Стоимость

Подрастающее поколение Пилтовера оберегали от ужасов, происходящих в Нижнем Городе. Все старательно делали вид, что этого и не существует, это притворство стало одним общим негласным правилом. Но как бы это ни прятали, правда все равно жила и разрасталась на дне. Виктору двадцать четыре. Дожив до своих лет в полнейшей антиутопии, где идут войны не только за важные точки и ценные предметы, но и за примитивные блага жизни, он привык ко многому. Например, к тому, как сложно хоронить близких, которых все же забрала болезнь, и становиться полностью самостоятельным, будучи инвалидом. Или как Виктор бессилен, на самом деле, не только с тем, что происходит с его близкими, но и к собственному состоянию. Это чувство разъедало и слепляло личность Виктора из остатков, по крупицам того, во что он старался верить раньше. Парень также осознал, как на самом деле сложно и невыносимо быть изгоем не только в обществе, но и в собственном разуме. В двадцать три он похоронил единственного близкого человека – мать. Та была неприятным человеком, в частности, невыносимо жестокой, но все-таки они были связаны историей, кровью, общей болью. И хоть бо́льшую часть времени Виктор проводил вне дома, избегая контакта с ней, потеря достаточно сильно ударила по парню. Как бы хорошо его расчетливый, циничный ум анализировал данные, понять, как он пришел к такой жизни, все равно не мог. Стало ли это его спасением или же окончательным разрушением – осознать было сложно. Иногда даже больно. И эта боль колола, а потом сгущалась в груди во что-то тяжелое и липкое. Наука стала единственным выходом, в который он нырнул с головой. Бесконечно мало книг, некоторые из которых он перекупал, находил, другие же бесстыдно воровал, дабы забыться в этом невыносимом одиночестве. Но в Зауне худощавым умникам-калекам никто не был рад — здесь решала исключительно сила, которая уходила у Виктора на поддержание себя в пространстве с этим неровным, самодельным костылем. С возрастом и пониманием устройства мира в тотальном одиночестве пришла и боль. Невыносимая, острая, пронзающая от неровно сросшейся кости до мышц, которые тут же сводило судорогой. Теперь деньги, полученные хоть каким-то трудом, уходили не только на еду, но и на лекарства. Бесконечно много. Лекарства, часто не самые легальные, вызывающие зависимости, стали единственным спасением от этой растущей боли. Они требовали увеличения дозы каждую неделю, но Виктор, все же имеющий голову на плечах, вовремя останавливался. В такие моменты он ненавидел весь мир. Ломка выворачивала его наизнанку, выламывала кости, но хуже этого была только боль в ноге, что неумолимо усиливалась с каждым днем – раскалывалась изнутри, горела, заставляя корчиться в судорогах. Виктор лежал так до тех пор, пока из организма не выйдет весь мусор и он не отключится от изнеможения, грязный и липкий. Потом снова начинал существовать. И все же, Виктор не знал, как пришел именно к этому исходу. Чужие руки дергают ремень, расстегивая, и парень, что хуже, не сопротивляется. Он уже нашел этому объяснение. Или же оправдание – сейчас не имело значения. Позволяет, потому что боль стала выше моральных ценностей и собственного достоинства. Тонкие пальцы дергают концы футболки, обнажая впалый живот, оглаживают фарфоровую кожу. По телу бегут неприятные мурашки, парень громко вздыхает. Мужчина что-то говорит, припадая к чувствительной шее Виктора, целует, но он не слушает. Виктор ненавидит нуждаться. Но иногда, для расплаты, тело — единственная валюта, что остается у тех, у кого нет ни имени, ни фамилии. Но этот мужчина никогда не был тем, кто брал бы Виктора силой. Среди этого грязного мира, он позволял себе окололасковые прикосновения – поцелуи, мягкий тон, и эта иллюзия опьяняла достаточно, чтобы Виктор соглашался. Аптекарь изучающе скользнул пальцами по ребрам, что так сильно выпирали под тонкой кожей, целовал ключицу, прикусывая кость. И это было бы даже неплохо, если бы стоять не стало совсем невыносимо. Мигренеподобная боль бьет в висках, застилая глаза цветными вспышками. Ноги, из-за общей слабости, подкашиваются и приходится схватиться за чужое плечо. Виктор заговорил, нарушая эту густую, наполненную лишней, унизительной прелюдией, тишину: — На диване. — Шепчет парень, позволяет чужой руке схватить себя за предплечье и вести на грязную, облезлую поверхность. Обивка липкая на ощупь от чего-то, во что лучше не вдумываться. Виктор морщится от мысли, но потом выдыхает, сдаваясь. Аптекарь ухмыляется, раздевает Виктора быстро и деловито, потертая кофта падает на пыльный пол. Прохладный воздух неприятно скользит по телу, вызывая мурашки. Виктор все больше отделяется от собственного тела, капитулирует, чтобы не сломаться окончательно, снижает уровень самоконтроля, позволяет ощупывать, растирать, сжимать собственное тело, вызывая легкое покалывание. Виктор знает этого мужчину некоторое время. Он, вроде как, был чуть старше него самого. Ему было около двадцати шести – Виктор никогда не интересовался этим. Не интересовался и тем, как его зовут. Парня устраивают на диване, выступившая пружина болезненно впивается в поясницу, но Виктор игнорирует это. Впрочем, как и все остальное. Лежит смирно, не двигается, чтобы убрать дискомфорт. Хуже, чем сейчас, все равно не будет, — думает Виктор, прикрывая глаза. Тело настойчиво требует дозы лекарств, кружит голову. Виктор тяжело вздыхает, проводит вспотевшей ладонью по лицу, прогоняя ломоту. Не помогает. Мужчина нетерпеливо проводит руками от груди – ниже, к животу, бокам, бедрам. Рывком тянет штаны, хрипит, когда они сталкиваются с внешней преградой – самодельный ортез на ноге. Неаккуратно ослабляет болты, отстегивает и тянет приспособление на себя, освобождая ногу. Боль резко бьет в мышцу ягодицы, Виктор дергается, хватаясь за собственное бедро, шипит и сжимает кожу, пока не проступят багровые полосы, чтобы хоть как-то сместить фокус. Аптекарь смотрит на это, невесело хмыкает, обнажая золотой клык. Убирает руку Виктора, вжимает в рваную поверхность дивана некоторое время, пока тот не успокоится, и медленно кладет свою. Чужие ладони шершавые, мозолистые, царапают нежную кожу. А движения точные, будто тот осматривает ценный товар на дефекты, оттягивая и сжимая. Оглаживает бедра, останавливаясь на внутренней части. Тонкие губы припадают к грудной клетке, оставляя влажный поцелуй. Уголки губ Виктора дёргаются в немом, сдавленном отвращении, грудь вздымается под горячей меткой. Жарко. Виктор не понимал, что именно привело его к этому. Почему, имея такой высокий интеллект, сейчас помогает чужим рукам перевернуть себя на живот, позволяет смотреть на себя, как на вещь, инструмент для чужого, животного удовольствия. Абсолютно грязного по своей сути. Сознание, жадно и легко поглощавшее любые науки, контролирующее себя во всем, с гулким треском рассыпалось под чужими, холодными руками. Те нарочито медленно скользили от острых лопаток к пояснице, оглаживая кривой, болезненный позвоночник. Пахнет пылью. В детстве, когда Виктору было плохо, мама заваривала ему чай. Он стоял на верхней полке и доставался только в случае важных праздников или тяжелых болезней, будто единоразовое выпаивание поможет иммунитету справиться с недугом, который пожирал его изнутри. Это был единственный почти заботливый ритуал в мире, который с самого начала стремился его сломать. Подачка. Несмотря на вечную отстраненность и привычку всем своим существом показывать, что она разочарована в «дефектном сыне», мать иногда могла позволить себе, например, короткое прикосновения к макушке, ладонь на щеке и плече. Виктор ценил эти крупицы чего-то, что могло быть заботой. Та даже выкупила в полцены у какого-то знакомого железный ортез. Тот, к слову, был слишком огромен на худой, детской ноге, и не выполнял прямого назначения. Тяжёлый и чужой. Исправить было невозможно, как он не старался его изогнуть – медицинская сталь не поддавалась, от попыток болели руки. Виктор сутками сидел за ним, разбирал каркас на составляющие, чтобы собрать себе новый – такой, что сидел бы идеально. Возможно, именно поэтому он все еще может ходить. Именно поэтому сегодня он здесь, ломает достоинство ради более хорошего обезболивающего. Виктор вернулся в реальность, когда почувствовал твердое, настойчивое прикосновение головки к анусу, тело непроизвольно сжалось, блокируя грязное проникновение, и мужчина, почувствовав это, недовольно захрипел. Когда, спустя две попытки войти, понял, что Виктор не расслабляется, то наклонился к чужому взмокшему затылку. Недовольно, сбивчиво прошептал: — Расслабься. И Виктор был бы рад, но физиология играет по собственным правилам, вынуждая продлить процесс. Аптекарь, с вздохом, приподнимает чужой таз. Рука дотронулась до члена, принялась тереть по длине, задерживаясь на головке. Чужие, длинные, сальные волосы касаются спины. Прикосновение к органу вызывает противно-знакомые чувства, Виктор прогибается в больной спине – ногу скручивает судорогой, мышцы сплетаются в тугой, огненный узел, вырвав у парня тихий, сдавленный стон. Виктор сильно дергается от чужих рук, хватается за ногу, пытается поколоть ее тупыми, обгрызанными ногтями, чтобы прогнать невыносимые ощущения. Мужчина, не ведясь на чужие мучения, пригвоздил его обратно к дивану своим весом. Мозолистые руки самостоятельно разминают мышцу, медленно поднимаясь к ягодице. И эти прикосновения, изначально несущие благие намерения, снова перерастают в грязное, требовательное лапанье. От которого Виктор непроизвольно, предательски вздыхает. Виктор сжимает зубы крепко, так, что по ощущениям еще чуть-чуть, и они начнут трескаться. Фармацевт разминает чужую поясницу большим пальцем левой руки. Правая же методично двигается по члену, мужчина удовлетворительно вздыхает, когда тот, под воздействием интенсивной стимуляции, наконец-то дергается и приподнимается. Он пробует войти еще раз, небрежно, но обильно смазав член своей слюной. Под большим давлением у него получается. Грубый, сухой толчок выбивает у Виктора мучительный, надорванный стон. Жгучая боль перекрывает даже ту бесконечно невыносимую ломоту в костях. Голова кружится, а перед глазами мелькают яркие, цветные бензиновые разводы. Чужие пальцы сжали и расставили ягодицы, дабы чуть-чуть помочь мышцам. Мужчина хрипло стонет, отстраняется, потому что Виктор, имея худощавое телосложение и анатомически маленький таз, был уж слишком узок. Парень смаргивает влагу с глаз, сжимает старую обивку дивана так, что та рвется еще больше. Фармацевт дает время отдышаться, поглаживает поясницу, искусственно пытаясь успокоить, приручить чужую боль, созданную им же. На мгновение становится тихо. Виктор пытается ровно дышать, вернуть хоть частицу зрения и рассудка, воздух громко и прерывисто свистит из сжатых зубов. Мужчина горячо целует чужую спину, лопатки, область седьмого и шестого шейного позвонка. Виктор пытается мысленно отстраниться, теряясь в воспоминаниях о последних событиях жизни. Книги, улицы, формулы. Все смешалось в разноцветную кашу. Слюнявый, мокрый палец давит на анальное отверстие, и тот, с трудом проталкиваясь внутрь, заставляет столкнуться Виктора с жестокостью реальностью снова, выбивая сдавленный стон. Ощущения вызывают спазмы в пояснице, Виктор прикрывает глаза, жмурится, старается думать о чем-нибудь, что может помочь в этой ситуации. Палец внутри двигается почти грубо, разрабатывая отвыкшие мышцы. В голову не приходит ничего, кроме обрывков тех дурацких романов, что он читал в детстве. Мусор. Этот идеальный, отточенный разум вспоминает обрывки жалких, ненаучных и физиологически неточных текстов. Он не хотел помнить, о чем нам написано. Ладонь вновь касается члена Виктора, трет, стимулирует прилив крови, и как бы разуму не было отвратительно, его мерзкое тело – велось, предавая его с молчаливым послушанием шлюхи. Со временем тело начало поддаваться, как и разум. Боль внизу притупилась, оставив лишь мучительный осадок. И Виктор даже смог вернуть крупицу контроля, привыкая к ритму движения внутри. Облегчение, которое оборвалось быстрее, чем парень смог бы осознать. Снова жесткие, рваные толчки, но теперь собственное, грязное тело с небольшим усилием принимало горячий член, отзываясь отвратительно-сладким покалыванием в паху. Осознание происходящего больше не вызывало ничего, сменившись далеким гулом на задворках разума. Он больше не думал, не пытался заглушить хаос импульсов, позволив им овладеть ситуацией. Виктор больше не хотел знать, как пришел к такой жизни. Все, что на самом деле волновало его до сих пор – меркло и с оглушительным звоном разбивалось по сравнению с тем, что он переживал сейчас. Этот анализ порождал причинно-следственные связи, что приходили с болезненной точностью и яркостью, разрушал и переплавлял Виктора во что-то новое. Фармацевт сует в руки сразу несколько блистеров дорогого обезболивающего, сжимает чужое плечо с пустой благодарностью, что больше напоминает констатацию его присутствия в реальности. Ноги Виктора подкашиваются. Боль, лаконично искрящая только в дефектных частях и костях, переросла в абсолютную, тотальную всепоглощающую пытку. И Виктор, экономящий на лекарствах всю свою жизнь, сегодня позволит себе сразу три таблетки, за которые он, кажется, продал кусок достоинства.