Выйти за пределы

      Лицо обдало тёплым вечерним воздухом, стоило выйти из здания. Улица встретила пестрыми огнями, обилием смазанных голосов и звуков: картина была столь привычна, столь непримечательна, что Шиын сначала не заметил его, механически систематизируя усвоенный материал в голове.              Сделав несколько шагов к автобусной остановке, он замер – откуда–то донёсся отклик:              – Эй, Шиын-а!              Повернувшись, узнавание промелькнуло в глазах. А в груди возникло приглушённое, согревающее чувство – с каждым разом все более явное. С ним приходит ощущение, что сейчас будет что–то интересное, и ты не уйдешь прежним.              Сухо.              Юноша стоял в стороне, около фонарного столба у дороги. Заметив, что Шиын его увидел, приветливо махнул рукой, оттолкнувшись от скутера. Радостная улыбка осветила лицо, смягчив резкие и выразительные черты. Он двигался плавно, с характерным лёгким покачиванием. Пребывал в вечном движении: ни минуты покоя, всегда в пути, всегда настороже.       Не отрывая взгляда, Шиын неторопливо направился к нему, сокращая расстояние:       – Что ты здесь делаешь?       Вопрос мог смутить других своей прямолинейностью, но Сухо уловил в тоне явный интерес.       – Ждал тебя. Хочу кое–что показать, – ответил, слегка наклонив голову. В его лукавых глазах тут же вспыхнули искры.       В поведении друга проскальзывали едва уловимые намёки на нетерпение и предвкушение, которые Шиын только сейчас начал замечать. Но их значение оставалось для него загадкой.       – Сейчас?              Утвердительный кивок – и Сухо, не тратя времени на лишние слова, вернулся к своему скутеру. На Шиына он надел единственный шлем – красно–чёрный, лежавший на сиденье. Надел с такой привычной небрежностью, словно делал это изо дня в день. От этого простого действия последний пребывает в ступоре – и так каждый раз, когда дело доходило до прикосновений.              Шиын – крайне нетактильный. Намерения подобного толка всегда воспринимались в штыки и выражались мгновенной реакцией – отстраниться, оттолкнуть, в крайнем случае – ударить.       Удивительно, но с Сухо всё было иначе.              Вместо сжатия кулаков до побеления – невесомое покалывание в пальцах, сравнимое с поглаживанием колючего, но теплого пледа. Вместо сопротивления – тихая водная гладь.              Он позволял ему намного больше, чем другим... и принимал этот факт с присущей ему флегматичностью.              За это время Сухо успел завести скутер, и к городскому гулу присоединился приглушённый рокот двигателя. Закончив все манипуляции, он с ожиданием посмотрел в сторону друга. Участливый вид говорил сам за себя: «Садитесь, ваше высочество – карета подана, безопасность обеспечена!»              Но, не увидев ответной реакции, торопливо похлопал по сиденью позади себя:       – Ну так что, поехали?              Шиын даже не раздумывает над ответом – он решил все тогда, когда только его увидел. Вздохнул, принимая неизбежное, и, приблизившись, снял головной убор. Сухо внимательно следил за ним, и, заметив этот красноречивый жест, не стал ни останавливать, ни переубеждать: его попытка скрыть досаду проявилась в том, как он провёл языком по внутренней стороне нижней губы. Бросил короткий взгляд на протянутый шлем, затем снова на лицо.              – Надолго? – ограничивается кратким вопросом Шиын.              Сухо внутренне приготовился к отказу, но, услышав ответ, не может скрыть удивления. Пальцы, инстинктивно сжавшиеся на руле, ослабли, выдавая внутреннее облегчение.              – Нет, – хмыкает, затем кивком указывает на шлем. – А чего тянешь?       – Ты надень.              – О как, – юноша картинно вскинул брови и покачал головой. – Так дело не пойдёт. Шлем – твой.       А вот сейчас Шиын был явно не согласен. В нем неуловимо что–то меняется – распрямляется, готовое возразить. Это вовремя замечает Сухо: несмотря на твёрдый, почти непреклонный взгляд, голос сохраняет мягкость:       – Эй, не спорь. Мне так спокойнее.       Ловким движением он слез со скутера и выхватил из рук неприкаянный головной убор, разом прекратив игру в передачу. Их пальцы на миг соприкоснулись, и юноша снова надел шлем на Шиына, бережно обхватив блестящую поверхность с обеих сторон. Наклонившись, заглянул в глаза:       – Тебе, кстати, идёт красный, – с озорным прищуром добавил и тут же отстранился.       – Сухо, – хмуро отозвался Шиын, глядя на мир сквозь визор.       На мир, находящийся прямо перед ним. В этот момент он ощущал себя крошечной луной, пленённый сиянием далёкого светила.       При виде такого упрямства Сухо не смог сдержать усмешку. Опускает руку на плечо, облачённое в серую толстовку, будто одним жестом способен остановить все его возражения. И, что самое интересное, это срабатывает. Шиын хоть и пронизывает выразительным взглядом – он стойко его выдерживает.              Оба понимали: их противостояние могло длиться бесконечно – каждый был готов стоять до конца, но сегодня… Шиын неожиданно отступил. Про себя решив, что в следующий раз поступит иначе.              – Вот и отлично, – юноша убирает руку, и тёплое ощущение исчезает вместе с ней. Вновь устроившись на скутере, достаёт телефон, быстро что–то прикидывает в уме и только потом поднимает голову. – Всё норм, успеем. Давай, залезай. Покатаемся по городу, развеемся – после учёбы самое то, а?              Шиын считает вопрос риторическим. После короткого замешательства усаживается сзади, возится с застежкой и спрашивает, заранее зная, что Сухо ответит:              – Куда?              – Увидишь, – что и следовало доказать. Сухо через плечо бросает быстрый взгляд и многозначительно улыбается, намекая на предстоящее зрелище.              А Шиын склонен ему верить. В самом деле, ему было всё равно куда.              Скутер тронулся с места, а Шиына по инерции отклонило немного назад. Его ладони осторожно опустились на чужую талию, шурша тканью расстёгнутой куртки. Сухо ловко лавировал между машинами, будто летний воздух сам расступался перед ними, а Шиын, глядя поверх его плеча, ловил обрывки улиц: мелькающие витрины кафе, разноцветные зонтики уличных лотков, силуэты высоток, тонущих в закатной дымке…              Очередной запрещающий сигнал светофора остановил скутер, словно невидимая рука, – и Сухо, невольно отвлекаясь, обернулся. Шиын, до этого отсутствующе глядевший на проплывающие мимо улицы, задерживает на нем взгляд: алые отблески фар скользили по его лицу, подчёркивая резкие скулы, углубляя тени под глазами до неестественности. Его кожа в этом свете казалась гладкой, будто обработанной в графическом редакторе, а взгляд – слишком ярким, подсвеченным изнутри.              Шиын наблюдал за происходящим, как за завораживающим кадром из фильма.              …и вдруг его осенило: он не помнил, когда в последний раз смотрел обычные фильмы или прочие телевизионные передачи. Его жизнь свелась к лекциям, конспектам и учебникам, а время только и делало, что теряло очертания.       Как запрограммированный робот: Шиын двигался без эмоций, без пауз, без права на остановку.              Стабильность, дарующая иллюзию контроля, постепенно становилась трясиной, затягивающей в свою глушь. И всё же знания, словно беспрерывный поток, наполняли его – усилия приносили ровно те плоды, на которые он рассчитывал. Но при всем при этом, принимал грамоты и похвалы, не уделяя внимания ни дисциплинам, ни набранным баллам.       Какой смысл, если результат всегда один и тот же?              Чувство пустоты, вопреки всем усилиям, продолжало расти. Корень проблемы был в самом главном – в отсутствии «зачем».              …Сухо внезапно ломает четвёртую стену – его пальцы слегка похлопывают юношу по тыльной стороне ладони, словно он обращается не к собеседнику, а к зрителю за кадром: «Эй, двигайся ближе». Шиын невольно сдерживает вздох и напрягается, в очередной раз убеждаясь, как чужда ему вся эта тактильность. Заметив колебания, Сухо повышает голос, накрывает его руки своими и настойчиво прижимает их, побуждая придвинуться:       – Вот так. Крепче держись, блин. Шлем на голове – это круто, но проверять его на прочность не советую.       Шиын не говорит ни слова. В этом звуковом вакууме, где шлем отсекает все звуки, голос Сухо – единственная нить, связывающая его с реальностью.              Проходят секунды: одна, две… пять.              Все же решается.              Он обвивает его за талию: пальцы скользят по куртке, а потом добираются до футболки, очерчивающей рельеф мышц. Шиын ощущал себя слепым, читающий шрифт Брайля – каждое прикосновение давало лишь обрывочные ощущения. Руки Сухо, тёплые и шершавые, всё ещё держали его, и это сбивало с толку. Они были слишком близко. И это «слишком» новое, непривычное – как нечто прорастающее.       – Ну, другое дело, – тон оставался подчеркнуто бодрым, но Шиын успел заметить, как и юноша слегка напрягся, невольно выпрямляясь. Однако это длилось всего мгновение – он быстро взял себя в руки и сосредоточился на дороге, где как раз загорелся зелёный свет.       Момент, который казался застывшим, оживает. Машины трогаются с места, и где–то вдалеке слышатся гудки. Красные отсветы исчезают, сменяясь более мягкими и рассеянными. С ростом скорости окружающий пейзаж смазывается: здания теряют свои строгие очертания, а жёлто–оранжевые огни уличных фонарей тянутся вслед за ними, словно клубок нитей.              Ощущение времени окончательно теряется, когда Шиын, чтобы снять напряжение в затекшей шее, непроизвольно наклонился вперёд, едва коснувшись головой плеча Сухо. Он не решался пошевелиться, лишь позволил векам опуститься, а дыханию – замереть. В который раз убедился: тёплый нрав Сухо проявлялся даже в физических проявлениях – кожа всегда оставалась горячей, в отличие от «хладнокровного» Шиына. Может, причина была в скорости метаболизма или в том, что его капилляры расширялись чаще, пропуская больше тепла. А может, всё дело в нервах – тех самых, что заставляли его улыбаться даже в тишине.       Неуловимый сдвиг, почти невесомый, сократил расстояние между ними, а тепло, исходящее от него, не обжигало – оно обволакивало, и это было важнее любых физиологических объяснений.              Двигатель жужжал, отдавая мерной, убаюкивающей вибрацией. Они ехали довольно долго – и, кажется, направлялись на набережную. Шиын лишь уверился в своем предположении, когда Сухо свернул в один из переулков. Первое, что он отметил – было невероятно оживлённо: парковки вдоль улицы забиты, люди то и дело мельтешили перед глазами, переходя дорогу где заблагорассудится.       Через несколько минут им всё–таки удаётся найти свободное место. Сухо останавливается и глушит двигатель:       – Приехали.              Шиын первый слезает и снимает шлем. Окружение вновь обрастает звуками и формами: становится громким, причудливо резким. Слегка щурится и спрашивает:              – Зачем мы здесь?              – Вот же нетерпеливый, – Сухо встает рядом, привычным движением убирая головной убор в корзину, сплошь украшенную наклейками. Затем, непринуждённо приобняв друга за плечи, легонько подталкивает того вперёд – и ему ничего не остаётся, кроме как пойти вслед, бросая косые взгляды. – Сейчас все увидишь.              Пройдя между низенькими одноэтажными домами, они видят перед собой бескрайнее море, поглощённое темнотой, и останавливаются. Вечерняя прохлада, словно старая знакомая, обнимает их: солнце уже скрылось за горизонтом, оставив блеклое небо и темно–синие мазки облаков. Воздух наполняют запахи – копчёного мяса с щедрой россыпью специй, крепкого кофе и выпечки…              Целая палитра запахов сконцентрировалась в воздухе, проникая в кожу.              Шиын немного теряется в моменте. Это место пульсирует, движется: вокруг не умолкают голоса, звучит смех и разговоры, а в воздухе витает ожидание.              Он давно не был в таких местах. Отвык, что жизнь бывает и такой.              Другой.              Подобно крови, бегущей по венам, люди обтекали их стороной, словно те были инородным телом, а кто–то недовольно выкрикивал вслед, когда они, как два дурака, застыли посреди неширокой дороги.              Сухо реагирует моментально:              – Ну и народу! – он схватил его за предплечье и потянул в сторону. – Шиын-а, идём, а то затопчут. Нам по–хорошему вниз надо.              Шиыну было ясно одно: ему все меньше нравилось здесь находиться.              Вся набережная простиралась длинной округлой полосой, уходящей вдаль. Вывески рассеянными разноцветными пятнами освещали каждый уголок, силуэт. Летние веранды и сувенирные магазинчики были полны посетителей: многие украшены гирляндами, другие – горшечными раскидистыми цветами и бумажными фонариками. Слышалась приглушенная музыка и непрерывный гул голосов.              Они подходят к крутой лестнице, ведущей к берегу. Спускаются вниз, вплетаясь в поток людей: уступают дорогу поднимающимся, цепляются за перила, обветренные солёным морским ветром. Сухо, беспокойно поглядывает через плечо – боится куда-то опоздать.              И вдруг резко замирает на ступенях, будто наткнувшись на невидимую преграду. С досадой бьёт себя по бедру:              – Черт, не успели!              Шиын не сразу понимает, что происходит, но внезапное озарение настигает его, стоит лишь поднять голову и услышать восторженные возгласы со стороны.       Луна.              Красная луна.              Он застыл на ступеньках чуть выше. Верхушка показывается из воды, гордо давая о себе знать: сегодня она предстает в ином свете – окровавленная, точно после тяжелой битвы за право оказаться на небосводе. Она победила. И звезды, подчиненные, в честь ее возвращения загораются ярче.              Шиын сосредоточил на ней внимание, но внезапно слух уловил вздох Сухо – звук, отчётливо прозвучавший в пронзительной тишине. С опозданием переводит взгляд и обнаруживает, что друг внимательно следил за его реакцией. И в нем самом читалась сложная смесь эмоций: кисло–сладкое волнение, приправленное горчинкой вины, и едва сдерживаемое предвкушение, острое, как специя.       Сухо хотел поделиться чем–то удивительным. И ему это удалось.              «При лунном затмении, когда Земля закрывает Луну от Солнца, её свет проходит через нашу атмосферу. Синие лучи рассеиваются, а красные, словно сквозь фильтр, достигают поверхности Луны – поэтому она и обретает кроваво–багровый оттенок. Это уникальное зрелище можно наблюдать только в фазу полного затмения…» – как фрагмент научной лекции, в сознании мелькнул голос ведущего.              – Сегодня в инете увидел, что будет красная луна. Но, блин, хотел успеть до того, как она появится, – Сухо заметно расслабляется и с виноватой улыбкой прячет руки в карманы. Наклонив голову набок, он не сводит глаз с Шиына, словно впитывая каждую его эмоцию, словно в каждой секунде нуждается в этом. – Красотища, правда?              – Да, – едва слышно отвечает тот, и его взгляд смягчается. Знает: Сухо услышит.       Они застыли, безмолвно глядя друг на друга, словно весь мир исчез, оставив их двоих посреди бушующего хаоса, сменяющихся лиц. Тишина окутывала их плотным коконом, настолько осязаемым, что казалось: стоит лишь протянуть руку – и её можно будет коснуться.              В ней было нечто особенное. Как и сам Сухо.              ...но внезапно чьё–то плечо задевает друга, и хрупкий момент резко лопается, словно мыльный пузырь. Всё вокруг возвращается с оглушительным грохотом: звуки, краски - они вспоминают, где находятся. Незнакомец, бросив короткое извинение, исчезает в толпе так же стремительно, как и появился. Юноша лишь успевает повернуть голову и растерянно пробормотать вслед: «Ничего…» – но слова тонут в гуле толпы.              Шиын смотрит в том же направлении, но чувствует себя не лучше – точно разбудили посреди ночи: оцепенело и озадаченно. Но спустя мгновение обращается к неподвижному Сухо, в нерешительности дёргая его за рукав:       – Ты же спуститься хотел?..              Ощутив прикосновение, юноша тут же оборачивается. Его взгляд рассеян, но он кивает и говорит:              – Да… пошли.              Они продолжили спуск по ступенькам: Сухо шагал впереди, а Шиын следовал за ним, ловя ритм его шагов – то ускоряясь, то замедляясь. Постепенно шум прибоя становился всё громче, наполняя воздух мерным ритмом накатывающих волн. Достигнув подножия лестницы, их встретило море – умиротворённое, погружённое в вечерний покой. Не сговариваясь, юноши направились по дощатой тропе – доски под ногами слегка пружинили, а песок, пробивавшийся сквозь щели, хрустел на стыках.       – О, – вырвалось у Сухо, когда он разглядел что–то впереди. – Пойдём туда. – махнул рукой, даже не обернувшись.              Затем сошёл с тропинки, ускоряя шаг, а Шиын, напротив, не спешил – замедлил движение, внимательно оглядываясь по сторонам. Они углубились достаточно далеко от шумного центра, но даже здесь встречались люди – те самые упрямцы, что искали уединения вопреки оживлению вокруг. На расстеленных пледах сидели пары, неподалёку тройка девушек заливисто смеялась, пытаясь поймать в кадр идеальный ракурс. Были и те, кто в одиночестве наслаждался тишиной. Здесь действительно царила особая атмосфера: приглушённая музыка слышалась только сверху, где тянулась вереница из заведений.              Кроссовки подминали песок на каждом шагу, пока он пробирался к Сухо. А тот, успев пристроиться почти у самой кромки прибоя, развалился, вытянув ноги. Довольно хмыкнул:              – Так–то лучше.              За то время, что они ходили, луна поднялась выше и бардовым пятном выделялась более отчётливо – почти предупреждающе. Шиын приостановился в шаге, обратившись к ней, после чего не спеша снял рюкзак и сел рядом с Сухо.       А тот, наблюдавший за ним, широко улыбнулся – и в его интонации звучала лишь лёгкая, прозрачная искренность:       – Я рад, что ты согласился. Иногда хочется разделить с кем–то такие моменты.              Шиын не нашёлся с ответом. Он медленно повернул голову к другу, уставившись на него. Такие разговоры давались ему тяжело – как, впрочем, и любые другие. Слегка кивнул, не сводя глаз.              Сухо никогда не испытывал недостатка в словах, но лучше всего он умел лишать дара речи даже самых уверенных собеседников.       – Было бы здорово собраться всем вместе. Такое ведь не каждый день увидишь, – он вздыхает, опускается на песок спиной и заводит руки за голову. На несколько секунд замолкает, уставившись в небо, затем негромко добавляет: – Бомсока и сегодня не было на допах?              – Да.              – Странный он в последнее время. Даже на звонки не отвечает. Че на него нашло… Ладно, если завтра в школу не явится – съездим, навестим. Узнаем, че да как. Адрес же знаешь?              Действительно, отчуждение Бомсока становилось всё заметнее, и это не могло не волновать. Шиыну казалось, что они упускают нечто важное, и это предчувствие было неясным, но тревожным. Он точно знал – поговорить придётся.              Правда, мешало одно обстоятельство:              – Завтра выходной.              – А, да?.. – Сухо с озадаченным выражением лица поворачивает голову. – Ну, тогда после смены, идёт?              – Хорошо, – сделав паузу, Шиын интересуется. – Как там Ёни, нормально?              – Мелкая эта? Ага, – юноша тут же приподнимается на локтях, будто загораясь желанием поделиться. – После подработки отсыпается. Ты бы видел – у неё настоящий талант: с клиентами ладит, берётся за всё подряд. И как только сил хватает? Молодец вообще...              Шиын задерживает на Сухо взгляд: лишь в этот момент стали заметны тёмные круги под глазами – безуспешная борьба с усталостью за фасадом притворной энергичности. Даже скудное освещение оказалось бессильным.              «И ради чего? Лучше бы последовал примеру Ёни».              – А сам как? Точно такой же.              – Ну, скажешь тоже. У нее в сто раз лучше получается - даже завидно немного, – прищурившись, Сухо упёрся щекой о плечо, а потом, вдруг усмехнувшись, бросил фразу. – Волнуешься обо мне что ли?              Шиын уже собирался сказать «не перетруждайся» или «отдыхай больше» – даже рот открыл, но застыл, так и не вымолвив ни слова.              Заминка остаётся незамеченной для Сухо – он невозмутимо продолжает:              – Кстати, надо бы и тебя с бабушкой познакомить. Думаю, ты ей понравишься, – по–дружески хлопает юношу между лопаток. – Не обижайся, но тебя так и хочется накормить. В глазах местных придурков ты прям какая–то идеальная мишень. Как раз и массу наберёшь – тебе полезно будет.       Затем оборачивается, вскинув голову вверх:       – Кстати, о еде…              Взгляд Шиына непроизвольно опустился на его шею. Поднятая голова обнажила ее во всей красе: изгибалась плавными перекатами мышц, а кадык придавал особую выразительность. Сухо словно высечен из цельного куска мрамора, с безупречными пропорциями: его внешность в целом отличалась суровой красотой, которая контрастирует с мягким характером – такое сочетание мало кого может оставить равнодушным.       С каких пор Шиын начал обращать на это внимание?              – Пойду куплю что–нибудь, – встает, отряхивается. – Че тебе взять? Сегодня угощаю!              Несмотря на внешнюю бесстрастность и задумчивость, в глазах Шиына мелькнула ирония, и Сухо мгновенно отреагировал, ответив с заметным упрёком:               – Эй, не смотри на меня так. «Снова думаешь о еде», отгадал, да? А что такого? Вкусно поесть это, ну не знаю, как для тебя…               – Возьми себе что–нибудь. Я не буду, – перебивает его тот.               – Вот упрямец, – Сухо качает головой, но затем оживляется, словно припомнив что–то. – А, слушай… ты же не любишь острое, да?              Шиын не успевает произнести ни слова, как друг разворачивается и уходит, бросив напоследок: «Ладно, сам разберусь. Не скучай». Только походка с непринуждённой развязностью и голубая куртка с белой полосой–галкой проступала в полумраке. Отрешенный взгляд Шиына неотступно следует за поднимающейся фигурой, пока та не исчезает из поля зрения.       Запоздало думает о том, откуда Сухо известно о его нелюбви к острому. Однако ответ напрашивался сам собой – Ёни.              Юноша вздохнул и вернулся к созерцанию луны, оставшись с ней наедине. Раньше он не придавал особого значения таким явлениям. Они не пробуждали ничего, кроме сухого научного интереса – приливы, фазы... и всё. Другие же видели в этом чудо: замирали, восхищались, стремились запечатлеть мгновение и разделить его с кем–то.              И сегодня он неожиданно оказался среди них. Странно.              Это порождало диссонанс: с одной стороны, Шиын чувствовал себя чужим в общем ажиотаже – будто деталь пазла, вставшая не на своё место. С другой - присутствие Сухо меняло всё. Только с ним момент обретал некую целостность – именно его присутствие делало ситуацию... правильной?       Можно ли так это назвать?              Барьеры, возведённые Шиыном с детства для защиты от внешнего мира, Сухо словно не замечал (или воспринимал их как легко преодолимые). Благодаря ему юноша открывал для себя мир, полный простых радостей подростковой жизни, с которыми раньше не сталкивался, и теперь ощущал, как пробуждается от долгого сна - его жизнь, прежде казавшаяся пустой и лишённой цели, постепенно наполнялась смыслом.       И сейчас, смотря на луну, он, кажется, начал понимать, почему она вызывает такое восхищение.              Он безоглядно поддался ее влиянию.              Волны тем временем перешептывались между собой, оставляя кружева пены. Ветер, стремившийся подслушать их, лёгкими порывами кружил рядом, как навязчивый кавалер: то прятался под боком, то взлохмачивал волосы и щекотал шею, оставляя на коже поцелуи мелких мурашек. Шиын умиротворённо растворялся в этих звуках и ощущениях, точно атом, теряющий форму в едином потоке вибраций.              …однако Сухо возвращается так же внезапно, как исчез. Юноша, провалившийся в пучину раздумий, вздрагивает, когда тот, протяжно выдохнув, опускается рядом и размещает бумажный пакет между ними.              – Приятного! – восклицает, открывая содержимое. Шиын тут же ощущает лёгкий дрожжевой запах от теста, сладковатые нотки коричневого сахара, смешанные с орехами, – и узнаёт в круглых блинчиках хотток. – А, стой.       Достаёт из кармана две банки «Ред Булла». Одну, слегка улыбнувшись, пододвигает к Шиыну.              – Держи. Считай, бонус.              Отклонившись назад, за раз откусывает два кусочка и с непринуждённым видом выдерживает прямой, цепкий взгляд:              – Чего? Попробуй.              – Как ты можешь столько есть? – Всё же спрашивает Шиын, но брать пока не торопится.              – А ты так мало? – парирует Сухо. – Удивляюсь, как тебя ветром не сдуло. Тростинка, блин.              Выдержав паузу, Шиын отвечает ровным тоном, однако его слова не производят убедительного впечатления:              – Пока не сдуло.              – Все–таки признаешь, что хиляк? – Сухо беззлобно посмеивается и двигает пакет ближе. – Ну ничего, будем бегать по утрам – повысим выносливость. А сейчас набирайся сил. Вот, бери. Если не понравится – не ешь.              ...Шиын вздыхает громче обычного.              Мысль о собственной уступчивости сегодня засела в голове, как заноза. Всё же берёт кусочек, и первое, что чувствует – тёплую хрустящую корочку, затем мягкое тесто внутри – и наконец начинку, тающую на языке.              – Ну как? – насмешливо наблюдали за ним.              Пробуя хотток впервые, Шиын мог назвать это действительно вкусным, и если бы был красноречивее, то не ответил просто:              – Нормально.              – То–то же, – довольно хмыкает Сухо, мол: «А я что говорил?».       ***              Сперва затихает шорох пакета, следом – металлические щелчки, растворяющиеся в ночной тишине. Море, не прерывая диалог с берегом, продолжает накатывать волну за волной, а мерцающие звёзды, усыпавшие небосвод, танцуют на тёмной глади воды. Постепенно реальность сужается до точки «здесь и сейчас»: внимание обостряется, и в этой тишине отчётливо слышится стук сердца, чувствуется, как расслабляются мышцы, а разум, словно песок, оседает на дно, освобождаясь от мыслей. Всё лишнее медленно отступает...       – Спасибо, – спустя некоторое время произносит Шиын.              «За все».              Сухо улыбается по–особенному тепло, отвечая на взгляд, и если бы Шиын мог облечь свои чувства в слова, он бы обязательно их высказал – но вместо этого ему остаётся лишь смотреть, вложив в молчание всю невысказанную благодарность.       – Да не за что, Шиын-а.       Кажется, он понимал его и без слов.       Время теряет власть: оно движется, не торопит. Люди проходят, оставляя за собой ненавязчивый шлейф – шаги, взгляды, полушепот. Их сменяют другие…              Шиын отвлекается, лишь когда слышит звук затвора камеры: оказалось, Сухо достал телефон, чтобы сфотографировать банку, зажатую в ладони, на фоне луны. Он бросает быстрый взгляд и, не отрываясь от дела, поясняет:       – Выложу в инсту. Ёни и Бомсок такое пропустили - обзавидуются.              Шиын, приняв информацию к сведению, ещё не успевает перевести взгляд, как юноша прячет телефон.              – По берегу пройдёмся? Да и ехать пора – засиделись.              Соглашается. Встают, отряхнувшись, и вдруг Сухо приходит в голову идея: он опускает глаза к ногам и, ухмыльнувшись, произносит:              – Вспомню былые времена. Присоединишься, а?              Не дожидаясь ответа, он начинает снимать кроссовки, попеременно приподнимая то одну, то другую ногу, чтобы не потерять равновесие. Через мгновение он уже стоит босиком, а трико подвёрнуто до колен, обнажая щиколотки – Шиын следит за его движениями, как кот за бабочкой. Отказ звучит предсказуемо, но Сухо, пожимая плечами, берёт обувь в одну руку и бредёт к воде – песок под ногами шелестит, точно пересыпаемое зерно.       – Ну и холодина! – раздаётся сквозь шум прибоя, когда волны касаются его лодыжек.              Реакция против воли вызывают у Шиына лёгкую улыбку. Он отводит взгляд, устремляя его вдаль, и начинает медленно шагать вдоль берега, погружаясь в свои размышления.              Однако Сухо в какой–то момент останавливается. Его голос заставляет обернуться:       - Эй, погодь. Кадр хороший.       Очевидно, сегодня кого–то настигло вдохновение: пальцы уже привычно сжимают телефон, а взгляд выискивает идеальный ракурс.       Шиын тихонько вздыхает. Ждёт. Осматривается. Всё вокруг потонуло в приглушённой синеве: вдали, на самой границе между морем и небом, в хаотичном порядке, словно бусины, нанизаны оранжевые точки – где–то там, по ту сторону, они выглядят точно так же. Облака обрамляют приглушённые багровые контуры, в центре которых луна. А ее дорожка уже проложена на поверхности воды – терпеливая и незыблемая, как сама ночь.       Силуэт Сухо выделяется в этом свете, и Шиын вновь замечает, как реальность колеблется – будто перед ним не человек, а зыбкое видение.              Сделай вдох – и все исчезнет.              Шиын не знал, когда это началось. Наблюдать за Сухо стало своеобразным занятием – тихим, незаметным для окружающих. Он изучал каждый его жест, каждое движение. Это не было осознанной привязанностью – просто необъяснимое желание замечать детали, анализировать поведение, пытаться разгадать его мысли. Достаточно было просто знать, что он рядом, видеть силуэт в толпе, улавливать обрывки разговоров. Как человек, привыкший к одиночеству, Шиын находил своеобразное спокойствие в этой роли.              ...внезапно в кармане раздаётся короткая вибрация – телефон сообщает о новом уведомлении.       Юноша с опозданием приходит в себя: пару раз моргает. Поудобнее перехватывает пакет с пустыми банками. Бросает взгляд на экран:       «Уже дома? Все в порядке?»              Сообщение от отца отдалось глухим отголоском, словно капля, упавшая в тихий колодец. Шиын застыл: палец остался висеть в миллиметре от кнопки отправки, так и не коснувшись её.       «Да» светилось в поле ввода, будто дразня нерешительностью.       Впереди, сквозь рокот волн, послышался шорок воды – Сухо медленно приближался:       – Вроде ничего. Глянь, Ши–              И вдруг – громкий всплеск!              Вода вздымается, а следом звучит сдавленное: «Блять!..». Падение – на отмели, в метре–трех от суши: неглубоко, но достаточно, чтобы промокнуть насквозь.              Шиын вскидывает взгляд, сердце дрогнуло: Сухо каким–то образом оступился и шлёпнулся в воду. Одна рука взметнулась вверх, сжимая телефон. Когда он поднимает голову, их взгляды встречаются – точь–в–точь как в нелепой комедии, где герои замирают в дурацкой позе.       Губы сами собой дёргаются – и вот уже Сухо хохочет, судорожно подрагивая плечами:              – Чуть не утопил – была бы полная лажа!              Шиын так и не отправляет сообщение. Убирает телефон и тут же, как будто не отдавая себе отчёта, делает несколько шагов вперёд, протягивая ладонь.       - Ты как?              Вода захлюпала вокруг, моментально заливая тряпочные кеды.              – Эй–эй, сам то в воду не лезь, ты че, – с Сухо мгновенно слетела весёлость. Крепко ухватившись за чужую руку, он вскочил. Вцепился Шиыну в плечи и, толкнув, оттащил его назад.       Уставился вниз, нахмурился как-то по-детски:       – Совсем дурак что ли?..              Шиын не ответил.              Из–за небольшой разницы в росте ему пришлось чуть приподнять голову – все его внимание целиком и полностью сосредоточилось на Сухо, на его лице. В нем отражалась искристая смесь тревоги и растерянности, словно Шиын совершил нечто непоправимое.              Хотя, по правде, ничего страшного не случилось.              Юноши замерли в шаге друг от друга: Сухо всё ещё сжимал его плечи и, кажется, не замечал, как промокшая ткань прилипает к телу. Не замечал и холод, что - Шиын был уверен - несомненно пробирал до костей.       В какой–то момент отмечает, что выражение чужих глаз постепенно меняется: смягчается на фоне тлеющего беспокойства. И то, что он делает дальше, заставляет Шиына чуть распахнуть глаза...       Сухо поднимает руку к его лицу. Осторожно, почти невесомо, поправляет пряди на лбу, открывая взгляд.       – Все норм, Шиын-а, – произносит тише и перемещает ладони на щеки. – Что ты так спохватился? Ниче ж не случилось.              Порыв и правда оказался необдуманным, резким.       Шиын ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку. Думать о чём–то рациональном и очевидном казалось проще, чем пытаться дать определение внутренним ощущениям. А они… настораживали. Своей неоднозначностью, яркостью, с которыми прежде он не сталкивался.       Поджимает сухие губы – спокойствие дало трещину.       Сухо медленно переводит на них взгляд – неопределённый, с оттенками задумчивости. Его руки, не смотря на недавнее падение, начинают привычно согревать, разливая тепло по телу: Шиын находился в колыбели ладоней – таял в них, как воск под солнцем. Он больше не слышал всплески волн, голоса… ничего – всё отошло на второй, может, третий план.       Тишина оглушала.       Следом Сухо осторожно проводит большим пальцем по щеке Шиына. По почти зажившему шраму, что ранее оставил Ким Гильсу.              Этот беспечный жест кажется таким же необдуманным и спонтанным, как и его. И смотрит как–то…              Иначе.              «Не отстраняйся».       Понимание пришло как удар под дых – резкое и неожиданное.              Между ними происходило нечто большее. Не просто граница – это настоящая черта, переступив которую, они изменят всё.       Шиын чувствовал, как начинает колотится сердце, как кровь стучит в висках, как каждая клеточка тела кричит о необходимости действовать. Но разум, холодный и расчётливый, удерживал его от поспешных решений.              Воздух вокруг словно загустел, превратившись в кисель, и слова застряли в горле. Но он взял себя в руки и всё–таки нашёл в себе силы заговорить – его голос прозвучал почти неслышно, в то время как глаза не отрывались от лица Сухо, ловя каждую его реакцию:       – …что ты делаешь?              Сухо моргнул и, словно нехотя, вновь вернулся к глазам. Между тем, взгляд, подёрнутый дымкой, обретает ясность, и он будто только сейчас понимает, в каком зыбком, уязвимом положении они оказались.              – Что я делаю?.. – в следующую секунду уголки его губ дергаются в непринужденной улыбке, заметно отдающей нервозностью, – Подбадриваю тебя, конечно же.              В доказательство своих слов похлопывает опешившего Шиына по щекам и опускает руки на напряженные плечи:       – Что–то ты загруженный сегодня. Расслабься. Еще в воду полез, вот же…       Будучи под прицелом пристального внимания, Сухо неспешно обходит юношу и направляется в сторону лестницы, спрятав руки в карманы. Но вдруг замирает на полпути, поражённый каким-то внезапным озарением - переводит взгляд на свои ноги и оборачивается к воде:              – Твою ж!..              Кроссовки, оброненные где–то в процессе падения или около того, грустно выглядывали из воды – и волны, не скрывая недовольства, с журчанием выталкивали их на берег как незваных гостей. Сухо стремительно вернулся и вытащил их, морщась.              А Шиын как стоял на месте так и стоит – точно песочная фигура во плоти. Оцепенение медленно отступает, точно кто-то тянет за конец верёвки – и в этот момент в лёгкие начинает поступать кислород. Его пальцы настолько крепко вцепились в пакет, что пустые металлические банки внутри начали издавать характерный хруст. Но внутреннее напряжение всё не отпускало: в голове, словно рой пчёл, гудит неразбериха, не давая сосредоточиться.       Все эти прикосновения, взгляды – Шиыну не могло показаться. Он догадывался об их значении, и если бы он промолчал, Сухо…              Во рту мгновенно пересохло, и он, кое–как сглотнув, впервые за вечер отводит взгляд.              Оставшийся путь до скутера они идут молча – только Сухо шел на шаг впереди. Каждый в размышлениях и при своих выводах, которые не спешили озвучивать. Как-никак результат говорил громче слов: они загнали себя в своеобразный тупик, из которого не знали, как выбраться, и вряд ли случившееся можно списать на случайность или помутнение рассудка от усталости.       – ...в общем, завтра, – юноша протягивает Шиыну шлем, и пока тот, не успев сориентироваться, машинально принимает вещь, Сухо уже устраивается на скутере. В его руках позвякивают ключи. – После обеда напишу тебе, съедим к Бомсоку, и… да че ж такое?              При повороте ключа двигатель отчего то не заводился: слышались слабые порыкивания, но полноценного рева так и не происходило.              – Да ну, – с нарастающим раздражением брови Сухо всё сильнее сходились. В порыве эмоций он выпрямился, стукнув по поверхности, и замер, вглядываясь в панель с надеждой найти в ней ответы. Но она, конечно, хранила молчание.              Думал, что делать дальше.       Но думать сейчас совершенно не хотелось.              Шиын уже догадался что произошло. Откладывает на полку все неоднозначные размышления до более подходящего времени – вздыхает, осматривается. На дворе глубокая ночь: парковка пуста, автобусы и такси уже не ходят. Только фонари, как бдительные сторожи, возвышались над ними, отбрасывая причудливые тени.              Возвращает внимание к Сухо, предлагает очевидное:              – Пешком?              Юноша поднимает взгляд, и после того случая у берега его глаза встречаются с чужими открыто и прямо. Шиын улавливает поникшие плечи, измождённое лицо с резкими чертами, которые создаёт игра света - нетрудно догадаться, что эта затея ему не по душе. Однако выбора не оставалось.       – Придется… похоже, радиатор здох, – опускает голову и взъерошивает волосы, оставляя их в небольшом беспорядке. – Прости.              – За что? – Шиын нахмурил брови, явно не улавливая смысла.              Какое–то тягостное, неопределенное молчание воцаряется между ними. Шиыну не нужны были извинения. Тем более от Сухо.       «За все»              – Это не твоя вина, – поднявшийся ветер заставляет вспомнить о мокрой одежде и обуви. – Пойдем, а то замерзнешь.              Долгие секунды лицо Сухо выражало смятение, но внезапно он сдался – шумно выдохнул, прикрывая глаза. В этом жесте было все: и поражение, и принятие.       – Да уж, весёлая ночка у нас сегодня.              ***              И они пошли.              Шаги сопровождались глухим, чавкающим звуком, на которые оба не обращали внимание.              Сухо, чтобы хоть как–то согреться, – небрежно махал руками и разминал ноги. Почти сразу снял куртку, оставаясь в белой футболке, что облепила большую часть торса, а Шиын с беспокойством искоса поглядывал на него.              Путь предстоял не близкий.       Сравнив расстояние, оказалось, что между курьерским центром, домом Шиына, Сухо и школой – самыми близкими оказались первый два. Однако Сухо вдруг безапелляционно заявил, что сначала проводит Шиына, а сам потом вернется в центр.              Последнего этот план, очевидно, не устроил.              Он и сам мог дойти – к чему эти сложности? Так Сухо потратит больше времени на лишнюю ходьбу, чем на часы сна перед работой. Он от холода с ума сошел? Это Шиын и спросил:              – Ты от холода с ума сошел?              – Че? Да вроде соображаю еще, – откликнулись простодушно, – Знаю, какой ты бесстрашный и все такое, но так я буду уверен, что дойдешь нормально. Ты тот еще авантюрист, в курсе?              От его слов хотелось нервно засмеяться. Он? Авантюрист? Кажется, Сухо его с кем то перепутал. С собой, например.              – Кто бы говорил.              Когда Шиын посмотрел на его обнажённое предплечье, где среди прочих шрамов виднелся еще один – тоже от ублюдка Гильсу, Сухо сразу понял, о чём речь. Выразительно изогнул брови:              – То и говорю. Да даже взять тот случай в парке: мужик то отмороженный попался, вдруг еще куда тыкнул бы? А ты еще за ним побежал, что пятки сверкали – вообще придурок, честное слово.              В его словах действительно была доля правды, однако и у Шиына имелись серьёзные аргументы:              – А тебе – садится одному в машину. И, если бы не побежал, он бы скрылся.              «…и все было бы зря» – продолжает про себя, – «ребята в итоге пострадали из–за него. Он не мог допустить иного выхода».              – Разве ты не видел, сколько там было полиции? – Сухо настаивал на своем, – Его всё равно бы задержали. Не стоило так рисковать собой.              ***              Разговоры отвлекли их настолько, что они не заметили, как дошли до знакомых районов, улиц и… дома Шиына (все попытки последнего переубедить Сухо разбивались о его непреклонность).              Лифт, словно нехотя, оповестил о прибытии на этаж, и двери с протяжным скрипом разъехались. В коридоре было тихо, лишь их шаги нарушали покой, а лампы едва справлялись с темнотой. Пол, выложенный бежевой плиткой с выбоинами, уводил вглубь все дальше и дальше.              Дойдя до знакомой двери, Шиын приложил ключ к замку – послышался тихий сигнал и щелчок механизма. Свет в прихожей автоматически включился и, оказавшись в квартире, он в полной мере ощутил пульсирующую боль в ногах после долгой ходьбы. Был уверен, что со временем она только усилится.              Несмотря на всё, мысли неизменно возвращались к Сухо – включая его взгляды и прикосновения, которые не отпускали, зудели внутри. О том, каково ему сейчас.       Обернувшись, их взоры пересеклись. Юноша все еще стоял в дверном проеме, опираясь плечом о косяк.              – Слушай, Шиын-а… – его взгляд, обычно уверенный, сейчас казался немного растерянным. Уголок губ дернулся в слабой улыбке. – Спасибо за сегодня. Я рад, что ты поехал. И извини за скутер – гляну после работы, че с ним. Не думал, что такая ерунда случится.              Ответ Шиына звучал почти укоризненно:              – Ты уже извинялся. Не стоит.              Сухо издает негромкое «угу» и потягивается, разминая шею. На его лице мелькает тень нерешительности – будто хочет сказать что–то еще, но передумывает.              – Ладно, – поправляет ветровку и, махнув рукой, отходит от двери. – До завтра.              Пальцы Шиына коснулись дверной ручки.              Наблюдая за тем, как Сухо постепенно исчезает из виду, он поймал себя на странном ощущении – внутри что–то едва заметно дрогнуло, охваченное странной смесью тревоги и неопределённости.       Отчего–то явственно понимает: счет пошел на секунды.              Спустя мгновение вздыхает и негромко зовёт:              – Сухо.              Тот с небрежным видом оборачивается: стоит вполоборота, вопросительно вскинув бровь.              – Заходи.              – Чего?.. – на лице последнего отразилось неподдельное, почти детское изумление. – Ты серьезно? Я не в том смысле, что…              Шиын никогда не бросался словами попусту: либо отвечал лаконично, либо молчал вовсе – Сухо знал это лучше других. Тем не менее, в знак согласия юноша слегка кивает.              – Ну–у-у, – пальцы замерли у ворота футболки, теребя ткань. Недолго поразмыслив, решается. – Раз предлагаешь – отказываться не буду.       Заходит, как ни в чём не бывало, и ловко освобождается от кроссовок, используя только ноги:       – Ну ты даешь, конечно… завтра снег, наверное, пойдет.              Эта ситуация напомнила о том, как Сухо впервые появился на пороге его квартиры. Только сейчас обстоятельства были совершенно иные.              Он сам его пригласил.              Дверь закрывается с лёгким перезвоном. Юноша набрасывает ветровку на крючок и медленно движется вглубь комнаты, оставляя за собой мокрые следы. Коротко извиняется. По пути он приглядывался к деталям, которые казались ему интересными: то наклонится к коврику, то пробормочет что–то под нос, разглядывая старую вазу на полке. Судя по всему, каждую мелочь здесь он готов обсуждать часами.       Шиын замер, сначала с лёгким замешательством, но постепенно его выражение сменилось сосредоточенной внимательностью. Он словно впустил в дом любопытного пса: гость, пусть и будет неспешно обходить комнаты, но не успокоится, пока не обнюхает каждый закоулок, не проверит каждую щель. Снимает рюкзак, разувается следом и отставляет обувь в сторону – он к ней еще вернется. Направляется в свою комнату, где уже по–хозяйски расхаживал Сухо.              – Охринеть, – первое, что он произносит, как только Шиын заходит. И в этом слове столько искреннего удивления и восхищения, сколько в нескольких абзацах не выразишь. – У тебя тут целая галерея. Ты реально все это знаешь?              Он жестом обращает внимание на стикеры, листы и прочие записи, плотно покрывающие стену над столом. Со стороны это напоминало экспозицию следователя – тот самый хаос из фотографий и пометок, где каждая ниточка ведёт к разгадке личности преступника. Но вместо поиска подозреваемого Шиын дрейфовал из предмета к предмету.               Юноша утвердительно кивает, не находя в этом чего–то особенного, и проходит к шкафу, слыша из–за спины шорохи и перелистывания страниц:              – А учебников то сколько. Я знал, что ты умный, но чтобы настолько. Безумие, блин, чернозем знаний.              Несмотря на небольшой разброс в размерах, Шиын привычным движением нащупал в стопке мягкую ткань широкой футболки, а следом – домашние штаны. Даже не разворачивая, вытянул обе вещи аккуратной сложенной стопкой.              А потом замирает и ловит себя на мысли, что никогда не думал о том, что будет делиться одеждой с кем–то.              Своей одеждой. В своем доме.              Дом для Шиына был личным пространством, куда он прежде не хотел впускать никого - это место, где он чувствовал себя комфортно и безопасно, как в крепости, недоступной для посторонних. Ввиду этого решение далось непросто, но в то же время казалось очевидным: простота заключалась в его необходимости, а трудность – в преодолении внутренних барьеров.              Но Сухо не был «кем–то», он…              Он замолк, и в комнате неожиданно наступила тишина. Шиын подметил это и медленно обернулся.              Даже стоя у окна, юноша не смог скрыть интерес к тому, что держал в руках – единственной фотографии в комнате. Там, где Шиыну только–только исполнилось шесть. Где мама еще улыбалась.              Это напоминание о том, что и он был когда то счастлив.              Торт, что оказался до ужаса сладким. Звон посуды, приглушенный свет на кухне. Горьковатый запах свеч и щекочущий трепет общего торжества, устроенного в его честь. В тот день рождения он ощущал себя по–настоящему важным – окружённый родными, слыша их тёплый смех и поздравления. Тогда он верил, что эти звуки – сама жизнь, а не просто эхо ушедшего времени.              Удивительно, как жизнь непредсказуема.              Это было так давно. Воспоминания отзываются в сердце, не сильно, но все еще ощутимо – как круги на воде после брошенного камня... Шиын резко отсекает поток мыслей: он давно перерос детские иллюзии.              Однако голос прозвучал иначе – более отстранённо, чем обычно.              – Поставь обратно.              Сухо вскинул неопределенно–вопросительный взгляд. Что–то – будь то выражение лица или интонация – подсказывало, что спорить не стоит. По крайней мере, не сейчас.              – Понял. Ничего не трогаю, – он возвращает фотографию на место и с улыбкой выставляет перед собой ладони, словно говоря: «Видишь, руки пусты».              Когда он подошёл ближе, Шиын протянул ему одежду, но тот не спешил брать:       – А как я возьму, если ты запретил–то?              На фоне общей усталости у Сухо еще хватало сил на шутки. Озорство теплилось в глазах, словно бы это не он падал в воду и пару часов к ряду не плелся пешком.              Шиын мысленно закатил глаза, но всё же суёт ему вещи. Рефлекторно реагируя, Сухо прижимает к груди одежду, накрывая своей рукой его руку. Прикосновение тут же отдаёт лёгким разрядом, и по телу пробегает волна тепла.              Дыхание замирает на мгновение.       «Снова».              – Следующая дверь справа. Полотенце в нижнем шкафчике, – Шиын не отстраняется, но напряжение, ползущее по спине и сжимающее горло, обостряет каждое движение.       Внешне – никакой реакции. Лишь ожидание.              Их взгляды, как затупившиеся мечи, скрестились в безмолвной схватке. Оба были измотаны, держась лишь на остатках упрямства, и неожиданно именно Сухо первым признал поражение:              – Ладно–ладно, – хмыкает, отходит на шаг. Рука мимолетно скользит по его руке. – Я быстро.              С тихим щелчком захлопнулась дверь ванной, оставив Шиына одного в центре комнаты. Горел основной свет, вокруг царила тишина – обстановка, знакомая ему до мелочей. Однако на этот раз безмолвие сдавливало грудь, погружая в пустоту. Раздается вздох.       Сегодня был тяжелый день.              Шиын не замечает, как его разморило: последующая рутина мелькает отрывками, не запечатлеваясь в памяти. На автомате переодевается в домашнее и развешивает мокрые брюки на сушилке. Вставляет грелки в кроссовки: не долго думая, достает и для Сухо – ставит рядом.              В первое время он невольно напрягался при любом намёке на чужое присутствие, но теперь эти реакции становились всё слабее, словно стираемые временем. Включил чайник и присел за стол, чувствуя, как сон тяжестью давит на веки, но голод оказался сильнее: руки сами налили кипяток в пластиковые упаковки, и едва пар с терпким, навязчивым ароматом поднялся к потолку, как он поспешно накрыл их крышкой.              В полумраке тускло горела единственная настенная лампа, разливая по комнате тёплые, умиротворяющие полутона, которые, как и вся обстановка квартиры, действовали на Шиына успокаивающе. Облокотившись о ладонь, он ждал, пока заварится лапша, и отстранённо прислушивался к шуму воды. Но постепенно этот звук начал удаляться, словно уходящий вдаль поезд.              …внезапное прикосновение к голове заставляет вздрогнуть – кто–то мягко взъерошил его волосы. С сонным прищуром Шиын медленно обернулся, пытаясь сфокусировать взгляд.              – О чем задумался? – спрашивает Сухо, склонившись над ним. А потом, словно не веря, произносит тише. – Ты… заснул что ли?              В следующую секунду лицо напротив озаряется улыбкой – такой ласковой, что на щеках появляются ямочки. Шиын даже сказал бы, что Сухо… умиляется?       «Когда он успел выйти?»               Мысли не успевают сложиться в чёткую картину, когда Сухо, уловив соблазнительный аромат, удивлённо приподнимает брови и машинально переводит взгляд на стол:              – О, лапшичка! Мне, что ли? – юноша с энтузиазмом усаживается напротив и, не теряя времени, тянет к себе яркую красную упаковку. – Да ты прям мысли читаешь, Шиын-а, спасибо–спасибо.              Ловко управляя палочками, он стремительно поглощает еду: лицо светится блаженством, словно голодал неделями, тогда как Шиын, как и прежде, уставился на него с оттенком отрешённости.       – К слову, ты че, одной лапшой питаешься? – Сухо отвлекает его, направляя кончики палочек к шкафчику справа, где ровными рядами выстроились упаковки – от миниатюрных коробочек до крупных пачек, будто собранные по чьей–то прихотливой геометрии. – Теперь–то понятно, почему ты такой худой. Но знаешь, не дело это – до добра не доведет.              – …не только, – вяло отзывается Шиын. – Смотри сам гастрит не заработай.              Сухо хмыкает в ответ и, пока Шиын трёт лицо ладонями, пытаясь собраться, заканчивает есть.       - Кстати, - положив палочки на пустую упаковку, он разваливается на стуле и разглядывает друга. - Я думал, что у тебя проблемы с самоиронией, но ты меня удивил.       На лице вышеупомянутого мелькнуло лёгкое недоумение – он насупился и поднял глаза. Сухо оттянул ворот "своей" футболки.       – Где такую футболку надыбал? Козырная – прям для тебя.              Шиын перевёл на неё взгляд.              «OPTIMIST CLUB» – выделялось большими белыми буквами на фоне тёмной ткани.              Конечно, удачное совпадение – тут ничего не скажешь. Однако, если уж начистоту, Сухо она идёт как влитая – и размер тот самый, и смысл ближе.              В надписях на футболках вообще есть какой–то смысл? Шиын никогда не придавал этому значения.              Но обращает внимание на то, что Сухо выглядел бодрее. Волосы, ещё влажные и растрёпанные, падали на лоб, едва касаясь чётких линий бровей. Лицо выдавало усталость, но в глазах светилось удовлетворение – то ли от горячего душа, то ли от сытной еды. Или, скорее от всего сразу. Мягкий свет, ложившийся на приятные черты, словно растворял его в атмосфере дома, создавая ощущение, что он на своём месте.       «Красивый», – проносится в голове у Шиына, когда он задерживает на нём взгляд. Не выражая при этом никаких явных эмоций. Констатирует факт.              Решает не отвечать, возвращается к еде.              Сухо поджимает губы, словно пытаясь подавить зевоту. Начинает рассеянно барабанить пальцами по столу, будто отбивая такт невидимой мелодии. Затем его взгляд скользит к стенду, где в полумраке едва угадываются очертания грамот, медалей и кубков.       – О, в семье кто-то спортом занимается?              – Папа.       Рука с палочками замирает. Точно. Он ведь не ответил отцу.              Шиын бросает взгляд на часы – без пятнадцати четыре. Время уже позднее, и он решает отложить ответ до утра, полагая, что тогда сможет что–нибудь придумать.       Впрочем, папа и сам не позвонил, чтобы удостовериться в том, что всё в действительности порядке.              – Тренер? – продолжает Сухо. Юноша возвращает к нему внимание.              – Да.              - Ясно, – протягивает на выдохе, – Почетные награды, вызывает уважение.              Молчание прерывает лишь шорох палочек, которые Шиын кладёт на стол. Сухо, будто подчиняясь невидимому сигналу, встаёт с неохотой. Потянувшись, он так резко заводит руки за голову, что футболка слегка задирается, оголяя часть живота.       – Да-а уж, находились на неделю вперед. Представляю, как завтра ноги будут болеть. Мне–то не привыкать, а вот тебе…              – Все нормально, – врет, но понимает, что тот прав. Отводя глаза, Шиын встаёт и, прихватив упаковки, идёт в кухню. После покоя движения давались с большей скованностью. Икры словно окаменели: их сводило и покалывало.              Сухо облокотился о стол, сложив руки на груди:              – Это ты сейчас так говоришь. Поверь на слово – такое бесследно не проходит. Помню, на первой подработке так ноги натрудил – два дня пластом лежал. Думал, отдохну наконец, а оказалось, что безделье хуже работы. Неделю так проваляться – пытка, честное слово.              Очередной зевок прерывает речь, но он настойчиво завершает мысль, не останавливаясь:              – Ладно, не будем уши греть. Пора на боковую.              Что–то не даёт Шиыну покоя, и он, закрыв дверцу шкафчика, оборачивается:              – Ты встанешь на подработку? Может, возьмёшь отгул на сегодня?              – Да, все норм. Не хочу подводить ребят.              Шиын уловил выражение странного, почти обманчивого спокойствия. Произносит вкрадчивым тоном, точно родитель ребёнку:              – Сухо-я.              У него были основания волноваться – знал, какой Сухо упрямый. Временами он переходил черту, не показывая слабость – не хотел, чтобы кто–либо беспокоился о нем.              Часто ставил благополучие других выше своего собственного.              – Слушай, все в порядке, – повторяет мягче, отмахиваясь. – Ты беспокоишься слишком сильно: бывало, я обходился двумя–тремя часами сна, а иногда не спал всю ночь. Так что не парься, хорошо?       Затем указывает большим пальцем на собранный диван по левую сторону:              – Лягу на нем? Почти как у меня в конторке – моментально вырублюсь.              Шиын понимал: он не намерен отпрашиваться и, судя по всему, не станет его слушать, засев в глухой обороне. Тратить время на споры казалось неразумным, но и отпускать не хотелось: эти две противоречивые мысли, вцепившись друг в друга, боролись за первенство, когда Шиын сделал шаг вперёд.              Прежде притихшее напряжение сгущало краски, нагло пользуясь измотанным состоянием обоих, а воздух сжимался, будто ещё немного – и начнёт искрить.              Сухо невольно подобрался, наблюдая за тем, как Шиын молча приблизился… а затем обошел его. Последний успел заметить легкое замешательство - Сухо явно не понимал намерений.              Шиын неспешно направился в свою комнату, чувствуя, как в груди ворочаются беспокойство и невысказанные слова – те самые, что тянулись ещё с набережной. Включение света, открывание шкафа с тихим скрипом - кадры пролетали мимо, словно быстрое перелистывание страниц. Он вернулся с мягким пледом, остановился в шаге – и на мгновение ему показалось, что Сухо почувствовал себя уязвимым перед его молчанием.       Протягивает плед, а юноша неопределённо взглянул на него – и почти сразу рассеянно протянул руки: одну поверх, другую под низ пледа, чтобы лучше ухватить.              …но вдруг электрический импульс, точно миниатюрная молния, пронзает кожу насквозь!              Когда их пальцы соприкоснулись, тысячи крошечных иголочек пробежали по венам, и в тишине раздалось потрескивание - словно лёд при замерзании.       Статическое электричество в деле.              Это длилось буквально миллисекунду, но удар был такой силы, что заставил обоих вздрогнуть и замереть.              Их взгляды одновременно скрещиваются.              – О, между нами прям искра прошла, – сказал Сухо полушутливым тоном, переступив на другую ногу. Но в нём самом – больше замешательства и едва уловимой неловкости, чем настоящей весёлости, – Прям как в дораме какой-то.              Шиын застыл, как пугало в безветрие. Тепло, подступившее к шее, мочкам ушей, предательски пульсирует под кожей, но взгляд не дрогнул: он упрямо удерживает его на Сухо, стараясь никак не акцентировать на этом внимание. Руки всё ещё поверх его – и мысли почему–то сосредоточены только на этих прикосновениях. Они не греют – они обжигают, создавая удивительный контраст температур, и юноша словно дышит через раз.       Он не предпринимал никаких действий – анализировал. Знал, что они не должны так касаться друг друга, что это может всё усложнить. Знал, что должны быть причины, почему ему не стоит чувствовать себя так по отношению к Сухо – но в эту секунду всё забывается        «Как на набережной. Как в комнате недавно»              Первая фаза – мгновенная реакция: выброс фенилэтиламина. Учащается сердцебиение, повышается мышечный тонус. Шиын почти физически чувствует, как они текуче погружаются в знакомую тишину, в которой все органы чувств накаляются до предела – где каждый вдох, каждое касание обретают особенный смысл, а в голову лезут совершенно безумные идеи.              «Что будет, если на этот раз он промолчит?»              – Слушай, у тебя взгляд такой… аж мурашки по коже, – неожиданно раздаётся удивлённый шёпот Сухо.              О чем он говорит? Разве не в его глазах стремительно растворялась осмысленность? Ведь это радужка Сухо потемнела, превратившись в бескрайние омуты, а всё напряжение, что висело между ними, плавно перетекло в иное русло.              – Ну, знаешь, такой, – не дождавшись ответа, продолжает.       Медленное, задумчивое движение: юноша наклоняется, будто заворожённый, всматриваясь в глубину чужого взгляда. Словно действительно старается подобрать нужные слова.       …но не справляется и утопает в них.       «Сильнее, чем на набережной. Сильнее, чем когда–либо».              Вместо слов Сухо слегка сдавливает его холодные пальцы, притягивает ближе, увлекая за собой вместе с пледом. Шиын распахнул глаза, ощутив, как тело немеет, точно от лошадиной дозы анестезии– и тут же что–то осторожное, почти невесомое коснулось его губ.       Сухо его целует.       В одно мгновение тело пронзает взрывная волна – она стремительно распространяется по нервам и мышцам, а сердце колотится так неистово, что разум не выдерживает и отправляется в нокаут. Вместо него все острее проявлялось неведомое ему раннее… нечто. Оно режет, жжется, скручиваясь узлом в районе живота.              Эта близость, этот момент – все слишком новое, слишком удивительное, чтобы сразу же понять, как на все это реагировать. Но в то же время это так естественно, будто когда то это должно было произойти.              Они ступили за черту того, что можно назвать просто дружбой.              Горячий выдох опаляет губы, как только Сухо отстранился: их лица в сантиметре друг от друга – невозможно близко и далеко одновременно. Расстояние стёрлось, оставив лишь вибрацию – точно струна, которую тронули, но не отпустили.       Тянутся, как смола вязкая, секунды. Что–то беззвучно сползает к ногам.              «Под влиянием чувств, люди становятся более импульсивными и совершают поступки, который обычный человек никогда бы не совершил».       Он знал это.       Прочитал в какой-то книжке. Или услышал в документальном фильме. Да. Определено.       Спустя миг Сухо слегка отстраняется, широко раскрывает глаза, и в них накатывает лавина из растерянности, изумления и паники – настолько сильная, что почти становится смешно. Шиын почти слышит его немые мысли: «Что я наделал?..», видит, как губы приоткрываются в попытке что–то сказать, объясниться, а взгляд лихорадочно мечется по лицу.              «Не отстраняйся».              Шиын не даёт сомнениям разрастись, запутать. И прежде чем Сухо успел отойти, юноша, поддавшись внезапному порыву, судорожно вцепляется в ворот его футболки, до боли сжимая пальцы. Тело тянется к нему, точно к единственному источнику света в этой комнате – подобно тому, как работает закон всемирного тяготения, где Солнце притягивает Луну.              Сухо вышел за пределы – и Шиын без сомнений последует за ним.              Он сделал короткий вдох, словно перед прыжком, и поцеловал его: неумело, импульсивно, но без грубости – точно иначе не мог.              От неожиданности Сухо отшатывается, рефлекторно вцепляясь в чужие плечи – но замешательство длится миг, прежде чем он… отвечает.       И это действие окончательно сжигает мосты.              Время потеряло чёткость, затягивая их в сеть момента. Шиын урывками осознавал происходящее: рука Сухо – сперва осторожно, затем всё смелее – скользила по его шее, касалась щёк, вплеталась в волосы. Смелость усиливала напор – прикосновения множились, становились настойчивее.              Шиын и сам совершенно забылся, не давая ему отстраниться. Мысли путались. Рваный, почти грубый ритм, который он задал, не мог не довести до крайности. Он чувствовал, как чужое дыхание становится всё более сбивчивым – верный знак того, что и Сухо на пределе.       Пугающая ненасытность одолела Шиына. Опьянённый этим чувством, он сходил с ума – его губы касались щёк, уголков губ, стремясь получить как можно больше, целуя везде, куда только мог дотянуться. И из–за отсутствия какого–либо опыта эти прикосновения выходили спонтанными, бессознательными.              Дикими.              Именно поэтому, увлечённый моментом, он не рассчитал силу и прикусил губу Сухо – не до крови, но довольно ощутимо.       Тот издал невнятный звук – глухо замычал от боли, на мгновение зажмурившись. После чего отстранил юношу, не отпуская, и, глядя на него с раскрасневшимся лицом, проговорил до непривычности хрипло:              – Шиын-а, какого черта… ну и напор, ты че собака?              Перед глазами все расплывалось как пигмент в растворе. Шиын едва мог стоять на гудящих ногах, не то, что говорить. Его состояние говорило само за себя: он был до предела взвинчен, исступлен, что проявлялось в сбитом дыхании и дрожью во всем теле, что только набирала обороты.       Последствия только сейчас начали накрывать.              Он заторможено пялился: Сухо что–то говорил, но вместо того, чтобы уловить смысл, смотрел на пухлые губы, что обрели приятный красноватый оттенок.              «Недостаточно красные» – подмечает с отстраненной невозмутимостью.              Грудь всё ещё прерывисто вздымалась, когда Сухо, опустив голову, посмотрел вниз. Успокаивающим движением он накрыл те самые руки, что вцепились в его футболку с какой-то отчаянной силой.       Лишь сейчас Шиын уловил, как неконтролируемая тряска охватила его пальцы… и постепенно ослабил хватку.              Сухо, всё ещё удерживая, медленно опустил их, после чего прижал юношу к себе. Уткнувшись в изгиб шеи, он шумно вздохнул, невольно вызвав у Шиына новые волны содроганий – жар его дыхания лишь усиливал почти болезненные ощущения.       – …охренеть можно, – с выдохом выдает он.              Сухо никогда не испытывал недостатка в словах, но и у него их иногда не находилось.              А Шиын будто прирос к полу – настолько переполнявшие его чувства были сильны, что малейшее движение или звук могли заставить его рассыпаться прямо у Сухо на руках. В голове царила странная пустота – словно все мысли растворились, оставив чистое восприятие момента. Он пытался анализировать ситуацию, но каждый раз, когда разум пытался ухватиться за логическую нить, она ускользала.       Однако запах чужого тела, учащённое сердцебиение и дыхание всё же убеждают в реальности происходящего. Сухо перед ним – уютный, щемящий, вызывающий мурашки: наполняет тело спокойствием...              И согревает.              Издав вздох, Шиын осторожно обвивает его в ответ подрагивающими пальцами. Слегка усиливая объятия, ощущает, как постепенно, шаг за шагом, утихает бушующая внутри буря.       До этого момента он никогда не попадал в подобные ситуации. Но Сухо казался тем человеком, рядом с которым мир обретал равновесие.       – Прости, – едва слышно произносит, прикрыв глаза.              – А?.. - голос дрогнул от смущения, - Да я не против, – вдруг возразил Сухо,и Шиын чувствует, как напрягаются мышцы его спины. – Только не пытайся меня съесть. И не спеши так, а то я за тобой не поспеваю...              Шиын не отвечает, однако лёгкая улыбка все же трогает уголки его губ.       Они застывают, пытаясь осмыслить случившееся: сердца стучат в одном ритме, но ни один не решается разрушить хрупкую тишину.       Шиын практически обмяк в чужих руках, когда Сухо в какой-то момент медленно отстранился. Ощущение пустоты между ними едва успело сформироваться, как юноша уже переместил руки к щекам. Глаза привычно прищурены, но в них – целая палитра чувств, и чего было больше, трудно определить: неверие, умиление, искренняя нежность и желание, с которыми Шиын раньше не сталкивался. В этой близости каждая черта видна так отчётливо, что становится почти…       Когда губы прижались к нему снова, Шиын быстро забыл промелькнувшую мысль.              Вздрогнул, когда дыхание Сухо проникло глубже – он наклонил голову, мягко сжав его губы, а затем ненавязчиво приоткрыл. И внутри Шиына вновь вспыхнул огонь, такой яростный, что он замер, не зная, куда его деть.              Его выдох сорвался в тихий-тихий сдавленный стон – и Шиын тут же вспыхнул, как спичка. Он был шокирован собственной реакцией.              Неужели это он? Неужели его тело способно на такое?       Этот поцелуй существенно отличался от первого – движения Сухо плавные и уверенные, до дребезжащего трепета: каждое прикосновение отзывалось внутри новой вспышкой чувств.               Тревожно, маняще, как огонь в камине – тепло, что обжигает, если подойти ближе, но ты всё равно тянешься к нему. Шиын ожидаемо подался навстречу – на этот раз осторожно, но едва справлялся с собой, чтобы снова не сорваться. Непослушные пальцы коснулись плеч, поблуждали по ним, не зная куда себя деть, а затем он придвинулся ближе, приподняв голову. Руки обвили шею, усиливая поцелуй: губы скользили по чужим губам, ощущая странное благоговение.              Шиын осознал, что действует правильно, когда почувствовал, как в какой-то момент Сухо тоже отозвался – из груди прямо в губы вырвался приглушённый звук, между стоном и мычанием, и он непроизвольно стиснул юношу крепче.       От этого звука голова пошла кругом.              Самоконтроль давался с огромным трудом – он не ожидал, что будет настолько сложно. В критические моменты Шиын превращался в одержимого безумца – энергия, хлынувшая через край, не давала ему найти себе места, пока он не достигнет желаемого.              Он усиливает напор, не давая обоим полноценно продышаться, вновь действовал импульсивно, и это заставляет Сухо отойти на шаг, с готовностью принимая удар. На два – контратакуя, пробираясь раскаленными руками под чужую футболку (заставляя мышцы живота содрогаться). А на три, не заметив нечто мягкое под ногами, отступиться.              Секунда – и они падают!              Их тела с силой столкнулись с поверхностью дивана, вызвав приглушенный удар и протяжный скрип, который эхом разнёсся по небольшой комнате.              Застыв в немом изумлении, они уставились друг на друга широко раскрытыми глазами, и поражённые внезапной сменой позиций. Теперь Шиын находился сверху, удерживаясь на полусогнутых руках, а его колено расположилось между ног Сухо. В звенящей тишине прозвучал прерывистый выдох – запоздалый отклик Шиына на падение. Сердце, словно очнувшись, застучало с бешеной скоростью, отдавая в уши и возвращая их в осязаемую реальность, чьи контуры проступили в полутьме.       Через мгновение Сухо неожиданно издал хрипловатый смех, запрокинув голову назад: его грудь тяжело вздымалась, точно он не мог надышаться, но мало–помалу начал приходить в себя. Насмешка над собственным невезением помогает немного сбавить обороты:              – Второй раз за ночь падаю, надо же. Бывают же такие случайности.              – Совпадение, – удерживая зрительный контакт, Шиын зачем-то чуть слышно поправляет. Сейчас он непривычно разговорчив. – ...не случайность, а совпадение.              Сухо, раскрасневшийся и взъерошенный, с дурным блеском в глазах, выглядел невероятно притягательным. Хотелось разглядывать его бесконечно – каждую линию, каждую деталь, как идеальное решение задачи.              Только сейчас Шиын почувствовал: одна рука крепко обхватывает его талию, удерживая на месте, а вторая как раз соскользнула с поясницы. Видимо, Сухо рефлекторно схватил его, когда они падали, пытаясь смягчить удар.       – Верно, – тихо соглашается он, бросая смешливый взгляд, – Совпадение.              Но Шиына интересовало иное:              – ...ты как? Не ударился?              – Да не, сразу видно – хороший диван. Даже нас, двух балбесов, выдержал.       Сухо усмехнулся и, не сдержавшись, взъерошил волосы юноши. И, замечая, что у того руки начали подрагивать от неудобного положения, похлопывает по спине:              – Не раздавишь же. Ложись.              Шиын все же слегка замешкался, но дважды повторять не пришлось. Он начал опускаться: медленно, осторожно, пока не оказался вровень с его грудной клеткой.              Руки Сухо тут же обвивают в ответ, точно заключая в ловушку:       – Слушай, а мне так даже больше нравится.       Хоть слова и звучали легкомысленно, учащённое сердцебиение выдавало истинное состояние. От него тянуло чем–то знакомым и приятным – как от свежевыглаженных простыней, отголосков морского воздуха и пряного привкуса специй. В эти запахи примешивалась чистота мыла и что–то тёплое, словно он только что прилёг на нагретую утреннем светом кровать.              Шиын, который обычно держался на расстоянии от людей, сумел подобраться к кому–то так близко, что это казалось почти невероятным – настолько редко он позволял кому–либо проникнуть за стену своего одиночества.              Тепло тела и мягкие движения пальцев, ласково скользящих по спине и волосам, шаг за шагом приглушали тревогу, заманивая в объятия дремоты. Прижавшись щекой к груди, Шиын ощущал непривычное умиротворение – такое, какого не знал раньше. Казалось, всё, что бушевало вокруг до этого, отступило перед тишиной, что бережно обернула их сейчас.       Юноша не хотел засыпать, старался оставаться в моменте. Но его глаза, против воли, закрывались сами. И тогда, на самой границе сознания, он услышал голос Сухо, который мягко подхватил его, не дав погрузиться в сон:       – Наверное, – немного невнятно пробормотал, – И в самом деле отпрошусь… да, стоит. Отсыпаться нужно, правильно ты сказал.              Шиын чуть заметно вздрагивает, и его веки медленно поднимаются, словно сопротивляясь возвращению в реальность.              Мысль о необходимости сменить позу возникает неохотно, но разум настаивает: так спать неудобно им обоим. Шиын медленно перекатывается на бок, втискиваясь в узкое пространство между спинкой дивана и Сухо. А устроившись рядом, он внезапно решается на «наглость»: рука скользит под футболку и обвивает живот поперёк, будто обнимая горячую подушку.       – …разумно, – едва слышно произносит, прижимаясь ближе и утыкаясь носом в ключицу. Ощущает, как следом Сухо прижимается щекой к его голове.       Свет ночника, словно луна за облаками, едва выхватывает из темноты их сплетённые силуэты. Их дыхание постепенно становится общим, единым.       День вымотал до предела, и теперь покой был не просто желанным – он стал необходимым. Хотя имелись слова, которые нужно было сказать, и вопросы, требующие ответов, всё это могло подождать…       Кажется, Шиын вновь был счастлив.              ***       Засыпая в горячих объятиях, он даже не мог предположить, что через две недели лишится всего, только–только начавшего зарождаться. Юноша отчаянно пытался сохранить, удержать в подрагивающих пальцах нечто хрупкое… но не вышло.              Его солнце погасло.              Грубо и жёстко его погрузили в почти позабытую тьму, лишая всякой опоры под ногами. В голове оглушительно стучало сердце, но внезапно его ритм начал стремительно редеть: с пронзительным писком кардиомонитора линия пульса превратилась в сплошную черту, неуловимо ускользающую за экран - это сердце Шиына замерло, не в силах биться.       Он его потерял. И себя вместе с ним.