Бумеранг

В тёмной комнате общежития из света только экран горящего ноутбука, который подсвечивает некоторое пространство, а ещё напряжённое лицо, что в его тусклом свечении выглядит будто призрачное. Немного прохладно, вечерний воздух из окна пробирается в помещение, пуская по оголённой коже спины неприятные мурашки, но это остаётся без внимания, хотя следовало бы закрыть его, чтобы не заболеть. После тяжёлого дня единственное, чего хотелось — принять душ и лечь спать. С первым Чан справился на отлично, стоя под струями очень теплой воды минимум полчаса и просто отмокая, смывая с себя усталость и мысли. Чонин, кажется, уже лег спать, потому что с возвращения старшего вышел из комнаты лишь один раз, чтобы поцеловать приветственно, а после снова скрылся и звуков не издавал. Бан думает о том, что ему тоже следовало бы, потому что завтра хоть и выходной, но организм уже требует сна больше, чем всего остального. Почему-то, стоит лечь в постель, сон не идёт. Чан крутится туда-сюда, меняет положение подушки, накрывается и раскрывается, но не помогает. В голове пустота, но она какая-то давящая, будто что-то произошло или должно произойти, а он не понимает что. В конце концов парень просто принимает сидячее положение, тянется к ноутбуку, что заряжается на тумбочке рядом, и переставив его к себе на колени, заходит в соцсеть, чтобы бездумно полистать ленту. На самом деле, это находится совершенно случайно. Чан даже не может пересказать все шаги, которые он сделал своим уставшим мозгом, чтобы выйти на это видео. Там нажал бездумно, туда перешёл и вот перед ним короткий ролик, автором которого является кто-то неизвестный. Бан не знает, зачем нажимает на кнопку воспроизведения, однако вообще не жалеет об этом, потому что о таком действительно лучше знать, чем оставаться в неведении, пока не ткнут носом. Содержание видео вызывает отвращение слишком быстро, и парень ставит его на паузу, потому что просто не может больше смотреть. Ему правда было бы плевать, если бы там был незнакомый человек — таких людей полно, это никак не изменить, остаётся только игнорировать. Но на экране зависло его лицо. И это игнорировать уже не получается. Чан злится. Это не просто раздражение, которые бывает при давке в аэропорту или когда стафф не может нормально организовать работу. Это настоящая злость, ярость даже, потому что как ещё можно реагировать на такое. Кулаки сами сжимаются, стискивая одеяло до треска ткани, а глаза просто сверлят недвигающийся экран, всматривая в своё лицо. Оно похоже, бесспорно. Но это не он. Это не может быть он, а следовательно — это генерация. Что ещё больше злит, потому что разве можно вот так? Разве это нормально? Разве здравомыслящий человек способен на нечто подобное? Чан может сказать, что нет — не нормально, не способен — да только кого это остановит? Следом за злостью приходит горечь и сильная обида. Понимание того, что это мог сделать кто-то из фанатов, что на каждом углу кричат о том, как любят их. К сожалению, они живут в таком мире, где фанаты считают нормальным проникать в их дома, следить, снимать на видео, нарушать личное пространство, говорить что-то, что не стоило бы из-за банальных норм приличия. Много, правда очень много тех, кто не поддерживает подобное, и Чан искренне благодарен им за это, потому что иначе бы уже давно закончил карьеру. На самом деле, Бан не знает, что делать. Показать компании — естественно. Стоит ли доверить дело их юристам? Сейчас они правда взялись за работу, и возможно, смогут что-то сделать с этим. Мемберам тоже стоит показать, потому что если сами найдут — будет не лучше. Конечно, все поймут, что это не Чан, но лучше чтоб они уже все знали. Но что он может ещё? На самом деле, на просторах интернета наверняка ещё есть нечто подобное. За всем никогда не уследишь, всего не узнаешь. Поэтому такое, обычно, оставалось без внимания. Возможно, компания снова напишет заявление о наказании за ложные слухи, оскорбления и так далее, но разве это сильно поможет? Ведь в интернете очень сложно напрямую докопаться до человека, который эти слухи распространяет. Чан в свой адрес за всё время карьеры получал много всяких слов. Он научился не реагировать на это — пропускать мимо ушей, потому что если будешь слушать всё и воспринимать слишком близко — просто свихнёшься. Это часть работы айдола — сколько людей, столько и мнений, но есть те, кто выражает свои мысли более тактично и мягко, отчего это даже приятно знать. Типо: «О, если я немного поработаю над этим, то стану ещё лучше». Но, к сожалению, так же слишком много тех, кто не знает о такте. Увиденное, по мнению Чана, переходит абсолютно все границы. Это не слова критики, не комментарий с оскорблением. Они взяли его лицо. Они использовали его для того, чтобы вставить в видео со словами, которые Бан в жизни бы не сказал вот так. Это не были его мысли, его размышления, потому что они координально отличались от того, что было в его голове. Нечто сексуальное, возбуждающее он может говорить только мемберам — никогда перед камерами, никогда другим. Да, возможно их песни содержат определенные намёки, но они всегда завуалированны так, что о них можно только догадываться. Чан всегда уважал людей. Любых, не зависимо от цвета кожи, нации, ориентации и других факторов. Но его никто не заставит уважать человека, который посмел сделать подобное. На самом деле, это немного страшно, потому что такое может сильно ударить по карьере, не говоря уже о психологическом состоянии. Чан строил всё вокруг себя долгие годы — собрал команду, на пути к дебюту чуть не разрушил её, потом всё же потерял одного. Множество проблем, ссор, травм, рест Хёнджина, спина Феликса, панические атаки Джисона и ещё куча, куча всего через что они прошли, чтобы быть сейчас здесь и вместе. Чан не может позволить вот так всё разрушить. Мыслей так много и они слишком разные, слишком быстрые, поэтому Бан даже не замечает сначала, как дверь в его комнату приоткрывается. Обратить на это внимание заставляет тихий, почти не слышный скрип половицы, и силуэт, что во мраке кажется никем иным, как чудовищем. Дверь так и не закрывается — силуэт остаётся наполовину в коридоре, наполовину в комнате, будто ожидая приглашения, и только через несколько секунд Чан различает в темноте блондинистые волосы. — Ликс? Стоит повернуть ноутбук так, чтобы свет от экрана попадал на младшего, как Ли вздрагивает, будто пойманный за чем-то незаконным, и смотрит в ответ так, что Чан медленно хмурится. Он в своей пижаме, поверх которой накинута лишь толстовка Сынмина, волосы в беспорядке, но на лице ни намека на сонливость. Во взгляде Феликса что-то, чего там нет обычно, и пока Бан пытается понять что это, тот наконец проходит в комнату полностью, закрывая за собой дверь с тихим щелчком. Он стоит возле нее, будто боится подойти ближе, хотя обычно просто заваливается рядом, без каких-либо вопросов, сжимая в объятиях так крепко, что болят рёбра. Такое поведение напрягает посильнее, чем странный взгляд. — Ты в порядке? — спрашивает снова Чан, потому что младший явно не собирается нарушать тишину — почему ты здесь так поздно? Феликс немного кривит лицо, будто съел что-то кислое, а после поджимает губы и смотрит на старшего так, что у того на секунду ёкает сердце. Бан забывает о своих проблемах слишком быстро, потому что вдруг, будто по щелчку, различает эмоции в глазах Ли так хорошо, что сам их чувствует. Феликс в замешательстве. Он одновременно очень расстроен, сильно раздражен, а ещё напуган, что очень похоже на то, что чувствует сейчас Чан. — Детка, иди ко мне — как можно мягче зовёт Бан, отставляя ноутбук обратно на тумбу и протягивая руки — давай, ну. И Ли преодолевает разделяющее их расстояние за несколько больших шагов, перекидывая одну ногу через бедра старшего, чтобы быстренько оседлать его ноги, вжимаясь в крепкое тело. Чан тёплый, мягкий, а ещё безопасный. И это как раз то, что нужно сейчас, поэтому старший буквально чувствует, как немного расслабляются чужие напряжённые плечи, стоит только провести по ним несколько раз ладонями. Феликс тихо дышит ему в шею, опаляя кожу дыханием, и просто молчит до того, как его взгляд не падает на экран ноутбука со всё ещё открытым видео. — Что смотришь, хён? — тихо спрашивает Ли, и теперь напрягается уже Чан, хотя быстро понимает, что лучше будет просто показать. — Включи — коротко просит старший, а Феликс просто слушается, снимая видео с паузы. Младшего хватает, чтобы досмотреть это до конца, и всё это время Чан старательно прячет одно ухо в его плече, чтобы слышать хоть немного меньше, и сжимает в объятиях сильнее, будто это помогает не чувствовать боль. Ему стыдно, но не за себя, а за того, кто сделал это. Это неприятно, оскорбляюще до глубины души и очень мерзко, потому что Бан искренне не понимает, как можно так обращаться с живым человеком. Ему больно, он злится и чувствует на языке горечь обиды, пока чужие ладони зарываются в волосы нежно, поглаживая по затылку и перебирая прядки. — Ты не виноват, Чан-и — шепчет Феликс совсем тихо, когда видео заканчивается, а ноутбук закрывается, окончательно погружая комнату во мрак — люди бывают совершенно бесчеловечны. Чан знает это. Всегда знал. Вот только от этого не становится легче. — Надо сказать компании — продолжает Ли, и его голос звучит так, будто он старательно контролирует свои эмоции — и остальным тоже, наверное. — Знаю. Я сделаю это завтра — отзывается старший, немного отстраняя парня от себя, чтобы посмотреть в его глаза, так непривычно плещущие раздражением — у тебя ведь тоже что-то случилось, верно? Расскажи мне, ты можешь. Феликс молчит немного, смотрит просто прямо в глаза, будто решая, стоит ли говорить, хотя Чан уверен, что за этим парень сюда и пришёл. Ему не нужно просто утешение, он хотел именно выговориться, что-то рассказать или показать, поэтому сейчас тянется к заднему карману штанов, доставая телефон. Ли лазит в нем совсем не долго, открывая что-то, а потом поворачивает экраном к лицу Бана, чтобы тот мог прочитать написанное. На самом деле, Чан не знает что сказать. Потому что увиденное выводит даже сильнее, чем просмотр видео с якобы его лицом. Потому что фразы «обращается со стаффом как со слугами», «ведёт себя как принц», к Феликсу не относятся вообще. Но люди пишут обратное. Они пишут это про парня, который болтает со скизиками часами, виснет на них, смеётся с ними, рассказывая что-то, что делает их жизнь чуть интереснее. Парня, который покупает кофе и еду стаффу на съемках, наматывает круги по первому этажу компании, только для того, чтобы спросить как у них дела. Чан правда не понимает, куда катится этот мир, если люди складывают буквы в такие предложения. — Ликс, послушай… — Бан забирает телефон из рук парня, выключая и откладывая на кровать. — Не надо, правда — лишь перебивает Ли, и его лицо сейчас выглядит очень, почти болезненно печальным, что хорошо видно даже в темноте — такое не в первый раз уже. Всё нормально, мне просто нужно было поделиться. — Но это не нормально — хмурится Чан, поглаживая парня по щеке. Потребность защищать младшего, обида и злость смешиваются в нечто целое, наконец выплёскиваясь наружу — всё это. Так не должно быть. Люди, что пишут и делают это не должны оставаться безнаказанным. Они не знают тебя, не имеют правда плести откровенную ложь и распространять её. — А что мы можем, хён? Сказать компании? Не факт, что они найдут их, ведь это интернет. — Конечно. Но мы можем сами, верно? — Сами? — Подать в суд, Феликс. Всё это причиняет нам ущерб как моральный, так и ущерб нашей карьере. Да, это интернет, и мы не знаем тех, кто сделал всё это, но мы можем попытаться узнать, да? Узнать и наказать их. — Хочешь сделать это от лица компании? — Нет, нанять собственных адвокатов. Так будет правильнее, мне кажется. — Думаешь, в этом есть смысл? — шепчет с надеждой Феликс, и в его глазах загорается огонёк, почти перекрывающий всё остальное — правда думаешь, что у нас получится? — Я не знаю, детка — честно отвечает Чан, чуть поджимая губы — но попытка не пытка, верно? Ли просто смотрит, но старший уверен, что в его голове сейчас очень много мыслей. Всё это звучит как нечто очень далёкое, будто не с ними вовсе происходит, но на самом деле просто нужно смириться с тем, что их жизнь такая. Чан сжимает чужие бока ладонями немного сильнее, то ли успокаиваясь таким образом сам, то ли приводя в чувство Феликса, потому что тот вздрагивает, вырванный из мыслей, и смотрит уже более осмысленно, будто снял с глаз пелену. Чан вдруг думает о том, что если они не сделают это сами, то их никто не защитит. — Если честно, я сам думал об этом… — вдруг шепчет младший неуверенно, будто доверяет важный секрет — подать в суд и призвать к ответу. Но было страшно проходить через это одному. — Теперь ты не один — обещает тихо Чан, ладонями обхватывая веснушчатые щёки — мы справимся вместе, да? Феликс лишь кивает, сдерживая собравшиеся в глазах слёзы, и приближается к чужому лицу, сокращая жалкие сантиметры, что их разделяют, чтобы коснуться губами губ. В этом поцелуе безмолвное обещание быть рядом в трудный период. Обещание подставить плечо, взять за руку и пройти через это вместе ради лучшего будущего и справедливости. Оба слишком сильно стараются спрятать страх, чтобы показать другому уверенность в этом решении. Оба знают, что это может быть зря. Но оба хотят попытаться. — Завтра сообщим директору — говорит Чан в самые губы, разорвав поцелуй — и думаю, парням тоже. Они должны знать. — Да, должны… — как-то отстраненно отзывается Феликс, и Бан немного отстраняется, чтобы взглянуть в его глаза. — Ты уверен, что готов? — Думаешь, мне нравится читать всё это? — Уверен, что нет. Но я волнуюсь. Мы не знаем, насколько тяжело и долго это будет. Понадобится много времени, просто чтобы собрать доказательства. — Я выдержу, хён. Ты просто будь рядом. — Обещаю, Феликс. И не только я. Возможно, всё это будет зря. Но пока в планах отправить бумеранг каждому, кто его заслужил.