Перерождение бабочки

Темнота отступила, и я рывком распахнула глаза. В грудь ворвался воздух — живой, терпкий ночной воздух — и я судорожно вдохнула, словно утопающая, вынырнувшая на поверхность. Сердце бешено колотилось. Перед глазами кружились тёмные пятна. Ещё мгновение назад мне чудилось, будто я умираю: ледяная боль жгла грудь, а сквозь пальцы текла горячая кровь. Воспоминание о смерти было таким явственным, что я, ошеломлённая, ожидала увидеть вокруг себя мрак загробного мира. Но вместо этого над головой колыхался бледный шёлковый полог моей кровати, окутанный полумраком. Я резко села на постели, оглядываясь вокруг. В полутьме вырисовывались очертания знакомой обстановки: изящный туалетный столик с овальным зеркалом из тёмного лакированного дерева, низкий столик с нефритовым чайным сервизом, ширма с нарисованными золотом драконами. Слабый лунный свет просачивался через резные ставни, бросая узорчатые тени на пол. Всё было точно как в моей собственной спальне в родовом поместье семьи Эджентайн, в восточном государстве Эльбарос. Неужели я действительно вернулась… домой? Руки у меня дрожали, когда я протянула их в полосу лунного света — они казались слишком маленькими. Узкие детские ладони, тонкие запястья… Моё тело снова стало телом ребёнка. Сердце пропустило удар. Я медленно провела пальцами по волосам: мягкие пряди лимонно-золотого цвета рассыпались по плечам, гораздо короче и тоньше, чем я помнила в зрелости. На негнущихся ногах я подошла к зеркалу. В тусклом отражении увидела бледное личико девочки лет десяти. Большие глаза, алые, словно спелая вишня, смотрели на меня в испуге. Волосы редкими светлыми волнами спускались чуть ниже плеч. На меня глядело моё собственное юное обличье — точь-в-точь как на старом семейном портрете. Не веря себе, я дотронулась кончиками пальцев до холодной поверхности зеркала. Кожа в отражении была бледна, почти прозрачна; по щекам рассыпались мелкие веснушки — такие детали невозможно выдумать во сне. Слишком реально. Я ощутила дрожь своих рук, услышала шум крови в ушах. Нет, это не сон — всё было слишком явственно. Я вернулась. Эта ошеломляющая мысль ударила в сознание, вызвав во мне одновременно страх и восторг. Неужели сами небеса даровали мне невозможное — ещё один шанс изменить свою судьбу? Меня пробирала крупная дрожь. Хотелось то ли расплакаться, то ли рассмеяться, но я лишь прикусила губу, стараясь сохранить ясность мысли. Перед внутренним взором вспыхнули картины моей смерти. Мне почудилось, будто острое лезвие снова пронзает мою грудь — я даже согнулась, словно ощутила ту давнюю агонию. Помню холод мраморного пола под щекой и вкус собственной крови на губах. Надо мной склонилось прекрасное лицо Магнолии — незаконнорождённой дочери моего отца, моей сводной сестры. В её больших невинных глазах плескалось облегчение, а на чуть приоткрытых губах играла тень удовлетворённой улыбки. Неподалёку застыл принц Аврелий — тот самый, кого я безумно любила в прошлой жизни. В его глазах читались отвращение и, кажется, капля жалости. Позади них вырисовывалась фигура канцлера Лигона. Именно его холодный голос тогда провозгласил мой смертный приговор, объявив меня предательницей. Никто не попытался меня спасти — ни отец, ни приближённые. Горечь поднялась во мне при этих воспоминаниях. Какой же жалкой и ничтожной я была! Родная дочь древнего рода, а меня казнили как преступницу, потому что никто не видел во мне достойной наследницы. Все смотрели лишь на Магнолию — милую, сияющую Магнолию, любимицу отца и двора. Она была незаконнорождённой, но отцовская гордость принадлежала только ей, словно именно она, а не я, имела право называться продолжательницей рода. И принц Аврелий… Как глупо я боготворила его! Я унижалась, вымаливая хоть крупицу внимания, одну улыбку, один ласковый взгляд. Но для него я всегда была пустым местом, жалкой тенью моей сестры. Ослеплённая несбыточной любовью, я не заметила, как сама превратилась в злобное чудовище, питаемое завистью. Эти разрушительные чувства и погубили меня. Я утонула в зависти и гневе — и в итоге сама угодила в пропасть. Вместо того чтобы стать сильнее и доказать свою ценность, я лишь жалела себя и проклинала окружающих, пока меня окончательно не уничтожили. Я умерла, переполненная ненавистью и обидой, так ничего и не добившись. Я отняла ладони от зеркала и медленно опустилась на колени прямо на пол. Грудь судорожно вздымалась, глаза щипало от подступивших слёз. Но я не позволила себе расплакаться. Хватит. Я вернулась не для того, чтобы снова оплакивать своё прошлое ничтожество. Если судьба даровала мне ещё одну жизнь, я превращу её не в поток слёз, а в оружие. Больше никакой слабости, никакой беспомощной злобы. Отныне я стану другой — холодной, расчётливой, сильной. — Я больше не жертва, — прошептала я в пустоту ночи, сжав кулаки до боли. Во мне закипала холодная решимость. Принц Аврелий пускай и дальше любуется Магнолией — меня больше не волнует ни его внимание, ни чья-либо любовь. Пусть в глазах окружающих я стану хоть злодейкой, если на то будет воля судьбы — но злодейкой разумной, политически расчётливой, магически непобедимой. Я научусь улыбаться и кланяться, говорить то, что от меня хотят услышать, скрывая истинные намерения за вежливой маской. Я обрету власть и силу — и докажу всем, кто настоящая наследница рода Эджентайн. Тишину вдруг нарушил мягкий шорох. Я насторожилась. Где-то в тёмном углу комнаты что-то шевельнулось, словно взмах крылышка ночной бабочки. Я подняла голову и успела увидеть, как из тени выплывает крошечная бабочка. Её крылья были черны, как смоль, с едва заметными багровыми прожилками по краям. Бабочка бесшумно порхала, приближаясь ко мне. Когда она опустилась на мою протянутую ладонь, я ощутила резкий укол жара — будто горячая искра коснулась кожи. Я тихо ахнула, и бабочка сорвалась с руки, снова взмывая в воздух. На месте её прикосновения остался бледный розоватый след, словно от небольшого ожога. Из-под полога кровати вылетела ещё одна бабочка — тёмно-красная, с кроваво-алыми узорами на крыльях. Она описала круг у моего лица, и я почувствовала странный холодок, будто от голодного хищника. Я вспомнила: красные бабочки питаются плотью. Сердце ёкнуло, и я отшатнулась, опасаясь, что крошечное создание попробует впиться в мою кожу. Но красная бабочка лишь жужжаще взмахнула крыльями у самого моего уха и отлетела в сторону. В то же мгновение у зеркала мелькнуло мерцание. На резной раме сидела третья гостья — бабочка глубокого фиолетового цвета. Её крылья переливались в лунном свете тончайшим узором. Я прищурилась: на миг мне показалось, будто отражение в зеркале исказилось, и вместо маленькой девочки там стояла высокая женщина с холодной усмешкой на бледном лице. Я моргнула — видение исчезло. Фиолетовая бабочка слетела с рамы и поплыла в воздухе, оставляя за собой дрожащий мираж. Тем временем у самой двери трепетало ещё одно крылышко — ярко-жёлтое, будто сотканное из света. Четвёртая бабочка вспорхнула, и краем глаза я уловила ослепительно-жёлтую вспышку. В тот же миг висок пронзила резкая боль, словно раскалённая игла впилась под кожу. Я зажмурилась и схватилась за голову, зашипев от мучительного ощущения. Жёлтая бабочка тут же исчезла, растаяв в тени, и боль вместе с ней отступила. Я тяжело дышала, пытаясь прийти в себя, как вдруг заметила ещё одно нежное сияние прямо передо мной. Из полумрака возникла пятая бабочка — ослепительно-белая, с крыльями, светящимися перламутром. Она плавно подлетела ко мне и села на моё плечо. Почти сразу я ощутила, как по телу разливается прохладное, успокаивающее тепло. Головная боль прошла, а на коже не осталось ни царапины, ни ожога — белая бабочка исцелила меня. Я застыла в изумлении: древняя магия нашего рода — магия бабочек — полностью пробудилась во мне. В прежней жизни этот дар спал, так и не проявившись в полную силу. Теперь же все пять видов бабочек кружили вокруг меня, словно верные духи-хранители, ожидая моего приказа. Чёрные приносили пламя, красные жаждали плоти, фиолетовые плели иллюзии, жёлтые несли мучительную боль, а белые даровали исцеление. И вся эта сила отныне принадлежала мне, истинной наследнице Эджентайн. Постепенно бабочки одна за другой стали исчезать в предутренней тени. Чёрная скрылась под пологом, красная ускользнула в щель двери, фиолетовая растаяла в самом воздухе, жёлтая спряталась за резной колонной у изголовья. Последней упорхнула белая: мягко поднявшись с моего плеча, она описала круг надо мной, словно прощаясь, и растворилась, оставив лишь бледный перламутровый отсвет. Я осталась одна, вновь погружённая в полумрак. Ещё минуту стояла посреди комнаты, пытаясь осмыслить всё случившееся. Моё маленькое тело заметно дрожало, но душа больше не ощущала ни страха, ни боли — только холодное возбуждение от обретённой силы. Наконец я глубоко вдохнула и подошла к окну. Приоткрыв резную ставню, выглянула наружу. Ночной сад распростёрся передо мной в тишине и тенях. В лунном свете поблёскивала чёрная гладь пруда, окружённого камнями и кустами старой сакуры. Над изогнутыми крышами дальних павильонов мерцали последние звёзды. Ветер донёс запах ночных цветов и сырой листвы. Где-то тихо звякнул подвесной колокольчик под карнизом — дворец утопал в сонной тишине перед рассветом. Всё вокруг ещё спало, укрытое покровом ночи. Мой взгляд скользнул к дальнему крылу дворца, где располагались покои Магнолии. Там, за ажурными расписными стенами, сводная сестра, вероятно, спала сладким сном — окружённая роскошью и любовью, как всегда. Она не подозревала, что в эту ночь её тихая, забитая сестрица изменилась. Я больше не завидовала Магнолии — по крайней мере, не той слепой завистью, что сжигала меня прежде. Теперь я ясно понимала: нет смысла открыто враждовать или пытаться заслужить чью-то любовь ценой собственного достоинства. Вместо этого я молча возьму своё. Когда придёт время, Магнолия увидит, кого все эти годы недооценивала. На востоке небо уже начинало светлеть, предвещая рассвет. Я коснулась ладонью холодной рамы окна и ощутила, как на губах медленно рождается тихая уверенная улыбка. Во мне проснулась истинная наследница рода Эджентайн. И теперь никто — ни Магнолия, ни отец, ни даже принц Аврелий — не посмеет отнять у меня моего наследия.