С тобой я живой

And if you listen very hard

The tune will come to you at last

When all are one, and one is all

To be a rock and not to roll

And she's buying a stairway to Heaven

Stairway to Heaven

– Led Zeppelin

Ты не помнишь, когда именно все стало слишком плохо. Какая чреда событий привела к такому финалу. В один момент ты живешь в относительно безопасном месте, в составе большой группы, рядом с тобой твои родители и брат. Вы пытаетесь построить хоть какое-то подобие ушедшего уже мира на его обломках. У вас есть защищенные стены вокруг поселения, медпункт, большая столовая, где веселая полненькая Молли Пирс угощает тебя тыквенным пирогом по воскресеньям и — о, Боже всемогущий — школа. Ты ненавидишь школу. Ты не понимаешь, зачем школа в долбанном апокалипсисе, где зараженные с проросшими из головы грибами пытаются тебя убить буквально каждую минуту твоего существования. Ты не понимаешь, зачем в нее заставляют ходить тебя. Тебе ведь уже семнадцать, ты не маленькая девочка, ты умеешь читать, писать, считать и думаешь, что этого достаточно. Даже эти навыки совершенно бесполезны для выживания в умершем мире, по твоему мнению. Гораздо лучше было бы учится охоте или умению обращаться с оружием. Вместо этого тебя заставляют слушать лекции о планетах, на которых ты никогда не побываешь, о законах физики, которые тебе не особо интересны и о истории, которая больше никому не нужна. Но у тебя нет особого выбора. Поэтому ты каждый день просыпаешься, ешь противную кашу из овсяных хлопьев и идешь с братом на занятия. А после них читаешь книги, которые мужчинам удалось найти в вылазках по заброшенным городам, и думаешь о том, как все могло бы быть, если бы... И ты довольна и счастлива. Если не считать, конечно, школы. А потом внезапно все меняется. Нападение огромной группы инфицированных на ваш небольшой укрепленный городок. Крики, выстрелы и смерть вокруг. Ты напугана, потеряна и не видишь ничего из-за слез, что никак не хотят останавливаться. Ты не знаешь, как тебе удается спастись. Ты должна была погибнуть там, вместе со всеми. Ты должна была, но... Ты бродишь живая, словно в трансе, по округе и не знаешь, куда тебе теперь идти. Ты осталась одна, ты совершенно не приспособлена для выживания. Тебе страшно и очень, очень одиноко. Ты тоскуешь по родителям, по брату, по тому уютному маленькому мирку, который был у тебя, даже по чертовой школе. Но ты понимаешь, что больше этого нет. И что скорее всего ты не выживешь. Ты просто не умеешь этого делать. И почему-то собственная смерть внезапно кажется не такой уж и страшной. Гораздо ужаснее вот такое вот существование, когда больше абсолютно никому нет до тебя никакого дела. Ты находишь заброшенную заправку на окраине какого-то вымершего города, в котором природа уже начала захватывать господство и территорию. Там тихо и пусто, в небольшом магазинчике все разбросано, испорчено и разбито, но ты натыкаешься под перевернутым стелажом на каким-то чудом уцелевшую бутылку воды и раздавленный шоколадный батончик, давным-давно просроченный, но все равно сладкий и вкусный, и жизнь вдруг кажется тебе не такой уж и плохой. Ты даже позволяешь себе отдохнуть и посидеть немного под кассой, подтянув колени к груди и слушая музыку из небольшого плеера, который ты смогла сохранить при побеге из погибающего поселения. Естественно, ты не слышишь щелкунов из-за наушников. Тебе суждено умереть там, на маленькой заброшенной заправке под звуки "Stairway to Heaven" Led Zeppelin, но тебя находит Джоэл. Ты боишься его. Это естественно. Ты боишься всего в этом мире, а его тем более. Он большой, взрослый, хмурый и замкнутый. Он расправляется со щелкунами быстро и эффективно и кричит на тебя за то, что ты невнимательна и беспечна. Ты смотришь на него снизу вверх своими огромными невинными глазами, прозрачными от слез, и видишь, как в нем что-то меняется. Он забирает тебя с собой. Ты не понимаешь почему. Зачем кому-то может быть нужна обуза в виде слабой девчонки? Но ему, похоже, все равно на то, что ты бесполезный балласт. Он заботится о тебе. Ищет безопасные места, чтобы вы могли выспаться и переждать опасность. Добывает пропитание, в основном ужасную на вкус консервированную фасоль, от которой тебя тошнит, но это гораздо лучше того, что у тебя было до этого, и ты ешь ее без вопросов и жалоб. Дни сменяются месяцами, проведенными вместе, и ты ловишь себя на мысли, что ты больше не боишься его. Тебе с ним интересно и спокойно. Ты любишь слушать, как он рассказывает тебе истории о старом мире, а вечерами играет на гитаре незамысловатые мелодии. И все это время Джоэл учит тебя. Как постоять за себя. Как развести огонь. Как эффективно спрятаться. Как обращаться с ножами. Как выживать. На самом деле, ножи — это твое любимое занятие. Тебе нравится чувствовать их вес в руках. Нравится смотреть, как переливаются синими и серыми сполохами стальные лезвия на свету. Тебе нравится думать, что ты сможешь защитить себя теперь, когда Джоэл научил тебя, как правильно держать рукоять и наносить удары. Ты чувствуешь себя взрослой, самостоятельной и независимой, даже если он думает по-другому и постоянно старается тебя оберегать. Иногда тебя раздражает его забота. Ты выросла, ты хочешь исследовать этот мир и быть бесстрашной и непобедимой, а он продолжает прикрывать тебя своей спиной и следить за каждым твоим шагом. И иногда по вечерам ты невзначай ловишь то, как он смотрит на тебя, пока ты возишься со своими ножами. По-другому. Мягко, нежно, с какими-то новыми чувствами, которые ты упорно стараешься не замечать, потому что... Ну это же Джоэл... Как можно любить кого-то настолько вросшего в тебя и ставшего роднее, чем собственный отец, по-другому? Ты не понимаешь. Ты воспринимаешь его как должное и не собираешься придавать значения случайным прикосновениям рук, его теплым и каким-то неловким улыбкам и щекотке в районе солнечного сплетения у тебя в животе в те моменты, когда ты прижимаешься к нему в особенно холодные ночи в поисках тепла. Вы стараетесь не задерживаться нигде надолго, чтобы не рисковать. Но ты слишком устала от последнего длительного перехода, поэтому Джоэл находит относительно крепкий дом на окраине небольшого городка, больше похожего на деревню, и вы остаетесь в нем на несколько дней. Он чинит снаряжение и пополняет запасы, устраивая короткие вылазки по периметру, а ты читаешь, зашиваешь порвавшуюся одежду, завариваешь чай из ароматных трав, что вы насобирали в лесу по дороге сюда, и полируешь ножи. Конечно ты всегда полируешь ножи. Джоэл смотрит на тебя с уже такой привычной улыбкой из противоположного конца комнаты. У тебя почему-то нет настроения, поэтому ты молчишь. А он... Ну он не привык слишком долго находится без твоего внимания. Поэтому он встает с продавленого скрипучего кресла в углу — единственного предмета мебели в этой комнатушке, если не считать расшатаного стола и колченогого стула, и наклоняет голову набок, наблюдая за тобой и опираясь плечом о бревенчатую стену. Вечно точишь лезвия, — думает он, приподняв бровь. — Ты никогда не расслабляешься, правда ведь, солнышко? Он отталкивается от стены, засовывает руки в карманы и подходит к тебе. Ты сидишь на стуле недалеко от окна. Он становится рядом, достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от твоего тела тепло, и заглядывает тебе через плечо, наблюдая, как твои тонкие пальцы, удерживающие кусочек замши, скользят по металлу. Он не говорит ничего поначалу, но затем наклоняется и выхватывает у тебя из руки нож. — Осторожнее, дорогая... — он шепчет тихо, и его дыхание согревает кожу у твоего уха. — Сейчас отрежешь себе один из твоих прекрасных пальчиков. Ты хмуришься недовольно, ведь он прекрасно знает, что ты умеешь обращаться с ножами. Черт, да он ведь сам научил тебя, а теперь ведет себя так, как будто ты все еще несмышленый ребенок. — Джоэл... — ты смотришь на него укоризненно, а он смеется коротко. Ему нравится даже твое неодобрение. Потому что... Боже, это так чертовски мило. Он отступает от тебя с ножом и ловко крутит его между пальцами, металл блестит в тусклом свете комнаты золотистыми вспышками. Пространство освещает только слабенькая масляная лампа на столе, да последние лучи закатного солнца, пробивающиеся сквозь плотно занавешеные окна. Но ты все равно можешь в подробностях рассмотреть то, насколько уверенны и мастерски его движения. И даже чувствуешь зависть на мгновение, потому что тебе так никогда не суметь. — Ой, не смотри на меня так, дорогая, — задумчиво говорит он, не сводя с тебя глаз. — Я просто хотел убедиться, что ты не порежешь себе руку. — Ты сейчас сам его уронишь и проткнешь себе ногу, — язвительно отвечаешь ты. А он приподнимает бровь, услышав твои слова, и на его губах появляется самоуверенная ухмылка. Он держит нож легко, лезвие болтается между пальцами, словно перышко. И голос полон уверенности в собственном превосходстве, когда он говорит: — Я? Случайно уроню собственный нож? — он усмехается, и в уголках его глаз появляются морщинки от смеха. — Сомневаюсь в этом, дорогая. Он подходит ближе, не отрывая взгляда от твоего лица. И ты встаешь со стула и дергаешься вперед, пытаясь отобрать у него свой нож обратно, но он слишком легко уворачивается, раздражая тебя этим еще больше, чем до этого. Ты хмуришь брови и скрещиваешь руки на груди, постукивая ступней по полу, но его совсем не заботит твое недовольство. На самом деле, оно ему еще больше нравится. Потому что... Помоги мне Боже, ты совершенно прекрасна, когда вот так злишься на меня. И теперь он тебя поддразнивает, ты это точно знаешь, когда слышишь насмешливое: — Я держу ножи в руках дольше, чем ты, наверное, живешь на свете, солнышко. И ты не можешь в ответ удержаться от колкости: — Конечно, я и не сомневалась. Ты же такой старый дед, песок сыплется за каждым шагом. — выдаешь ты наглым тоном. Джоэл выгибает брови, его рот приоткрывается в притворной обиде, а рука, свободная от ножа, прижимается к груди прямо над сердцем. Выражение его лица — чистый шок, будто ты только что сказала ему что-то ужасное. И ты бы рассмеялась, возможно, если бы не была настолько раздражена. — Старый? Я? — он качает головой. — Я не старый. Я просто выдержанный, как хорошее вино, дорогая. И, эй, даже старики кое-что понимают в обращении с ножами. — Ты морщинистый, седоватый и у тебя уже старческий тремор. — специально преувеличиваешь ты, и глаза Джоэла блестят от сдерживаемого веселья. —Ты как дедушка, так и просящий, чтобы его отправили в дом престарелых. Он с громким стуком роняет нож, изображая ужас, и смотрит на свою руку, словно ожидая, что она и вправду сейчас затрясется, а затем снова на тебя, и его губы дрожат, будто он пытается сдержать широкую улыбку. — Тремор?! Это, черт возьми, удар ниже пояса, малышка, — игриво рычит он, наклоняясь, чтобы поднять клинок, с преувеличенной напряженностью. — Чуть спину не вывернул. Дедушкам нужно быть осторожнее с физическими упражнениями. Ты не можешь удержаться и фыркаешь, и он медленно выпрямляется — слишком медленно, как по твоему мнению — и стонет, словно старик, задействовавший все силы для того, чтобы встать со стула. Затем он перестает притворяться и одним плавным движением переворачивает нож и засовывает его за пояс. А потом наклоняется еще ближе к тебе, и теплое обжигающее дыхание снова щекочет твое ухо. — Продолжай называть меня дедушкой... И я начну читать тебе сказки на ночь и шлепать тебя вместо ужина. — грубый короткий смешок вырывается из его груди. — И мы оба знаем, что я еще не так уж и стар, милая. — Древний, как египетские пирамиды, — продолжаешь упрямиться ты и закатываешь глаза. Его ухмылка возвращается, на этот раз шире, и он поднимает руку, нежно обхватывая твой подбородок пальцами. Его прикосновение теплое и твердое. Шершавые подушечки его пальцев ласкают твою нежную кожу неожиданным контрастом и заставляют ее покалывать. — О, неужели моя милая умница теперь будет выдавать все эти гадкие прозвища? — бормочет он, не отрывая от тебя глаз. — Будет называть меня старым, древним... Он делает шаг вперед, и еще один, подходит все ближе, а ты отступаешь до тех пор, пока не оказываешься прижатой к стене. Он возвышается над тобой, запирает тебя своим телом, словно в клетке. Его ладони опускаются на бревна по обе стороны от твоего лица, его дыхание обдает твои губы, а ты понимаешь, что у тебя мурашки, и пугаешься. Наверное единственный раз за все время вашего знакомства, кроме того самого первого, когда ты еще совсем его не знала. Только вот не знаешь, пугаешься его, или себя и тех чувств, что он заставляет тебя сейчас чувствовать. — Ты действительно хочешь знать, на что способен этот древний человек, принцесса? — говорит Джоэл хрипло, как будто наконец решается сделать какой-то шаг. Как будто устал просто смотреть на тебя, любить и не прикасаться. Просто не отталкивай меня, детка. Пожалуйста... Ты напрягаешься и выпутываешься из его хватки. Он не удерживает, не применяет силу, просто отпускает тебя, давая отойти на безопасное расстояние и прислоняется плечом к стене, смотря на тебя с мягкой улыбкой. — Джоэл, что ты делаешь? — говоришь ты, и твой голос дрожит. Ты делаешь еще один нервный шаг от него, чтобы быть как можно дальше и успокоиться. — О, просто дразнил тебя, милая, — он отвечает тихо и медленно, будто боится спугнуть тебя еще больше. — Ничего не могу с собой поделать. Твои надутые губки и закатанные глазки чертовски очаровательны, — ты видишь, как его глаза темнеют, и в них появляется уже привычная тебе игривость. — К тому же, разве можно винить старика за то, что он испытывает свои шансы? Ты просто слишком милая. Не думаю, что какой-либо здравомыслящий мужчина смог бы устоять. — Ты меня не привлекаешь, как мужчина, — говоришь ты поспешно, скорее из чистого упрямства, и из-за того, как он сильно бесил тебя до этого, и теперь ты не хочешь давать себе время на то, чтобы подумать хорошенько, что же ты говоришь, а просто ляпаешь то, что первым приходит тебе в голову, чтобы уколоть его побольнее. — Ни капельки. Ты видишь, как меркнет его улыбка, а в глазах мелькает удивление от твоих слов. Он этого не ожидал. Он изучает тебя какое-то мгновение, не отводя от твоего лица взгляда. Его плечи расслаблены, руки опущены вдоль тела. Нарочитое спокойствие. Будто он пытается показать тебе, или доказать самому себе, что более вероятно, что твое заявление его совсем не задело. А ты чувствуешь, как скребет внутри червячок сомнения и... сожаления? Который предостерегает тебя, что что-то идет совершенно не правильно. Но ты не обращаешь на него внимания. Ты ведь так чертовски упряма иногда. — О, вот как?... — Джоэл небрежно пожимает плечами, и ты можешь уловить в его голосе едва заметный легкий оттенок разочарования. Он отталкивается от стены, делая небольшой шаг назад к столу и давая тебе еще немного пространства. И после короткой паузы он снова заговаривает, уже более нейтральным тоном. — Почему бы и нет? Ты пытаешься подобрать ответ. Может быть такой, который бы сделал эту ситуацию более приемлемой. Может быть такой, который бы показался тебе самой хоть немного правильным. Ты не чувствуешь это правильным, ни капельки, но ты зла, и расстроена, и так чертовски упряма. И ты не понимаешь, почему не хочешь остановиться и подумать. Возможно кризис подросткового возраста настиг тебя на несколько лет позже положенного и теперь подталкивает язвить, и дерзить, и спорить с ним. И быть неблагодарной и злой девчонкой. И ты уже не в силах остановить зарождающуюся ссору, просто продолжаешь говорить все эти обидные слова, которые крутятся у тебя на языке так естественно, будто это сам дьявол вложил их туда. — Не знаю. Это странно. Ненормально и по-дурацки, — ты говоришь так, будто и в правду никогда не представляла себе втайне того, что сейчас так упорно отрицаешь — именно с ним. Роняешь быстрые спутанные слова, словно отчаянно пытаешься убедить себя саму и найти причину своего поведения. — Ты же — это ты. Джоэл. Ты слишком... Привычный и родной. Это как будто хотеть папу. Джоэл выдыхает, это похоже на полу смех, полу вздох, и потирает щетину на подбородке мозолистой ладонью. — Ага... Понимаю, — медленно и задумчиво произносит он, понизив голос. — Я тебе в отцы гожусь. Ты права, конечно. Черт, да не буду врать, будто сам иногда так не думал. Но просто чтобы прояснить ситуацию. Я не ощущаю себя, как твой отец, — тихая ухмылка трогает уголки его губ, и он продолжает. Уже увереннее. — Просто… Люблю тебя, как человек, которому чертовски повезло найти кого-то, кого стоит защищать. — Джоэл, заткнись немедленно, — ты закрываешь глаза и сжимаешь кулаки так сильно, что ногти впиваются в твои ладони. Тебя пугает это до чертиков. Это напряжение между вами и ощущение того, словно что-то неотвратимо меняется. Ты хочешь прекратить этот разговор, поэтому переводишь его на более нейтральное. — Я хочу поискать других людей. — Что?... — ты понимаешь, что беззаботная болтовня теперь уж точно закончилась. Как будто внезапно все приняло слишком серьезный оборот. Ты видишь, как глаза Джоэла расширяются. Тревога — вот что он чувствует сейчас. Тревога и подозрение. Потому что одна мысль о том, что ты уйдешь, что он тебя потеряет, сжимает его желудок спазмами. И ему становится дурно так, что даже немного мутит.— Другие люди? Какого черта ты хочешь найти других? — Потому что это так работает, Джоэл! — ты всплескиваешь руками по бокам и начинаешь расхаживать по комнате, взбудораженная и заведенная. — Людям нужны другие люди! Людям нужна стая! — Что ты, черт возьми, имеешь в виду, говоря "людям нужна стая"? Мы прекрасно справляемся, оставаясь одни: ты и я. У нас есть дом. Еда. Безопасность. — он недоверчиво усмехается и качает головой. Ты видишь, что он взволнован не меньше твоего по тому, как он прищуривается, разглядывая тебя так пристально, словно не узнает, будто он тебя впервые видит, и проводит ладонью по волосам, стискивая челюсти. — И почему сейчас? После всех этих месяцев, после всего, что мы пережили вместе... Почему ты хочешь уйти именно сейчас?! Он подходит ближе, возвышаясь над тобой. Ты вздрагиваешь, но не отводишь взгляда, только сильнее сжимаешь пальцы у бедер. — Потому что мне скучно здесь! Потому что я уже черт знает сколько ни с кем, кроме тебя не разговаривала! Потому что я молода и хочу каких угодно, хоть самых банальных развлечений! Потому что я хочу найти друзей! Может быть даже парня! Ты и сама не знаешь, зачем это говоришь, тебе ведь совсем не нужен парень. Но ты едва успеваешь закончить. Ты видишь это. Как он застывает, и кровь отливает от его лица, делая его смертельно бледным. Джоэл пристально смотрит на тебя, ища хоть малейший признак шутки, но ты не шутишь. И это бьет его с размаху, словно пуля в грудь. — Парень? — его голос теперь тихий, едва громче шепота. Грубый. Обиженный. Сорванный. Он резко отворачивается от тебя, делает два шага в сторону, а затем проводит обеими руками по лицу, и ты слышишь протяжный вздох. Между вами повисает тишина, гнетущая и ранящая, и когда он наконец смотрит на тебя, ты видишь в его взгляде боль. — Хочешь друзей, малышка? Ладно. Я помогу тебе найти людей. Но если какой-нибудь ублюдок тронет тебя... Если хоть один мужчина хотя бы не так на тебя посмотрит... Я его прикончу. — Джоэл... — ты морщишься. Ты злишься и не хочешь его слушать, но он делает шаг вперед, пока снова не оказывается в опасной близости, и, несмотря ни на что, нежно обхватывает рукой твою челюсть. — Прекрати так говорить... Он не обращает внимания на раздраженный тон твоего голоса, на то, какими колкими становятся твои глаза, когда ты произносишь его имя. Вместо этого он наклоняется еще ближе, его лицо оказывается всего в нескольких дюймах от твоего, а его большой палец нежно ласкает линию твоего подбородка, и грубые мозоли на пальцах легко, словно перышко, касаются твоей кожи. — Я серьезно, малышка, — он повторяет еще тверже, еще жестче. — Ты моя. Каждый твой чертов прекрасный дюйм. И любому, кто даже подумает прикоснуться к тебе, придется сначала пройти через меня. — Ты не имеешь права быть собственником! — ты взрываешься и кричишь на него, потому что чувствуешь, будто он загоняет тебя в угол своими словами. Ты отпихиваешь его от себя и бьешь его кулаками в грудь, совершенно не сдерживаясь. Он не пытается закрыться или остановить тебя, просто терпит, и от этого ты, кажется, начинаешь еще больше беситься. — Я не давала тебе такого права! — Ты права, ты не давала мне этого права, — рычит он низким и надтреснутым голосом. Он делает медленный шаг вперед, сокращая пространство, которое ты пыталась между вами создать, и его глаза становятся темными, как небо перед самой ужасной бурей. — Но я и не просил об этом. Я не хотел так сильно заботиться о тебе. Не планировал влюбляться в тебя каждый чертов день, пока мы живем, все сильнее и сильнее. Думаешь, я не понимаю, насколько это ужасно? Насколько это неправильно, любить кого-то так сильно, словно он — сама жизнь, когда весь остальной мир уже мертв? Я не могу это остановить, милая. И я не отпущу тебя. Ты застываешь и просто дышишь быстро и глубоко. Ты просто не можешь поверить в то, что услышала. И ты так сильно злишься на него сейчас. Боже, как же ты сильно на него злишься. И ты не знаешь, что сказать. Потому что в голове только одни лишь ругательства, и если ты начнешь кричать на него и дальше, ты не знаешь, чем это закончится. А ты не хочешь на него кричать, даже если сейчас чертовски обижена. Даже если он связывает тебя по рукам и ногам своими словами, а ты вообще не понимаешь, как это все закончилось вот этим. Поэтому ты просто говоришь тихо и холодно: — Я устала. Лягу спать. Ты отворачиваешься от него и шагаешь к спальнику. Он лежит в дальнем углу комнаты, и ты разворачиваешь его и залезаешь внутрь, словно пытаясь спрятаться. Ты ложишься лицом к стене и крепко зажмуриваешься, чтобы не видеть Джоэла. Ты слышишь, как он вздыхает. Все еще на взводе. Но он просто молча смотрит на то, как ты заползаешь в спальный мешок, не сводя глаз с твоей спины. Ему хочется протянуть руку, сказать что-нибудь – что угодно – чтобы ты повернулась к нему. Он борется с внутренним с желанием схватить тебя, заставить развернуться к нему лицом, заставить тебя понять, что ему тоже больно. Но он этого не делает. Он просто отворачивается от тебя и идет в противоположную сторону хижины, усаживаясь на холодный пол и прислоняясь спиной к стене. Он злится — на тебя, на себя, на мир, — но по большей части он просто страдает. Он не отрывает взгляда от твоей спины, размеренное дыхание постепенно успокаивает его, и после долгого молчания его голос прорезает темноту, мягкий и хриплый: — Знаешь, вчера я нашел батарейки... Для твоего плеера. В старом заброшенном пабе в паре миль отсюда... Я не сказал тебе, потому что хотел сделать тебе сюрприз. Ты слышишь, как он слегка ерзает и горько вздыхает. Твой плеер сдох несколько месяцев назад и ты очень сильно расстроилась. Ты мечтала о том, чтобы снова послушать музыку, ты так скучала по этому, и вот он нашел способ это сделать, для тебя, но ты молчишь. Не говоришь ни слова в ответ. Он хочет, чтобы ты что-то сказала, отреагировала хоть как-то, но ты не можешь. Отголоски ссоры все еще кружатся у тебя в голове, и ты продолжаешь лежать к нему спиной и смотреть в стену, пока сумерки медленно опускаются на комнату. Джоэл усмехается, пряча за этим боль от твоего отвержения. И продолжает. Он тоже иногда бывает таким чертовски упрямым. — Я знаю, что я всегда злился и кричал на тебя, когда ты его слушала... Я говорил тебе, что это потому, что ты не думаешь о безопасности. Что ты не услышишь приближения щелкунов или сталкеров... И я заставлял тебя снимать наушники... Но на самом деле, я просто хотел, чтобы ты слушала мой голос, а не музыку... Я хотел прикоснуться к твоему лицу, почувствовать твою кожу, увидеть, как ты меня слушаешь... Боже, я никогда в жизни не был так... так чертовски отчаянен. Отчаянно хотел, чтобы ты меня услышала, узнала... — короткий резкий смешок, Джоэл в отчаянии проводит рукой по волосам. Он так старается, пытается объясниться, растолковать свои чувства. Но ты изо всех сил отгораживаешься от него, и это разрывает его на части. — Я был жалок... Пауза. Молчание между вами становится все плотнее и тяжелее. Ты понимаешь, что он не злой больше и не разочарованный. Это что-то другое и более страшное. Он измученный. Затем ты слышишь, настолько тихо, что это почти теряется в темноте: — Я оставлю батарейки на столе... Можешь забрать, когда будешь готова. Он замолкает. Отворачивается лицом к стене, крепко зажмуривая глаза. Не потому, что ему плевать. А потому, что любить тебя вот так... все равно что медленно истекать кровью, и он не знает, как это остановить. Часы тянутся в мучительной тишине. Каждая минута кажется вечностью. Время от времени он украдкой бросает взгляд в твою сторону, надеясь увидеть хоть что-нибудь, что облегчит боль. Но ты неподвижна, как камень, плотно закутавшаяся в спальный мешок. Не двигаешься. Луна достигает своей высшей точки, заливая всю хижину бледным сиянием. Он измотан, но не может уснуть. Не может перестать думать о тебе. Не могу перестать любить тебя... Он медленно открывает глаза, снова устремляя взгляд на тебя. Лунный свет льется на твою спину, мягкий и серебристый, словно нимб вокруг чего-то святого. Его голос нарушает тишину, едва слышный шепот, надтреснутый и хриплый: — Хочешь знать, почему я ненавижу идею о других людях? — он продолжает говорить, ведь он не ждет ответа. Ему просто нужно, чтобы ты знала. — Потому что никто другой не увидит тебя так, как я… Никто не знает, как ты кусаешь губу, когда концентрируешься… Как твои руки слегка дрожат перед боем с инфицированными, не от страха, а от сосредоточенности. Как ты всегда смотришь в окно, когда идет дождь... Как будто он что-то очищает внутри. То, как ты напеваешь, когда готовишь. То, как ты потягиваешься по утрам, словно кошка, просыпающаяся на солнце... Или насколько ты чертовски умна… Слова повисают в воздухе, правдивые и тяжелые. За ними слышно только его неровное дыхание и тихий шорох спального мешка, когда ты слегка ворочаешься. Он затаил дыхание, ожидая от тебя хоть какого-то ответа, хоть какой-то реакции. Чего угодно. Но ты молчишь, все еще лежа к нему спиной. Он не знает, чего ожидал. Он понимает, что выглядит жалко. И чувствует это. Его рука нащупывает старую гитару рядом с собой, покрытую царапинами, с потертыми струнами. Медленно, осторожно он извлекает одну-единственную ноту в тишине, и она гудит в темноте, словно биение сердца. Потом еще одна. И еще. Возникает неровная мелодия, мягкая и дрожащая, что-то бессловесное и не отшлифованное, но идущее из глубины его души. Не для того, чтобы ты слышала это ушами. А почувствовала. Своей кожей. Своими костями. Своей душой. Потому что я люблю тебя. Мне жаль, детка. Я не могу отпустить. Его пальцы дрожат, но он все равно продолжает играть, даже если никто не ответит, пока сон окончательно не затягивает его. Вы просыпаетесь утром, и ты по-прежнему его игнорируешь. Ты облачилась в молчание, словно в доспехи. Это убивает и тебя тоже, но ты не можешь это остановить. Ты все еще обижена на него, поэтому просто садишься к нему спиной и начинаешь расчесываться и поправлять одежду. Ты совсем не выспалась и ощущаешь себя разбитой и потерянной. Твоя голова болит, глаза кажутся сухими и словно засыпанными песком. Джоэл же просыпается со стоном, каждый мускул его тела ноет от протеста после ночи, проведенной на полу, прислонившись к стене. Он медленно встает, расправляя затекший позвоночник, и осторожно кладет гитару на стол рядом. Краем глаза он наблюдает, как ты садишься, как утренний свет освещает мягкий изгиб твоего плеча, как твои пальцы приглаживают твои волосы. И у него перехватывает дыхание, совсем чуть-чуть. Не говоря ни слова, он тянется к маленькому мешочку на поясе. Вытаскивает три батарейки, блестящие, целые, и аккуратно кладет их на стол рядом с гитарой. Затем он, шаркая ботинками, направляется к двери. Голос его хриплый от сна, но в нем есть что-то более глубокое… Смирение. — Я проверю периметр... Тебе не обязательно со мной разговаривать... Но я вернусь. — он смотрит на то, как слегка напрягаются твои плечи, когда он говорит, как ты намеренно небрежно разглаживаешь рукав, даже не взглянув в его сторону. Его челюсть напрягается, но он не настаивает. Не умоляет. Просто хватает кобуру, медленно застегивает ее — каждый щелчок эхом отдается в тишине — и шагает к двери. — Батарейки бесполезны, если ты ими не пользуешься. И я бесполезен... Если ты не позволишь мне остаться. Дверь тихо скрипит, когда он уходит. Ты не оборачиваешься, чтобы посмотреть на него. Ты игнорируешь батарейки и его слова. В голове возникает мысль сбежать. От него, от его признания, которое перевернуло ваши жизни с ног на голову. От того, что он не хочет отпускать, а ты сопротивляешься просто потому, что тебе кажется, будто это посягательство на твою свободу. Ты могла бы взять свои небольшие пожитки и уйти, пока его нет. В новую реальность, в другой и интересный мир. Но ты не бежишь. Ты не знаешь почему, но ты отбрасываешь эту мысль сразу же и занимаешься своими обычными делами. Проверяешь рюкзаки и спальники, приводишь в порядок вещи и снова полируешь ножи. А когда Джоэл возвращается, ты опять лежишь у стены. Спиной к нему. Холодная и молчаливая. Он приносит припасы. Консервированную фасоль, которую неизвестно каким образом всегда и везде находит, чистую воду и пару упаковок салфеток. Ничего особенного, но достаточно. Батарейки лежат нетронутыми там, где он их оставил, и он не выглядит удивленным. Не говоря ни слова, он опускает добычу на стол и вытирает рукавом пот со лба. Его взгляд мельком скользит по тебе, и Джоэл тут же отворачивается. — Никого не видно, — тихо говорит он голосом, грубее обычного от долгого молчания. — Во всяком случае, поблизости никого нет. Ты все еще злишься? Нет ответа. Солнце начинает садиться, окрашивая трещины в стенах полосами оранжевого и золотого цветов. Джоэл медленно разворачивается и идет к своему рюкзаку. Достает небольшую банку консервированных персиков — ты знаешь, что это одно из его любимых лакомств, но сейчас он не собирается есть его сам — и ложку. Он становится на колени рядом с твоим спальным мешком. Тихо и осторожно открывает крышку. Ты чувствуешь сладкий запах, словно лето вдруг решило заглянуть в ваше холодное обиталище, а Джоэл протягивает банку тебе. — Тебе не обязательно разговаривать, — бормочет он. — Не обязательно смотреть на меня... Черт, даже не обязательно испытывать ко мне симпатию. Но тебе все равно придется есть. Ты не берешь персики, даже когда твоя голова кружится от запаха, а рот наполняется слюной. И Джоэл вздыхает и просто ставит ее на пол рядом с твоей спиной в пределах досягаемости. Он поднимается, и направляется на уже привычное место к противоположной стене. — Если передумаешь, еда будет рядом... Он снова садится, положив руки на колени. Солнце уже почти село — остались лишь полоски света, сочащиеся сквозь трещины. Ты молчишь, слушая собственное дыхание, и тебе кажется, что если ты прислушаешься немного сильнее, то сможешь уловить, как бьется его сердце, и каждый его удар отражается эхом от рушащихся стен. Проходят минуты. Потом часы. Потом еще больше. Джоэл не смотрит на тебя. Не толкает. Просто остается там… Дышит одним воздухом с тобой. Существуя в тишине, которую вы создали между собой, словно человек, готовый утонуть, лишь бы быть рядом с твоей тенью. Небо за окном становится сначала темно-синего, а затем черного цвета, и ночь поглощает все своими темными волнами. И кажется, что вы сидите там уже целую вечность, слушая стрекотание сверчков снаружи и скрип старого дерева на чердаке. Время от времени Джоэл украдкой бросает на тебя взгляды, но ты по-прежнему отвернулась. Твое молчание, как безмолвная стена между вами. Его горло сжимается, когда он смотрит на тебя, и в груди что-то мучительно тянет от осознания того, что ты даже не хочешь на него смотреть. Он медленно выдыхает, глядя в потолок... Боже... Как больно. — Милая... — ты слышишь его голос в надтреснутой тишине. Без злости. Без требовательности. Просто... Сломленно. — Если тебе нужен кто-то другой... Ладно. Но я не могу… Не хочу … Быть рядом и смотреть на это. Значит, завтра... Мы поищем других людей... Поселения... Я не знаю... Какое-нибудь безопасное место. И я оставлю тебя там. И уйду. Чтобы никогда больше не возвращаться. Никогда. Твое сердце пропускает удар. Ты замираешь. Напрягаешься, словно перед бездонной пропастью. Его слова падают на тебя, будто тонна кирпичей, и погребают под своей неизбежностью. И ты должна почувствовать облегчение. Ты ведь этого добивалась, правда же? Ты так отчаянно сражалась за свою свободу, и за возможность принимать решения. И ты злилась на то, что он хочет запереть тебя в клетке рядом с собой, как тебе казалось, а все твое существо протестовало против этого. Но ты слышишь это слово. Никогда. И не можешь вдохнуть воздуха, как ни стараешься. Потому что внезапно представляешь себе с обжигающей ясностью, каково это — лишиться его. Не видеть его. Не слышать. Не говорить с ним. Никогда. Он уйдет. Не будет больше подшучиваний и споров, не будет разговоров по вечерам и звуков его гитары. Не будет сильных рук, которые обнимут тебя, когда тебе холодно, и его надежного тела, к которому ты прижмешься, когда тебе страшно. Будет свобода, друзья, и возможно чертовы парни. Будет целый мир у твоих ног, как ты того и хотела. Но не будет его... И ты не чувствуешь облегчения или радости. Ты добилась своего. Но это чувство внутри... Словно твое сердце просто отказывается биться дальше, а виски сжимает железными обручами. Это... Паника. Ты задыхаешься, потому что тебе сложно без него дышать. — Если это то, чего ты хочешь, милая... Его тихих слов хватает тебе для того, чтобы сорваться. Ты выпутываешься из спальника. Лихорадочно и дерганно. И ты вскакиваешь и бежишь к нему, а он встречает тебя на пол пути, будто целую вечность ждал. Твое тело прижимается к нему, и он обнимает тебя так крепко. Так отчаянно. Его рука зарывается в твои волосы, а другая обнимает тебя за талию, словно боится, что ты исчезнешь, если он тебя отпустит. — Не уходи... — ты шепчешь, цепляясь за него, будто он твой спасательный круг. — Не уходи, пожалуйста... Джоэл хрипло, прерывисто вздыхает при звуке твоего голоса. Он даже не может говорить, слишком потрясен, чтобы что-то сделать, кроме как прижать тебя к себе еще крепче. Он зарывается лицом в твои волосы, и его слова теплым ласкающим шепотом окружают тебя. — Я не буду. Не уйду, детка... Я не смогу. Боже ... — он отчаянно целует тебя в висок и с трудом сглатывает. — Люблю тебя так сильно, черт возьми. Я просто... Мне страшно, детка. Тебе тоже страшно. Тебе страшно от того, что ты могла наделать, потерять его из-за глупости. Поэтому ты шепчешь снова и снова, продолжая его обнимать: — Не уходи... Не уходи... Я не хочу без тебя... Он инстинктивно сжимает тебя в объятиях, чувствуя, как ты прижимаешься к нему сильнее, его пальцы впиваются в твою талию, и он притягивает тебя еще ближе. То, как ты держишься за него, и эта отчаянная мольба в твоем голосе... Это что-то в нем разрушает. — Никуда не уйду, детка. Клянусь. Ты целуешь его. Сама. Первая. И в тот момент, когда твои губы касаются его, внутри тебя словно что-то загорается. Огонь разливается по твоим венам. Джоэл обхватывает твое лицо грубыми, дрожащими руками, углубляя поцелуй. Его большой палец легко скользит по твоей челюсти, прикосновение такое нежное, почти благоговейное. Ему нужно больше. Ему нужно ближе. Он опускается на пол прямо посреди комнаты и усаживает тебя к себе на колени, располагая твои ноги по обе стороны от своих. Когда ты так седлаеш его, он чувствует каждый твой мягкий сантиметр. Он чувствует, как твое тело тает в нем, когда ты отвечаешь на поцелуй. Как отчаянно, лихорадочно твои пальцы запутываются в его волосах. Он целует тебя глубже, скользя руками по твоей спине, словно пытаясь запомнить свою империю. И он закрывает глаза, когда твои пальцы нежно, словно шелк, скользят по его чертам. Он тянется к твоему прикосновению, будто это тот самый воздух, который ему нужен, чтобы дышать. И ты наконец расслабляешься в его руках. Устраиваешься на его груди, пока его руки бережно обнимают тебя, а его подбородок лежит на твоей макушке, и он нежно целует тебя в лоб, вдыхая аромат твоих волос. Тепло твоей кожи, соприкасающейся с его, успокаивает, словно вы наконец-то оба вернулись домой после долгих блужданий в темноте. И ты понимаешь, что ты действительно дома. Рядом с ним. И так было всегда, просто раньше ты была слишком упрямой, чтобы это понять. — Мы оба упрямые дураки… Но мы разберемся, детка... — Джоэл шепчет тихо, проводя пальцами по твоим волосам, будто читая твои мысли. — Если мы сделаем это вместе. Ты чувствуешь, как легкая улыбка трогает его губы, которыми он прижимается к твоему виску, и отвечаешь тихо: — Обещаю... Потому что, оказывается, тебе не нужно больше ничего в этом мире, лишь бы он только держал тебя вот так. И вы сидите еще очень долго, просто в объятиях друг друга. А потом наконец меняете батарейки в плеере и слушаете музыку. И Джоэл шутит, что у тебя ужасный музыкальный вкус, а ты возражаешь, что зато на мужчин вкус прекрасный. И он смеется, а ты признаешься, что мысль о том, что он уйдет, и ты больше никогда его не увидишь, это было самое ужасное, что вообще случалось с тобой в этом мире. Страшнее даже, чем его фасоль в консервах. И он целует тебя снова сквозь смех, и говорит, что чертовски скучал по твоим речам. И когда ночь наконец делает все вокруг невидимым, ты говоришь ему самое главное: — Я тоже люблю тебя, Джоэл... Его глаза горят, когда он смотрит на тебя, как на подарок, предназначенный только ему. И целует так, словно не может насытиться. А ты понимаешь, что ты абсолютно, совершенно счастлива. Потому что... Ты застряла со мной, любимая. Навсегда.