A mí me gustan mayores

— Так всё это время ты просто хотел трахнуть Клиффа? Как всегда совершенно спокойно и с львиной долей насмешки в бархатном голосе уточняет Фредди, иронично выгибая светлую бровь, и, возможно, именно в этот момент Генри впервые в жизни жалеет, что совсем не умеет молчать. Потеющие ладони с силой сжимают вот-вот грозящую выскользнуть из них полупустую чашку. Генри делает нервный глоток давно остывшего кофе, и он, вместе с комом тревожности, поднявшимся из сведенного судорогой желудка, застревает в горле, заставляя неловко закашляться на всю кофейню, привлекая к себе ещё больше внимания. Два факта о Генри: 1) Он ненавидит чужое внимание (особенно общественное, особенно в ситуации, когда внезапно все знают, кого и почему он хочет трахнуть). 2) Он ненавидит Фредди (за то, что тот это внимание к себе привлекает (и если бы только к себе)). — Я бы был тебе признателен, если бы ты вел себя немного тише. Отставляя чашку на липкую, исцарапанную сотнями кружек столешницу, бормочет Генри себе под нос, предостерегающе сжимая в руке на ощупь найденную под столом чужую ладонь, но всё это больше не имеет никакого значения, потому что Фредди, развалившись напротив, от новых сплетен светится не хуже начищенного фаянса, и это просто гребаная катастрофа. И возможно, ему нужно было десять раз подумать, прежде чем приходить с такой деликатной проблемой к самому прямолинейному человеку в его окружении, вот только правда в том, что ближе Фредди и Клиффа у него в жизни никого нет. (И это не плохо, просто слегка обременяет ненужной тревогой за конфиденциальность собственной интимной жизни, плевать на которую Фредди хотел с высокой колокольни.) — Нет, прости, я просто понять хочу. Получается, все тридцать с лишним лет, что ты трахал мозги себе и всем окружающим тебя людям своим нытьем по поводу секса, ты просто хотел разложить Клиффа на ближайшей горизонтальной поверхности? Выставляя перед собой руки в подобие примирительного жеста, но всё ещё продолжая истерически хихикать между словами, объективно портя этим весь настрой сцены, пытается выдавить из себя нечто, по его мнению похожее на сочувствие, Фредди, вот только нихрена у него не получается. Да, хорошо, Генри облажался. Да, он тридцать с лишним лет искал тот самый “единственный член”, чтобы в конечном счёте однажды, трахая одного из своих новых парней, вдруг осознать, что этот самый член почти пятьдесят лет находился у него под боком. И, да, он идиот. Но неужели в этом конкретном душераздирающем, ужасно неловком и до жути тревожащем его случае он не заслужил хоть каплю понимания? — Ладно. Ладно, я понял. Я молчу. Ты нашел “тот самый” член, и я безумно за тебя рад, но а дальше что? Наконец отсмеявшись и прикинув обстановку (посмотрев на чужое стремительно краснеющее лицо и стоящие в голубых глазах слезы), чуть более мягко уточняет Фредди, находя на столе чужую ладонь и ободряюще сжимая её, вот только от этого не становится лучше. А что дальше? Ну, если честно, о “дальше” Генри пока не думал. Нет, нихрена себе, прожить сорок лет бок о бок с человеком, который знает тебя лучше тебя самого, который видел тебя во всех ситуациях и состояниях, о которых ты и сам-то давно забыл, и вдруг осознать, что, трахая случайных парней, ты представляешь, как он стонет под тобой, и только на эту картинку твой член встаёт как каменный? И ещё что-то “дальше”? — О, Генри, ты снова не подумал о самом главном? Но разве главное не в том, что он невероятно сентиментально влюблен в Клиффа? /// — Я знаю. Выуживая из помятой пачки две последние сигареты и одним движением отправляя пачку в ближайшую мусорку, совершенно бесстрастно фыркает в ответ на чужую реплику Клифф и, явно больше заинтересованный тем, чтобы наконец затянуться, хлопает себя по карманам в поисках зажигалки. Фредди принимает сигарету из чужих рук, выуживая зажигалку из внутреннего кармана кожаной куртки, и щелкает кольцом, ладонью прикрывая огонёк от сентябрьского ветра. Конечно, он знает, что Клифф знает. В конце концов, он ведь: 1) Не дурак 2) И дипломированный юрист А ещё всё то, о чём Фредди рассказывал ему последние пятнадцать минут, не то чтобы всем известно, но давно очевидно каждому первому, кто хоть немного знает Генри. — И что ты собираешься с этим делать? Облако дыма быстро растворяется на фоне пасмурного неба, гонимое прочь промозглыми осенними ветрами. Фредди делает ещё затяжку и с тихим “хмм” откидывается на спинку скамейки. Клифф пожимает плечами, стряхивая пепел плавным движением запястья. — Подожду ещё лет тридцать, пока он сам решится прийти ко мне с объяснениями? Вопросительно тянет Клифф, но ответа не требует, потому что знает, что для них двоих он давно очевиден и прост. Генри никогда не признается ему в том, что, закрывая глаза при очередном сексе, он представляет не Фредди или кого-то ещё, а старого, седого и растолстевшего мужика с простатитом, гипертонией, холестерином и стальным протезом в заклинивающем бедре. Своего лучшего друга. — Думаешь, он настолько безнадежен? По-ребячески укладывая голову на плечо старшего мужчины, с тихим смешком выпускает дым из лёгких Фредди. — Думаю, что знаю его достаточно долго, чтобы поставить на это сотню. /// — И когда ты собирался мне рассказать? Дверь открывается с тем же оглушительным грохотом, с каким грозит вот-вот захлопнуться, в тот момент, когда Генри, поднимая заспанные глаза на стоящего на пороге мужчину, наконец осознает, кто перед ним. Генри дёргает дверь на себя со всей силы, мгновенно бледнея лицом до оттенка стен в его коридоре, и кажется, собирается грохнуться в обморок прямо на пороге собственного дома, но Клифф не даёт ему сделать ничего из этого, вклинивая ногу между дверью и стеной и подхватывая Генри под локоть. Ничего, ничего, он знает, как пережить эту драму. — Тебе лучше уйти. Сдавленно, потому что собственный голос, да и всё тело в принципе, не совсем слушает его в данный момент, бормочет себе под нос Генри, не предпринимая при этом никаких попыток к тому, чтобы оттолкнуть от себя другого мужчину. И Клифф, всем видом показывая своё отношение к чужим заявлениям, не сдерживая себя в красноречивой реакции, закатывает глаза к потолку, громко фыркая, и щелкает замком двери, приобнимая пошатнувшегося на подогнувшихся ногах Генри за талию и удерживая его в вертикальном положении. Две вещи про Генри: 1) Он когда-нибудь собственными руками придушит Фредди или вырвет ему язык, чтобы он больше никогда в жизни не смог никому ничего рассказать. 2) Когда тяжелая теплая, извечно спрятанная в карманах пальто ладонь Клиффа ложится ему на талию, он готов рухнуть перед ним на колени прямо в этом ужасно узком коридоре. — Нет, и всё-таки это поражает. Сорок лет дружбы, а тебе легче засунуть язык в задницу, чем сразу прийти ко мне. Аккуратно усаживая Генри на диван в прихожей и оставаясь стоять, возвышаясь над ним грозовой тучей (по скромному мнению Генри), горько усмехается Клифф, всплескивая руками, и, отворачиваясь к окну, выуживает из кармана новую пачку сигарет. — Но я не засовывал никому язык в задницу… Приподнимаясь на трясущихся руках, заикаясь от неловкости, парирует Генри и, краснея до кончиков ушей, тут же валится обратно на диван, закрывая ладонями пылающее от стыда лицо. — Господи, Генри, это образно! Ты совсем идиот! Щёлкая зажигалкой, рявкает Клифф, зубами зажимая белеющий фильтр, и Генри очень хочется сказать ему что-то о том, что в помещениях, а уж в его доме тем более, категорически не курят, но всё, что он может, это, глупо моргая, смотреть на мужчину, сжимая в побелевших пальцах ткань собственных брюк и нервно покусывая обветренные губы. Да, он идиот. И только ленивый не напомнил ему об этом за последнюю неделю. Но, послушайте ещё раз. Случалось ли с вами когда-нибудь вдруг осознать, что предел ваших влажных мечтаний — это не твинковатый сексуальный блондин с кубиками пресса и очаровательно пухлыми губами, кривящимися в издевательской усмешке, а инфарктный дед, захаживающий в приёмное отделение чаще, чем в продуктовый магазин? А с Генри случилось! И хрен бы с ним со старостью, пивным животом, лысиной на макушке и простатитом, прерывающим и без того ни к черту не чуткий сон, но ведь Клифф его лучший друг! Человек, с которым они дрочили под одеялом в летнем лагере в пятнадцать с фонариком в руках, вспоминая чертовски горячего вожатого из соседнего отряда. Человек, с которым они блевали на полу ванной в их крошечной съемной квартире после очередной студенческой попойки. Человек, которому он рассказывал всё. Буквально всё. От марки молока, которую он предпочитает, до рассказа о том, что ему, если честно, совершенно не нравится проникающий секс и лучше бы его вообще не существовало. — Генри… Генри? Ты чего? Осознание накрывает словно волной, вышвыривая его беспомощного и задыхающегося на берег собственных путающихся мыслей, и вот уже слезы по своему обыкновению собираются в уголках глаз, стекая вниз по носоглотке, заставляя громко всхлипнуть. Господи, какое же он ничтожество. — Я… Я… Клифф… Я… Слова застревают в горле вместе с воздухом, которого в комнате внезапно становится слишком мало. Генри дёргается в панике, впиваясь ногтями в мягкую обивку, когда чужие руки слегка надавливают на плечи, заставляя опуститься обратно на диван. — Ты беспросветный тупица. И я попрошу каждого из твоих друзей напомнить тебе об этом при встрече. Шершавая мозолистая ладонь скользит по щеке, стирая первую мокрую дорожку. Клифф опускается на колени между его расставленных бёдер и, невесомо проводя большим пальцем по скуле, выдыхает дым от последней затяжки в сторону. — Ты беспросветный тупица, раз решил, что я откажу тебе в твоём желании разложить меня на первой горизонтальной поверхности. Мы ведь лучшие друзья. Потушив сигарету и наконец обхватив обеими ладонями чужое лицо, усмехается Клифф, с нежностью и легкой игривостью заглядывая в голубые глаза напротив, но Генри всё равно вздрагивает в его руках, недоверчиво смотря на мужчину. — Лучшие друзья? В мгновение падая духом, разочарованно бормочет Генри, стараясь отстраниться от мужчины, но Клифф не даёт ему этого сделать, дёргая его на себя и накрывая чужие губы в настойчивом поцелуе. — И я люблю тебя, идиот. Но с горизонтальным поверхностями лучше не экспериментировать — кровать безопаснее, а моё бедро ещё не до конца зажило.