Рука слегка извилистым почерком выводит на конверте:
"Тому, кто поймёт."
Глаза пробегаются по своим строкам. Название уже чуть съехало вправо, но это полбеды.
Перед Сергеем пустой, нетронутый лист, и при каждом подобном случае он всегда откровенно по-детски терялся.
На него смотрят мерно тикающие часы, смотрят и осуждают, ведь уже час двадцать ночи. На него смотрит пара банок пива в холодильнике, распечатанная фотография с Владом, толстовка
Фулкро в шкафу, висящая исключительно на вешалке и выглаженная всегда.
Постепенно начинают появляться буквы. Тихие, кроткие, неспешные. Начиная давно издалека, развивая свой смысл лишь ближе к середине.
Театр для него был сокровенным, но писали там мало. Больше дурачились или с подлиным запалом в глазах трогали женщин, устраивали бои на шпагах, терпели "не верю",
зазернялись, но так и оставались пока лишь небольшими семечками в своей почве.
Много писали на автограф-сессиях, мероприятиях, съёмках — уже потом, когда привычка писать быстро и "для себя" укоренилась где-то глубоко в ДНК.
Строки кривые, выломанные, как зеркало внутреннего мира. Есть то, про что писать, но всё это выходит в неоднородную массу, и что чему было предшествием здесь понять не получится.
Сергей взглянул на конверт.
— Тому, кто поймёт.. кто поймёт. Кто поймёт?
Зачеркнул.
"Тому, кто поймёт. Тому, кто услышит."
Строки на лист так вылиться и не успели. Уже некрасиво выглядящая сторона конверта теперь словно сатира — "не пойми, так хотя бы услышь."
Сергей думает.
Понимает, что и это слово
тоже не подойдёт.
Понимает, что в его жизни таких людей можно было сосчитать по пальцам, и все они сейчас находятся далеко. Если бы они были здесь, то никакие письма писать бы не пришлось, и повода бы не было. А раз они далеко —
нужны им эти его письма?
Лаконичное появляется на свет.
"Тому, кто поймёт. Тому, кто услышит. Себе"
Сергей и впрямь даже усмехается.
Горько.
Чай в кружке остыл, перезаваренный и на вкус больше походящий на кофе.
И строчки, и конверт — всё оказывается порванным и выкинутым в мусорное ведро. За остатки души, выведенные на листе, становится на мгновение больно и даже стыдно.
Смиренно держатся в голове воспоминания о молодости. Когда можно было быть вечно молодым и вечно пьяным, когда не считалось ничто стыдом, проступком, аморалью, а нотации диктовала лишь своя совестливая любовь к театру. Когда всё вокруг было искусством — хорошее и ужасное. Когда дышалось полной русской грудью, смеялось во всю силу и женщин трогалось, сколько руки выдержат. Когда во всём этом была и слабость, и сила одновременно, и всё было подвластно впервые
не судьбе, а
человеку.
Новый лист промокает. Две круглые капли марают его прямо посередине, заставляя поёжиться.
Плечи и спину обдаёт холодом — к ним никто не прижимается сзади и не держит в своих руках.
Пустой, без адресата, никому.
Пустой.
Строки вновь выходят пьяные и слегка завалившиеся набок, буквы "и" и "н" не отличаются. По привычке Сергей оглядывается, чтобы посмотреть — никто ли не подглядывает, никому это не будет видно? Но сам же кончики и поправляет для различия.
Слова текут медленно. Издалека. Слов "сердце", "душа", "больно", "плохо" он обходит — не переносит их на дух, и притрагиваться к ним кажется слишком пошлым, вычурным.
По хорде за окном едут машины, обгоняя друг-друга. Разворачиваются где-то далеко, а затем вновь летят вперёд по долгой дороге. Почти можно услышать задорные вопли водителей, скрипели бы шины чуть тише.
Стрелка шумит, отбивая на циферблате временной приговор.
Сергей делает вид, что приглаживает усы, но ребром ладони с щёк стирает две мокрые полоски.
Всё равно, что кровоточащую рану бередить лишний раз гнилой веткой.
А он сам весь как рана — ходячая и открытая.
Ему кажется, что бумага терпит издевательства. Что и стол над ним бы посмеялся, и ручка, чьи чернила он тратит на какую-то околесицу. На кривое, изломанное зеркало, на маленькие осколки с засохшим клеем на швах.
Не идёт. Больно.
Голова склоняется над листом в полумраке ночи, плечи напрягаются, грудная клетка делает рваный вдох.
Там, за окном, шумный город, а здесь руины хрупкого святилища.
Здесь взгляд, который потух прямо за считанные месяцы, и из когда-то страстного, азартного огня в нём сейчас можно углядеть только вечный и скорбный. Потухший, так и не разгоревшись до чего-то большого и крепкого. Поэтому и к зеркалам отдельная ненависть — они показывают то, чего могло не быть.
То, чего не хочется лицезреть никогда.
То, что оказалось искажённым по вине порой глупых и абсурдных обстоятельств, но искажённым
глубоко и навсегда.
Фантомы бродят в голове и иногда становятся слишком реальными.
Так много текста в голове, и всё это мешается — университетские этюды, прозы, что учились на поступление долго и кропотливо. Всё это было частью большой дороги.
Дороги, которая теперь его привела к залитому слезами листу и невозможности вымолвить хоть слово про свою боль.
Чернила медленно размываются от воды, так и не закончив свою суть. Слова не обрели полноценную форму предложения — они стыдливые, словно на цыпочках, обходят любой острый угол, боясь нарваться на него слишком неожиданно.
Кожа, где ранее чувствовались нежные поцелуи, начинает гореть.
Щёки, что ласкались чужими руками.
Губы, зацелованные сотнями других губ.
Тело, принадлежавшее театру, кино и прочим, но редко себе.
Всё это сейчас было не чем-то сильным, крепким. Оно
опорой не было даже самому себе. Оно горело и слегка тряслось в попытке сделать глубокий вдох.
Мыслей было слишком много.
Их не упорядочить.
Пустые, тяжёлые глаза смотрят на лист, промокающий как тетрадка первоклассника с домашним заданием.
Сергей вспоминает прозы, которые учил. Прозы, которые писал. Как не получалось, как сердце, ещё не знавшее тогда неудач, горело и рвалось вперёд, пока не выходило хорошо.
Какая яркая, одушевлённая, смелая улыбка была раньше.. и как редко пользуется он ей теперь. Скромно. Мало. И то не до конца, будто и вовсе забыл, каково это.
Глупая усмешка Сергея похожа на оскал. На злость к самому себе, на ненависть, на подлость.
Он думал, что идёт по мягкому ковру, устланному травой и цветами. Он шёл вперёд, не зная,
что прямо под ногами разливается болото.
Из чужих слов, из фальшивой любви, из славы, из круговорота вечно раскиданных страниц, отключённого телефона и холодной маски того же яркого артиста, кем он был по ощущению несоизмеримо давно.
Промолчи в ответ с улыбкой — пусть никто не видит сердце, поседевшим от разлук!
Так пел Валерий Ободзинский.
И Сергей пел его словами, но в его пении были лишь звуки без понимания.
Пел и улыбался, стоял на сцене, слепили прожектора. Преподаватель кричал что-то на фоне, поправляя то глаза, то тембр.
— Не для сантехников играешь! — рявкнул по-свойски, с подоплёкой заботы.
А Сергею так глупо хотелось рассмеяться. Молодой, распахнутой душой он ощущал весь мир и вдыхал его глубже, чем было положено.
Довдыхался.
Вдохнул не своё. А потом ещё, ещё. А потом его заставляли вдыхать не своё.
А потом он
перестал вдыхать и вовсе.
***
Смородиновый чай, названный отчего-то Московским, дымился прямо в большом зелёном чайнике. Так было удобно — заваривать сразу там, зажимая хвостик крышкой, чтобы вся трава кипела вместе с водой. Потом просто вытащить и разлить в чашку.
Ну почему Московский? В Москве смородина не растёт. В Москве смородину только едят и пьют в разных количествах и видах. Ну, может, у кого-то в хозяйствах она и растёт, но ей же нужен холодный климат — Сибирь, Урал, что-то такое...
Сергей внезапно усмехается, звонко зачем-то болтая ложкой в чаю.
Мыслей в голове больше нет — всё отболело с тем листом, который так и остался пока лежать на столе, нетронутый. Нужны силы, чтобы сделать что-то с ним. А от него сейчас противно так, что трогать даже не хочется.
Только и осталось, что про смородину думать.
Может, и сам её посадит. И будет растить.
