Нарисованное солнце

Как объяснить сиянье звёзд

Тому, кто слеп?

© Земфира, "Смертельно добрый человек"

— Чьи родители сегодня приедут? — Ангелина Евгеньевна облокотилась на косяк мужской комнаты, скрестив руки на груди. Экватор смены и родительский день. Звучало..откровенно говоря, отягощающе. По периметру комнаты выросло несколько рук, замерших в воздухе по-разному: твердо и с заведенностью; с обречённостью поражения; ровно, будто отработанно заранее или просто за неимением причин для волнений. Руки остальных остались прижатыми к телам. Ангелина Евгеньевна окинула их беспристрастным взглядом и оторвалась от косяка. — Антон, Дема, Ян, — отчеканила она. — Хорошо. Потом вас позову. И она исчезла в проеме, провожаемая взглядами под спину. Саша отвёл взгляд на простынь, надеясь хотя бы мыслями остаться безучастным. По рассказам непервоприбывших, родительский день отличался накалом эмоций, обычно ближе к вечеру. Когда все, даже старшие, бегут навстречу своим родителям или друзьям, что приезжают ещё и с передачками, а остальные, обречённые, сидят на скамейках печальным домино до момента, пока одна фраза не покатит их всех один за другим по краю, и они не разойдутся по корпусам, запираясь в комнатах. Одни домино оказываются более эмоциональными, другие ищут способы и поводы поскорее исчезнуть из поля зрения вожатых. Саша относился к категории средней: мыслей и желаний, сводящихся к приезду родителей, у него не было — вообще. Ему было давно не шесть лет, чтобы плакать от отсутствия родительского внимания. Да и в целом, его отправили в лагерь по льготам лишь для того, чтобы отдохнуть от вечно маячущего в однушке лица. Саша сам против не был. В целом. А пока в комнате была жизнь, можно было об этом не думать. — Антоха, а чё у тебя в передачках будет? Матвей скатил голову с подушки и вытянул шею в сторону Антона, да только спутанные рыжие волосы загородили обзор. Антон же улыбнулся, упер ладони в колени и сгибом оказался с ним на одном уровне. — С тобой не поделюсь, — прыснул он ему в лицо с нахальным выражением. В ответ получил вытянутый к носу фак. Тот улыбнулся шире: — Могу разве что пакет отдать. На голову наденешь. Матвей фыркнул и вновь упал головой на подушку. — Нахуй пшел, — обиженно, но без рвения. Саша повернул голову. Пока тихо и спокойно. Обычный день с обычным пейзажем из ругающихся соотрядников, вымытой только что комнаты, да только лица уже у всех оприобретают задумчивые выражения, даже его собственное. Взгляд скользнул от железных каркасов кроватей до блестящих влагой полов, до пыльных полуоткрытых окон, в одно из которое смотрел Близнец"Я". За стеклами было почти ослепительно светло, но это ничуть не смущало его. Он глядел вперёд, даже не двигаясь. Может, солнце через очки выжгло ему глаза? Он расфокусированно отвел взгляд, когда Гриша, стоящий неподалеку у своей кровати, что-то спросил. Тот ответил что-то тихо. Не слышно. Пара фраз в движении рта, нечитаемых и неслышныз вовсе. Не разобрать. Наверное, это было личным. Вслушиваться Саша не стал. Пока голосило в голове одно — родительский день. Что сегодня будет.. Вскоре наступил обед. Как обычно взбалмошный, быстрый, шумный, но едва ли заглушающий мысли. Галдели голоса со всех сторон, было душно, аппетита не было совсем, но позволять себе выражать эмоции он не мог. Не время. Сейчас был план о том, как скоротать время и Инга, вооружившись когда-то еще Сашиной ветровкой, распихивала по карманам бутерброды, оставшиеся с завтрака, фрукты, хлеб, попутно, из-за нехватки места, запихивала их Саше в карманы шорт. Приходилось оживляться и извиваться, чтобы не стать по итогу мешком. По ее словам, почти ко всем девочкам должны были приехать родители или родственники, потому их компания — униженных и оскорблённых: из них двоих, Гриши, Матвея, Влади и Зои, — должна будет держаться вместе. И, судя по всему, в ее видении организация их времяприпровождения будет в виде пикника в корпусе. Конечно, очевидно, что все внимание вожатых будет сконцентрировано на детях с их родителями, но насколько сильно они забьют на тех, кто остался один — непонятно. Ангелина Евгеньевна, конечно, не даст им сбежать слишком уж легко — таков ее характер. А вот Владимир Ильич может и помочь, что на руку, ведь проводить время в кругу семей желания у Саши не было. У Инги, судя по ее напору, тоже. С тем, что Матвей подкидывал ей еду с других столов, это было безоговорочно. Наверное. А Артур? Сегодня вряд ли он вообще сможет увидеться с ним. Саша отбил эту мысль, как ракеткой отбивают мячик. — Инга, лови! — Матвей перекинул ей апельсин с другого стола, а та поймала, убирая его в до того заполненный внутренний карман ветровки. Матвей осклабился клычками: — Кто ещё не будет? Он нарочито энергично улегся на спинку стула грудью, что заставило его вместе с ним качнуться. А затем в его голову чуть не прилетел апельсин. Карманы и куртка тяжелели на глазах. Как выходить-то? — Все, все, достаточно, — попытался остановить их Саша с испугом, чувствуя, что из-за веса в карманах вряд ли встанет. — Потом на полднике если что ещё наберём! — Надо будет кепку взять! — возбуждённо йокнула Инга, и Саша пожалел, что вообще сказал это. Повернулся к ней опасливо. Ещё чуть-чуть и куртка разорвется. Или Инга свалится в ней. Выдох. Как же жалко терять вещи, хоть и во благо. — Мы многое упустим? — спросила Снежана с другой половины стола. Взгляд – изучающий, но робкий. Под "мы" она подразумевала саму себя и Дёму, на которого невольно смотрела. — Если передачками поделитесь, то сможете присоединиться,— Матвей улыбнулся с гордостью. Ему бы, всё-таки, не помешал пакет на голове. Снежана закатила глаза и улыбнулась ласково, переводя взгляд. — Вам мои не понравятся, — Дема произнес это и привстал, чтобы отнести посуду. — Мы все едим, — Инга подхватила тарелки и встала, пошатнувшись: куртка ее перевешивала. На ней она вообще смотрелась нелепо большой, тем более с как минимуи килограммом еды в карманах. Сжав пальцы на бортиках глубокой тарелки, она зашагала в конец столовой. Фраза Дёмы до нее, в этом стеклянном дребезге, донеслались лишь на отголосках. — Не думаю, что вам понравится кухня моей бабушки. И он ушел вслед за Ингой. Саша чувствовал, что не встанет. Несмотря на недовольство, улыбнулся. Инга.. *** Время шло быстротечно. День пролетал долго и незаметно одновременно — в собственных мыслях: в хороших и не очень — в разных. Саша стоял перед тумбочкой, держась за открытую полурасшатанную дверцу. Всю набранную еду Инга и Матвей свалили к нему, прилагая объяснение, что у него там ничего не лежит, что у Инги в своей бардак, а Матвей слишком норовит съесть все до начала их торжества. Тумбочка была забита подвязку: апельсинами, пустым хлебом и бутербродами, еще и еще.. и все это было прикрыто многострадательной ветровкой. Саша долго тупил взгляд о внутренности, то и дело поднимая его на улыбающийся бумажный камень с пластырем на макушке. Смотрит. Мда. В голову полезло что-то: Саша вновь откинул эти мысли. Скрип двери. Матвей, ударив его по плечу до дрожи, рывком вывалил из кепки несколько оставшихся коробочек сока и булочек с маком. Сверху ветровки. Блять. — Если сожрать много мака, то можно укуриться, — залыбился он. Будто в комнате итак не было накурено. Саша не знал в подробностях, кто курил — вроде бы, Владя, и, вроде бы, за заброшенным корпусом, где по легенде умерла Прасковья, но то были лишь слухи. Однако сигаретами пахло. И часто. — Опиум содержится в цветках, — донесся сиплый голос близнеца "Я" из-за спины. — Ой, не порть шутку! — рыкнул тот в ответ и захлопнул тумбочку. Камень дрогнул. Близнец поднял голову — белокурые волосы рассыпались на лицо. Он заправил очки на переносицу, а взгляд потяжелел, и даже не из-за стекол оказался рассеянным. Близнец не ответил. Поглядел в стену и, тихо выдохнув, направился к выходу. Что это с ним? — Все нормально? — Саша обернулся, но тот удалился без ответа. Матвей пожал плечами, разглядывая пустой дверной проем: — Походу кто-то умер. — Или он умирать пошел, — пробормотал Саша уже сам себе вместо ответа. К Близнецам же приезжают. Все настолько плохо? Видимо, не только им страдать. В дверную арку, на которую они смотрели, влетела синяя голова. Саша дернулся уже по привычке, за секунду до того, когда она влетела в него самого. — Ещё лот! — крикнула Инга, и Саша почувствовал толчок в живот. Напрягся, и вырвалось: — Инга, нас всего шесть человек! Она лишь махнула рукой, попадая ею в бок Матвея. — Ты думаешь, не осилим? — Матвей ойкнул и скосил взгляд на панамку в ее руках, полную булочек. Саша сдержал стон. Куда им столько? Что с его тумбочкой будет после такого?! Он выдохнул с переходом на писк: — Начинаю сомневаться! Инга стала шустро высыпать булочки ему в тумбочку, в горку. Матвей смотрел на это с подлой радостью. Саша начинал волноваться. Ему показалось, что даже камень стал улыбаться как-то нервно. И его вновь сотрясла волна удара дверцы. — Все! Подготовлен — значит вооружен. — Вообще-то предупрежден.. Та отмахнулась: — Не суть важно! — А где мы вообще собираться планируем? Она пожала плечами, не поддаваясь настойчивому нервному взгляду Саши. Улыбнулась счастливо, до пляшущих искорок в незакрытом повязкой глазу. Эти искры проплыли в вихре, совершая очередной кульбит. — Найдем где! Одновременно до них доносились отголоски праздничного собрания: в коридоре уже двигались тела под убийственно громкую музыку. Прыжки, мажущие по полу ноги, руки, образующие в воздухе подобие колеса с прибитым к ковру дном. Спиной к сцене и обратно с поворотом — музыка играет, а движения перебивают ее; перевариваются тела из стороны в сторону, скрепляются и танцуют, заставляют ковер пойти складками. Женя тянет за руку Риту и перебрасывает ее перед собой к Владе. А Рита падает на его руку, чуть отклоняясь назад: кисточка рыжих волос колыхается, как колыхается пламя костра, в которое подбросили сучков. — Раз—два.. — строгий голос Зои перед ними. "Раз и два.. Она не скажет неумное 'завтра!'" Рита взяла его за одни пальцы и потянулась в сторону под недвусмысленный взгляд Ангелины. Красиво. День будет сложным. И, видимо, Владя не с ними. Пять человек. А Зоя?.. — Разберемся. *** Загадывать было опасно: еду они приготовили, но что делать, если не выйдет сбежать? Можно было б на дискотеке, но Артур сегодня..не поможет. Оставалось смотреть по ситуации: пока план напоминал стратегию "как карта ляжет". Крики из коридора дали понять, что торжество начинается. Из комнаты на скорости выбегали соотрядники, а крики Ангелины Евгеньевны были незабываемо громкими, да так, что ни одним шумометром невозможно было бы измерить. — Без меня или Владимира Ильича на КПП не идём! А те уже порывались. В переглядках через спины, Антон словил Ритин взгляд. Время актерской игры. — Ангелин Евгеньевна, а передачки будут проверять? — Ну конечно. Я не хочу потом вас в медпункт водить посреди ночи, потому что у кого-то снова понос, — вальяжный голос, спиной ко выходу. — А что вообще нельзя? — Молочку, быстро тухнущие продукты, — она толкнула взгляд, мысленно пересчитывая детей. — В целом, еду нежелательно. Мы просто вам это с рук спускаем, потому что вы старшие.. Антон вылетел из корпуса стрелой, не останавливаясь ни на секунду. — Вы очень благородны, — скривила улыбку Рита. Ангелина Евгеньвена сощурилась и тут же оглянулась. Снежана, Дэмиен, Владислав.. Антон. Обернувшись, она увидела лишь его бегущий силуэт в окне. Лишь пятки сверкали. — Рита! — выдохнула она зло, но бежать не стала, да и не смогла бы. Ткнула трость в ковер и обречённо посмотрела на нервно улыбающуюся Риту. — Извините. — Ангелин Евгенна, мои родители приехали! — крикнула Снежана, сквозь толпу пытаясь протиснуться к ней. — Пойдем тогда, — глаза ее блеснули чем-то. — Владимир Ильич? Стоящий в углу Владимир кивнул. — Как солдаты на плацу будут! И те удалились из корпуса. Вокруг сцены скапливались люди, и сложно уже было разобрать, кто из них вожатый, а кто – родственник одного из постояльцев. Отличал лишь красный галстук на шее, часто затянутый слишком туго, чтобы указать наверняка. Да и сами постояльцы мешались с теми новоприбывшими, кто именовался для них друзьями. Их было так много, что масса напоминала один большой муравейник, шагающий в сторону сцены. Отряды перемешались – где-то там стояли старшие, рядом – средние и младшие. Границы будто потерялись, и их глаза светились, как один большой прожектор, готовый ослепить тех, кому не досталось. Вон, в скоплении, Лиля с родителями. Отец, с завязанными в хвост с красными дредами, как красная тряпка для быка, привлекал прыгающую рядом Ингу. — Инга.. — стыдливо просипела Лиля, стараясь остановить ее взглядом или своим видом, но та улыбалась, и, кажется, с отцом они были на одной волне. — А вы чем их красили? – продолжала она. — Это вплетенный красный, — благосклонно ответил он. Оглянуться, и поодаль можно заметить Женю в окружении нескольких девочек, до ужаса на нее похожих. Только волосы длинее. Одни выше, другие ниже, но копии, плеяды светящихся звездочек, а все равно отличаются: они смеются, что-то говорят, убегают, а взгляд Жени невольно скользит в сторону. Там, за чужими спинами, спрятана кучка из рыжих голов и одной приставленной, не своей, но ставшей единой, черной. У нее не получается словить взгляда, ведь Рита обнимает за шею Владю, заставляя его наклониться к одному из ее братьев. Взгляд она уводит. — Добрый день, лагерь "Солнечный круг"! — громогласно звучит голос Варвары Викторовны над лагерем, заставляя кучку начать стесняться у сцены. Тела смешались, а взгляды заискрились. Дёма повел бабушку за руку чуть поодаль, чтобы уберечь ее от участи быть задавленной толпой. Снежа, оглянувшись на родителей, пошла ближе к нему. — Наступил экватор смены. За это время, эту неделю, ребята успели сплотиться в своих отрядах и научиться многому на кружках и не только. Научились сплоченности и дисциплине.. Скамейки быстро занимали семьи, и место все сокращалось и сокращалось. В первых рядах сидели дети младших отрядов, но среди них, едва ли отличаясь, сидела Тамара, скрестив руки на животе. Она не хотела тут сидеть, но так было ближе к сестре на сцене. Все же, родительский день, все такое.. Стоит же. Без родителей, но с близкими. Большинство здесь было именно с таковыми. — ..а также дружбе. В этом им помогли наши прекрасные вожатые. Прошу любить и жаловать! Вожатые старшего отряда: Ангелина Евгеньевна и Владимир Ильич! На сцену, стуча тростью по хрупким деревянным ступеням вошла Ангелина Евгеньевна, окидывая зал приятной улыбкой на красных губах; а с другой стороны пошел Владимир, приветливо махая рукой всем сидящим и стоящим людям. За ними уже выбегали следующие, под энергичный голос Варвары Викторовны: — Вожатые младших отрядов: Артур Ангелинович и Лариса Павловна! На сцене выстроились улыбчивые лица, пытавшиеся отдышаться через зубы. Грудь ходила ходуном вверх-вниз.. — И я, старшая вожатая, Варвара Викторовна! Аплодесменты! Люди осыпали их такими громкими хлопками, что на секунду даже заглушило уши. Галстуки на каждой из шей вместе с бейджиками: Зина, Амелия, Артур.. — И, чтобы дать время отрядам на подготовку, наши вожатые выступят с номером, открывающим этот день для позитива. Заиграла музыка. Головы на скамейках то и дело разворачивались друг к другу с разными целями: – Ты запомнил движение? — шикнула Рита, отвлекая Антона от разговора с родителями. Тот оторвался, гулко кивая. Рита кивнула в ответ, поворачиваясь обратно. — А ты? Владя также кивнул, сглатывая. С притупленным вниманием от вожатых на движения и сцену нужно было действовать. Саша выудил взглядом тех, кто должен был сбежать. Инга, Зоя, Гриша, Владя и Матвей. Владя явно не собирался уходить. А Гриши в рядах просто не оказалось, как и.. близнецов. Впрочем, неважно. Сбегать с мероприятия под страхом быть увиденными стоило того. На полу, на помятой Сашиной ветровке, лежала кучка из слегка заверенных бутербродов, пакетиков сока, булочек , кружек с чаем, поставленных туда по неосторожности; к ним тянулись разные руки — руки тех, кто еще не потерялся в среди семьей соотрядников. Их было совсем немного. Два потерянных боца были где-то за пыльными окнами. Зоя отняла пальцы от горчей кружки. Кипяток из под крана оставил сверху белые разводы. За окнами уже начинало темнеть, пока без звёзд: все они собрались у сцены, в счастливых глазах, а им, сидящим здесь в кругу, отпали только их осколки, осколочки в отблесках потолочных ламп. Жёлтые, небольшие звёздочки, однако освещающие собой друг друга. Музыка, приглушенная у сцены для разгоров, все равно была слышна здесь, однако уже не так важна. Инга куснула бутерброд, пригубила из кружки, утерла рот ладонью совсем не волнуясь о манерах. Она не звезда, она осколок. Не переживывая, продолжила свои речи: — Жа я жумаю, што жишкотекхи не будет, — отпила чая, хлебая и морщась от жара, обдающего горло, — Пожно. — Скорее всего она будет либо сейчас, там, — Зоя потеряла пальцы и, взяла кружку вновь в руки, кивнула подбородком темное пыльное на окно, — либо всех спать отправят даже без свечки. — И слава богу, — сказал Матвей. — Ты не любишь свечки? — Инга повернула к нему голову, и пряди волос коснулись чая. Саша, нахмурились, аккуратно заправил мокрые синие пряди за ухо. — Я на них сплю, — он уселся поудобнее, придвигаясь ближе к ветровке-чужебранке. Казалось, своими коленками он может порезать сидящих рядом. — Ну а чё там интересного-то.. Все говорят одно и тоже, только ты, блин, распинаешься. Взгляд Инги одичал, заполнил голубую радужку возмущением и недвольством. Она втянула воздух носом. — Для этого они и придуманы! А не чтоб как ты говорить "всэ била нармальна. А ещё йида вкусная!" — передразнила она его, качая головой из стороны в сторону. Волосы снова упали в чай. Саша недовольно сжал губы и остановил себя от эмоций. Видимо, Дёмина чистоплость удобрила и его собственную. — Ты только время занимаешь! Главное, чтобы чай в голубой не окрасились. Он хмыкнул своим же мыслям. От света ламп в кружке отражался жёлтый. — А ты своими игрульками свечку срываешь постоянно! — Это не игрульки, это Клэш Рояль! Саша перевел взгляд на ветровку. Смятая, использованная непозначению. Крошки уже засыпались на сетчатую часть внутренних карманов, какая-то булка скатился в рукав, где-то уже были пятнышки от пролитого чая. Поднял взгляд и встретился со взглядом Зои. Голубые глаза на смуглом лице выделялись особым спокойствием, а после — блестящим смешком. Саша не смог сдержать улыбки. Она мельком кинула взгляд на Ингу и Матвея. То же сделал и Саша, как по наитию. Уже через секунду они вместе засмеялись, и Саше в голову прилетело пустой коробкой из под сока. — А я не виноват, что вы такие чувствительные ко всякой херне! — А ты! Ты вообще! Инга едва не вскочила, чтобы наброситься на него, попутно отодвинугая ногами половину кружек, да только смех со стороны заставил замереть. И увидеть, оторвать руки от рыжей головы. Саша утирал глаза, беззаботно смеясь, подрагивая плечами, а Зоя напротив отодвинула голову в сторону, сдерживая подрагивающие в улыбке губы. — Ах вы! Предатели! — она упала на одно колено и острием-пальцем указала к них, словно бы выбирая сегодняшнего смертника. В то время Матвей отползал к кровати, попутно припинывая к себе кружку и недоеденный бутерброд. Сыр от каждого толчка скользил на пол, а в кружке трясся белоналетный чай. — Он тут вообще! А вы? — Все-все, молчим, молчим, — попытался успокоиться Саша, но, лишь подняв взгляд на Зою, снова засмеялся. Матвей упёрся головой в холодный стык железного каркаса кровати. Смех медленно рассыпался на полу вместе с крошками от еды, осел, и в такой спокойной тишине — голос. — Но я же прав. Инга повернула к нему голову. И едва не набросилась. Саша успел среагировать и, когда та согнулась в предполете на чужое тело с отстутвующим чувством самосохранения, схватил ее за лодыжку и резко притащил к себе. Звук трущейся о пол кожи напомнил звук пенопласта о стекло. К которому тут же добавился вой: — Саша-а-а. — И-и-инга, — он улыбнулся. Под попытки встать Ингу на руки, он отпустил ее ногу и та упала на пол. Вой замолк. Инга тут же обмякнула на полу, ткнувшись подбородком в пол, с расстроенно-гневным взглядом, направленным с прицелом прямо на оборонившегося полупустой кружкой Матвея. Тот расплылся в ещё более дурацкой улыбке. — Кс-кс-кс, — защебетал он, подзывая ее среднем пальцем из кружки. — Да ну тебя. Зоя мягко улыбнулась, осматривая их, как детей, невоспитанных и до ужаса глупых, и медленно перевела взгляд на Сашу. — Так о чем мы говорили? Саша многозначительно прикрыл глаза, тихо посмеиваясь про себя. — А мы говорили? Инга стала отползать назад, а Матвей — переползать обратно. Вскоре на ветровке осталось всего-ничего: две булочки и три упаковки сока. И бутерброд, который Инга уминала с видом спокойным, возможно, чуть раздраженный, но не в абсолюте. — Мой дедушка не смог приехать. Он меня предупреждал, так как из больницы едва отпускают, да и в целом здоровье важнее. Но ставить танец было тоскливо, — Зоин голос сейчас был тихим. И Саша, и Инга, и Матвей могли слышать, как поставленно и громко она давала команды, координируя каждое движение ребят, когда была с ними в коридоре, а сейчас. Совсем иное. Голос крепкий, однако тихий. — Ты говорила Ангелине Евгенне, что не хочешь? не можешь, — спросил Саша, слегка наклоняясь вперёд. — Нет. Да и у нас больше некому ставить танцы, — она отстраненно пожала плечами. — Уж лучше чужая семья порадуется за детей, чем будет видеть их скованные лица и ужасный танец. Саша пожал плечами. Почувстовал на себе взгляд Инги. Он понимал ее, даже не поворачивая головы и не спрашивая ничего. — Мне кажется, танец тут не главное. Наоборот, куда логичнее было бы, если бы они сами танец поставили. А не ты. Они с Зоей встретились взглядами. В Сашиных — осколки звёзд, в ее — ничего, темень. В которой вдруг проскользили искорки, лишь она подняла голову. — Тоже верно. Но зато мы тут. — Зато они дрыгаются, а мы обосрали их комнату, — вклинился Матвей, и звучал почему-то грустно. Совсем не подходяще под фразу. — Все равно завтра ты дежуришь. Матвей издал беззвучный стон боли. О родителях они больше не говорили. Инга и Саша знали, что из родители не приедут ещё до того, как вообще купили путевки. Поехать им помогли льготы, а родители.. Инга при упомянании то и дело сжималась, а Саша вперивал размытый взгляд вперёд. Нет. Они бы не были рады, что они приехали. На то был ряд причин, даже слишком большой, только разных. У Инги — страх, у Саши — грусть. Была бы ругань и ссоры, даже в такой маленький срок. А ведь из-за этого лагеря Саша две недели не работает. Меньше денег, меньше.. А вот Матвей даже не заикался о своей семье. Но лезть в душу они не собирались. Однако взгляд.. Печальный. Саша поднял глаза.. — Может, по территории прогуляемся? ..и невольно опустил ее на ветровку. Блин. — До КПП? — спросила Зоя, в то время как Матвей уже поднимался, готовый мчаться хоть в лес курить, хоть до края света за заборами этого лагеря. Он отряхнул штаны от крошек, подхватил свою и Ингину кружки одной рукой и уверенным шагом переступил через ее ноги, направляясь дальше. На губах сверкнула хитрая улыбка: — Не вырастешь больше. Инга фыркнула: — Кто бы говорил. Натянув тугие кеды и просторные сланцы, те отправились в черно-синюю бесконечную даль за дверью корпуса. Зеленая трава казалась черной, коричневые деревья — черными, и даже плечи идущих рядом были подобно мгле. Грохотала музыка вдалеке, разносилась эхом на весь лес и то, что за ним. Было хорошо. Лёгкий холод обдавал плечи. Ещё в комнате Зоя помогла Саше отряхнуть ветровку, однако с запахом помочь уже никак не могла, потому в ту ночь Саша стал настоящей приманкой для разнообразных жучков и паучков. Да и для себя самого тоже. Стараясь абстрагироваться от всех чувств, связанных с ощущением себя столовой, Саша вдохнул полной грудью. На небе светилась луна, обитая клубьями облаков: светила неярко, но ощутимо: в виде бликов на лице Инги, из-за которых глаза ее казались прозрачными; из-за отблескивающей синим крыши заброшенного корпуса; из-за собственных рук, касавшихся инопланетными, чужими. А музыка все играла вдали, отдавала битами до самого сердца. Воздух здесь был приятный и влажный, трава — мягкой под ногами. Видно, КПП уже близко. Пейзаж сменялся лениво вместе с шагами: одинокая, застывшая без дела спортплощадка, корпус без света, ещё один, корпус медпункта, где горел свет всегда. Белый, ярче луны, где его заматывали и Ангелина Евгеньевна.. Пластырь, Артур. — Ахриненно, — сказал Матвей, оглядываясь вокруг — его кроссовки топтали землю, траву, а взгляд метался по сторонам, от лис до черно-чернильныз объектов. Рядом шла Зоя, раскидывая взгляд на дорогу, а Инга радостно кружилась, переступая с ноги на ногу в круговом обороте. Саша, кажется, совсем утоп в ощущениях. — Смотрите! — Это что там? Он вынырнул из мыслей и, сфокусировав взгялд, уперся им в... бегущих откуда-то из темноты, со стороны леса, пять силуэтов. Щурясь сквозь тьму, едва смог опознать их. — Близнецы! С Гришей! Четыре одинаковых и один, грузный, широкий. Да, Гришин. Ого. — Это кто там ещё? — он вытянул шею в попытке приблизиться хотя бы частью тела, чтобы увидеть точно. — Родители, что ли? Силуэта бежали вперёд, перекрикивались между собой, а за ними неслось шуршание травы, деревьев, они бежали, плавно становясь четкими. Да, Близнецы и их копии. И Гриша. Матвей разразился хохотом и согнулся пополам, сжимая руки на животе. Рыжие волосы взмывали то вверх, то вниз, сопровождаемые звуками умирающей чайки. А силуэты приближались и приближались, чтобы пронестись мимо них. — Мам, нас могут выгнать! — голос одной из Близнецов удушался отдышкой, но был по прежнему ровным, хотя и надорванным. Другой Близнец перешел на шаг, но все равно догонял и держался рядом с первой. За ними, как на прицепе подтянутый, шел Гриша, после — родители, одетые в комуфляжную одежду. Дети и родители буквально были одинаковыми, исключая морщины. Когда Зоя хлопнула Матвея по спине, те прошли рядом и мама Близнецов обернулась к ним, сдержанно улыбаясь. — Никто ещё не уехал? — спросила она, в ответ на что все лишь замерли голосами. Саша почесал голову, и, порываясь уже ответить, открыл рот, но Зоя его опередила. — Вроде бы нет, — слегка растерянно. — Спасибо, — и те вновь понеслись к сцене, ближе к грохочущей музыке, сверкая блондинистыми волосами в темноте. Когда четверо оставленных осколков переглянулись, то засмеялись. *** Под ночь была лишь суматоха. По коридору из стороны в сторону носились подростки, их тела, увешанные полотенцами и мыльно-рыльными принадлежностями, смешивались в одну рябящую желтоватую кучу из острых коленок, худых ног и плечей в пижамах: клетчатых, просторных, полосатых и однотонных. Руки, перебирающие зубные щётки; головы, перебирающие мысли; лица, разрисованные улыбками: радостными и печальными, скучающими и растерянными. Ими обменивались эти лица и эти смешанные силуэты. Растерянная улыбка Влади долетала до Риты разнеженным воздушным поцелуем. Рита расцветает, и взгляд, изнеможденный и радостный, скользит до Влади через чужие спины. Рита тут же скрывается в комнате, давая поделиться взглядами другим. Вон Гриша и Близнец о чем-то говорят. Взгляды — утомленные, лица — с ироничными улыбками. Вон Ядвига и Снежана обсуждают в полголоса что-то смешанное, непонятное, размытое; они улыбаются и жмурятся счастливо. Вон Матвей в красках описывает руками круги, пока рассказывает Дёме о сегодняшнем дне, взгляд — игривый от эмоций, улыбка с побитыми зубами; Дема закатывает глаза, улыбка — терпкая, терпеливая, и дверь в туалет он прикрывает. Саша обнимает на прощанье Ингу и едва дышит, ведь ее руки стянули его ребра до состояния замка. Она также резко отпускает его, улыбается ему в лицо так счастливо, что самому хорошо и, хитро бросив взгляд в конце, убегает к Снеже с Ядвигой. Саша расслабленно выдыхает. На душе тянет печалью и переизбытком эмоций, которые читаются в его взгляде. Который он, отводя глаза, вперивает неожиданно в улыбку кончиками губ у лестницы. И взгляд быстро, накалисто теплеет. Привет, Артур. Взгляд Артура, провожающего детей по комнатам, такой же усталый и расслабленный. С белыми ресницами поверх. Привет, Солнце.