, кончить и излиться за какие-то пару движений плотно сомкнутых в кольцо пальцев. И совсем уж издал непонятный, гортанный звук, когда сквозь оргазменную негу почувствовал, что член альфы внутри продолжает скользить и распирать его, потому что Чонгук с ним ещё не закончил. Кажется, он отключился, и очухался только тогда, когда внутри разлилось мокрое и горячее.  Чонгук вышел из него аккуратно и, тяжело дыша, завалился набок; потом подтянул омегу к себе, прижимая лицом к груди. Было легко и свободно, как будто выбрался из придавившей к земле тяжёлой плиты. И страшно хотелось спать. Но больше хотелось смотреть на Тэхёна.  Тот лежал не шевелясь, послушно, как его положили, но, словно почувствовав взгляд, немного задрал подбородок, приподняв голову. Вид у него был… затраханный. И довольный. Неплохой повод для гордости.  Чонгук улыбнулся ему, Тэхён улыбнулся в ответ. Остальное — завтра.  Только вот настойчивая, совершенно сейчас лишняя мысль всё лезла и лезла в голову.  — Слушай, давно хотел тебя спросить. Откуда ты знаешь латынь?  Ответом ему была таинственная улыбка.  — Книжки читал. — Ммм. Да? — Чонгук скептически опустил взгляд вниз, но смог разглядеть только растрёпанную макушку. — И в каких же книжках написано, как по-латыни будет «засранец»?  Молчание было таким красноречивым, что он решил, что не хочет знать.  Пусть это останется тайной. Ещё одной. В конце концов, в каждом омеге должна быть загадка — как будто в Тэхёне их и без того не было чересчур много.

***

Лето в этом году выдалось как и положено любому уважающему себя лету эпохи глобального потепления: жаркое, палящее, знойное, плавящее асфальт и мозги обитателей этой планеты.  Мозги Чонгука в том числе.  В квартиру он ввалился задыхающийся, злой, потный и противный самому себе. Наскоро приняв освежающий душ, соорудил себе два бутерброда и заодно подкормил колбасой Маки. Той самой колбасой, которую тот обожал и которую, как они оба прекрасно знали, Тэхён давать ему запретил. Но Тэхёна сейчас дома не было.  — Куда твой хозяин опять умотал, не знаешь?  Макиавелли сказал ему «кар», что вряд ли стоило расшифровывать, нежно, выражая благодарность, прихватил клювом прядь волос на макушке, и был таков. С недавних пор их отношения здорово потеплели. Может тому поспособствовала копчёная колбаса, а может Макиавелли понял, что теперь Чонгук живёт с ними и съезжать явно не собирается. Вот и пришлось приспосабливаться.  Первое время было непросто: бежать из этой квартиры к себе домой, потом на работу, с работы снова к себе, потом опять на работу, а на выходные — к Тэхёну. Чонгук выматывался, не жаловался и терпел, не обмолвился и словом о том, чтобы съехаться. Это решение было принимать не ему.  Он думал, что придётся ждать долго, но однажды, это было весной, Тэхён поднялся с его колен, на которых он задремал после сеанса медленных, расслабляющих поцелуев, и сказал:  — Пойдём. На вопрос «куда?» ответил: «Собирать твои вещи».  С ним всегда было так: непредсказуемо, сумбурно, поспешно… прекрасно, охренительно, великолепно.  Точно так же случилось в тот вечер, когда Чонгук, открыв своим ключом дверь, запнулся о порог, чуть не пропахав носом пол. Воздух в квартире стоял удушающе плотный, густой, насыщенный… возбуждающий. В паху за секунду потяжелело. Именно так — с сюрпризом, всё как положено, — он узнал, что Тэхён не стал принимать блокаторы в предстоящую течку. И хотя омежьего запаха как такового, по понятным причинам, он не мог чувствовать, это никакого значения не имело: течка есть течка, а омега всегда остаётся омегой.  Чонгук не многое запомнил из того вечера, кроме того, что это было дико: на пол упали покупки, сам он набросился на Тэхёна… или это Тэхён набросился на него? Повалил его на кровать, перевернул на живот, сдёрнул пропитавшуюся смазкой одежду, вошёл в него сзади… Тэхён подмахивал и подвывал, стоя на коленях со вздёрнутой вверх задницей, пытался контролировать темп, соскальзывал с члена, снова насаживался. А потом вдруг проговорил, чётко и твёрдо, будто не он только что нечленораздельно скулил: — Укуси меня.  Чонгук замер внутри, чувствуя себя по-дебильному: хотелось продолжать двигаться, но все мышцы как будто одеревенели.  Тэхён мигом оценил обстановку и, отстранившись, перевернулся на спину, притянул к себе Чонгука снова, обнял, заставил обратно толкнуться членом. — Укуси. Пометь меня. Я готов, я не боюсь. Шрам давно уже не болит.  Что было на это ответить? Ты не боишься, а я? Я до ужаса, до белых пятен перед глазами и учащённого стука в груди боюсь причинить тебе боль. Если что-то пойдёт не так…  Тэхён давно читал его как открытую книгу, видел всё и всё понимал. И умел добиваться своего. Обхватил его своими невозможно длинными ногами, подтолкнул в себя глубже, одновременно притягивая за затылок голову и утыкая альфу лицом себе в шею. В то самое место под зарубцевавшейся кожей, где бешено бился пульс.  Член Чонгука сжимали тугие стенки, голову удерживали крепкие руки, ещё секунду он зачем-то пытался сопротивляться, но быстро сдался тому, чего так жаждал и сам: резко толкнувшись, впился клыками в подставленное беззащитное горло, прокусывая и помечая, присваивая себе. Напряжённое тело под ним дёрнулось, выгнулось и сжалось сильнее, и одновременно внутрь выплеснулось липкое и горячее, а под губами проступила свежая кровь.  Так они лежали долго, Чонгук прижимал омегу к груди, баюкал его и зализывал рану.  Спустя две недели на покрасневшей и слегка припухшей коже распустились первые продолговатые лепестки. Они были белые, почти серебристые на фоне смуглой шеи, и трогательно оплетали всю метку, начиная от изгиба плеча и слегка закругляясь за спину. Весенний подснежник — один из самых ранних, редких и сильных цветков. Олицетворение надежды и веры в новую жизнь.  Чонгук мог часами лежать на боку рядом и прослеживать пальцами тонкие стебельки, не боясь причинить боль. Шрам совсем зажил, и совсем скоро, через месяц-другой, его даже не будет видно — повреждённую кожу перекроют хрупкие белоснежные бутоны. В такие моменты он думал, что это неправда — то, что  у Тэхёна не было своего запаха. Он мог поклясться, тот был, и он мог чувствовать его: да, слабый, да, перекрытый его собственными сильными, подавляющими феромонами, но всё же. За тяжёлым запахом сандала и хвойного кедра проступал лёгкий, свежий и ненавязчивый аромат.  Скрежет ключа в прихожей заставил его вынырнуть из воспоминаний и направиться из кухни в гостиную — по укоренившейся между ними привычке он всегда встречает Тэхёна там.  Тот влетел в квартиру привычным вихрем — безумным, свободным и неудержимым, повис у него на шее, впечатался поцелуем в губы. Стал рассказывать что-то взахлёб про новый крутой салон, там охуительные мастера, тебе тоже, Чонгук, не мешало бы обновить на голове что-то — как насчёт горького шоколада? или платинового блонда?  Тэхён всегда, даже когда казалось, что уже нечем, умел удивлять. Так и сейчас.  Прошлёпав босыми ногами по полу, он скинул на диван свой неизменный рюкзак, ответил на приветствие Макиавелли, который с нежностью и любовью легонько клюнул его в палец. И только тогда, ухватившись за козырёк, потянул с головы бейсболку с задним отворотом из ткани, прикрывающим шею. Копна волос, почти не убавившаяся в длине, взметнулась в искрящемся на солнце воздухе, наэлектризованные прядки смешно дёрнулись в стороны, и во всей этой сцене в целом не было ничего необычного, если бы только…  Цвет.  С непонятным чувством и быстрым-быстрым стуком где-то в районе груди Чонгук смотрел на родную взлохмаченную голову, на розоватые гладкие пряди, обрамляющие красивое, без единого изъяна лицо. Серебро больше не сверкало на солнце. Холодный пепел обернулся розовой сахарной ватой.  — Нравится? — спросил Тэхён и посмотрел с такой отчаянной надеждой во взгляде, будто бы существовал хотя бы один крошечный шанс, что Чонгуку что-то в нём могло не понравиться. Даже если бы он побрился налысо.  — Очень. На зефир похоже… Обожаю зефир.  Он сбил его с ног, сгрёб в охапку, повалил на диван и целовал, целовал, целовал, показывая, как ему сильно нравится. Всё в нём нравится: от розоватой теперь макушки до самых кончиков пальцев.  А Тэхён даже не смеялся — заливисто хохотал. Совершенно ребяческий смех, на секунду-другую превративший его совсем в мальчишку. Длинные пряди рассыпались по подушке, на чёрных пушистых ресницах подрагивали капельки влаги.  Боже, Чонгук его обожал.  Все следы на его теле и шрамы. Запах сигарет, травяного шампуня и мятной пасты. Распустившиеся на его коже цветы.  Белый подснежник, ставший для обоих символом свободы и новой жизни. Одной на двоих.