depth of love

Нос королевского судна рассекает толщу синих карибских вод. Солёный ветер скребёт щёки, пена расходится в стороны перед держащим путь в Англию фрегатом. Капитан Харроу смотрит в подзорную трубу — на горизонте виднеется блестящая морская гладь и верхушки острых скал одинокого острова. На суровом, гладковыбритом лице заседает складка меж бровей. Одетый в тёмно-синий, сумеречный камзол с золотой вышивкой вдоль рукавов и воротника. Заправленное под воротник жабо идеально белое, словно его недавно выгладили, пропахшее солью и мылом. Поверх жилета тренированное крепкое тело утягивает толстый офицерский ремень с латунной пряжкой, а на боку — серебряная шпага. Ни капли соли, ни пятна на высоких начищенных ботфортах — безупречный, величественный капитан фрегата «Владыка». Под фетровым трикорном с тонким золотым галуном длинные чёрные волосы стянуты у затылка лентой. — Если бы не кончившиеся запасы, ни за что не сунулся туда снова, — хмыкает сбоку лейтенант, держа руки за спиной. — У нас нет выбора — это самый короткий путь в Порт-Ройал, — голос капитана негромкий, но полный силы, сурово низкий. — Прикажи спустить сети. Плыть ещё несколько суток, пускай камбуз наготовит рыбной похлёбки на экипаж. Собрать оставшиеся мешки с мукой и яйца, бочки с водой. — Есть, сэр. Владыка занёсся по волнам, словно огромная хищная косатка, разрезая волны. Дубовые ступеньки в капитанскую каюту негромко поскрипывают под тяжестью бравого тела. Юнги вошёл в свои апартаменты, закрыв плотно дверь, и безмолвно присел за рабочий стол, оставив шляпу на дубовой резной столешнице. Усталость и напряжение сковали всё его тело. Трёхмесячная служба измотала. Они патрулировали торговый путь и разгромили пиратское судно, направляющееся в сторону Кубы. Потерпели убытки, но плотники штопали судно как в последний раз, пока матросы набивали пушки порохом и заталкивали ядра. Вся пушечная палуба закоптилась от порохового дыма, но, хвала богам, они смогли отбить атаку и никто из экипажа не пострадал. Все вымотаны. Провианта едва хватит на эти несколько дней, как и воды, поэтому выбора нет: придётся встретиться с тварями вновь. И если еды мало, то пороха и ядер в достатке. После того злосчастного случая на острове русалок его жизнь стремительно начала меняться. Желание выходить в море, бороздить океан не покинуло — лишь усилилось. Где-то глубоко в сердце он жаждал возмездия. Существование морских абсолютных хищников, как русалки, не укладывалось в голове, а кто-то и до сих пор не верит, что те действительно существуют, но он знает. Он видел. В книгах их изображают как нечто, схожее на женщину с хвостом, но он знает, что это не описывает их до конца. Не может вспомнить черт лица, тела, но оно было чем-то… необъяснимым. Не похожим ни на что, ни на одну рыбу и ни на одного человека. В голове не складывается чёткая картинка, но он помнит ощущения. Как рывком затянуло под воду и как он схватился за подобие плеч, или то были руки. Что-то мягкое, почти человеческое, а через полуприкрытые глаза, пузыри воздуха виднелось мрачное лицо. Капитан прикрывает глаза и откидывается на спинку стула. Каждый божий день это не даёт ему покоя: смерть товарищей на скалистом острове и это размытое, неопознанное лицо, приходящее ему во снах и забывающееся на утро.

***

Затянутое тучами грозовое небо громыхает, Карибское море неспокойно волнуется, ударяясь волнами о нос фрегата. — Ну и погодка, — вздыхает Джин, шинкуя овощи на суп, — сезон штормов близится, да, лейтенант? Огромная чугунная печь посреди маленького помещения удерживалась цепями, пока рядом с ней скромной фигурой, в сравнении с чугунной махиной, трудился мужчина. Молодой и привлекательный, но любящий соль океанских волн не меньше, чем ту, что добавляет в медный казан. Это почти удивительно, как когда-то бывший дворянин сбежал из поместья, чтобы коптиться здесь — в крошечной темнице фрегата. — Так точно, — вздыхает над бумагами Намджун, расположившись неподалёку в общей столовой. Через проход они могли видеть друг друга. Джин поглядывает на широкие плечи, спрятанные под камзолом королевской гвардии, и мощные бёдра, закинутые друг на друга в высоких, начищенных сапогах. — Если большая волна накроет, не против, если я упаду прямо в Ваши объятия? — заигрывает, стрельнув глазами в сторону усмехнувшегося мужчины. Намджун статный. С отросшей щетиной, которую не спешил сбривать, несмотря на воспитание и джентльменский статус, собранными в хвост лентой волосами, драконьим взглядом. Их семьи всегда были в хороших отношениях, поэтому каково было его удивление, первого лейтенанта королевского судна, когда они встретились вновь, а он срезал длинные шёлковые волосы и напялил на холёное молочное тело с ровной осанкой обычную льняную рубаху и готовился приступить к службе на камбузе. — Ты что творишь?! — стискивали сильные широкие ладони его предплечье, затянув за угол, пока мужчина шипел ему в лицо. — Совсем из ума выжил, Джин?! Немедленно вернись в поместье, не вынуждай отвозить тебя лично и срывать патруль! — Я сбежал из дома! — так же шёпотом. — Не буду больше там жить, не буду жениться на той стерве! За тебя замуж хочу! — прикусывает алую губу, смотря исподлобья буйно. Лейтенант широко раскрывает глаза, а после рычит и встряхивает его. — Джин, чёрт бы тебя побрал! — хватает за грудки, словно щенка, пока он упрямится и смотрит всё так же глазищами огромными. Намджун смотрит в ответ, обессиленно пыхтя, ведь не может ударить истинное великолепие мраморного лица, гордость дома Пемберли, не может и подумать о том, чтобы осквернить это тело, и неаккуратно отпускает, позволив стать обратно ногами на землю. — Полоумный мальчишка, тебя уничтожат, если узнают правду! Спустят на шлюпку и выбросят на берег! — Я здесь официально, — суетливо достаёт из кармана аккуратно сложенный пергамент. — То, что ты подделал или купил за деньги королевское разрешение, не делает тебя официальным коком! — рычит. — Тебя могут повесить за самозванство прямо на этом острове! Смотрел на него волком и не разговаривал Намджун долго, но вот они вместе уже второе плаванье, а он хорошо прижился на камбузе. Несмотря на то, что капитан узнал правду почти сразу и его грозились усадить за решетку, всё обошлось. По счастливой случайности или же по тому, как один, ругающий его больше всех лейтенант пришёл к Харроу в личный кабинет и долго оттуда не выходил, что-то улаживая — никто точно не знает. — От тебя скверно пахнет, лорд Пемберли, — не отрывается от писем. Джин задето хмыкает и дёргает подбородком, забрасывая овощи в казан. Для него, всё ещё жеманного и полного не искоренимого ни одним флотом и ни одной работой достоинства, это самая больная тема. — Если бы кое-кто пускал меня в свою каюту и одалживал душистое мыло, такого не было бы, — язвительно подмечает. — Куда ещё тебя впустить, mon cher. — Dans votre cœur, Sir Winters, — с пылом, как умеет только он, даже продолжая нарезать морковь и капусту, с жаром произносит своим красивым французским Пемберли. Лейтенант глубоко мычит в ответ, но так ничего и не отвечает, прикусив щёку и что-то отметив пером на бумаге. Уши, спрятанные за трикорном, предательски потеплели. — Отвечаешь на личные сообщения? — пытаясь не подавать вида, что недоволен, невзначай подкидывает новую тему для разговора Джин. И ревностно мешает огромным половником месиво из остатков овощей и наловленной рыбы. За месяца службы нежное тело окрепло, но он всё так и остался тем же дворянским жеманником. На палубу выходил лишь тогда, когда не было сильного солнца, а всё остальное время готовил, стирал одежду, ругаясь под нос из-за того, как быстро уходило душистое мыло, которое по старой дружбе ему доставляли знакомые или дарил Намджун, и спал в маленькой неудобной каюте. Иногда скучал по дому, но… если он вернётся, его забьют до смерти за весь позор, что он навлёк на семью, поэтому кроме закоптившейся кухни и крохотной каюты у него ничего больше не было. Намджун усмехается, на мгновение оторвав взгляд от бумаг и проскользив по чужому напряжённому, ровному стану, воюющему с казаном. Волосы уже отросли, щёки прелестно медовые, алые губы что-то бубнят под нос. Безумец с внешностью ангела. — Дела службы, — мягко отчитывается лейтенант. — Дела службы, — тихонько передразнивает лорд. Низкий смех негромко гремит в столовой, пока сэр Уинтерс, качнув головой, окунает перо в красивую подарочную чернильницу и выводит ровным почерком на бумаге очередной отчёт. — Ты смейся-смейся, лейтенант. Вот не увидишь меня однажды больше и… В столовую вбегает запыхавшийся матрос, стягивая выстиранную повязку с головы и прижимая к груди. — О-остров русалок, — сглатывает, тяжело дыша и напуганно бегая глазами по вскочившему лейтенанту, — приближаемся. Капитан Харроу приказал всем стать на позиции. Намджун, в мгновение переменившись и подхватив трикорн со стола, напряжённо кивает и, спрятав бумаги в нагрудный карман, бросается на палубу следом за убежавшим матросом. Вот и приплыли, чёрт возьми. Тело берёт мелкий мандраж, сердце заходится в груди. Да, он боится. Все боятся русалок, даже королевская гвардия. Они нападают вне зависимости от того, умоляешь ты их или нет. Говоришь, что пришёл с миром и просто хочешь проплыть, или просто стремительно идёшь по волнам, не заметив в тумане смертоносных скал. Они умнее, сильнее, безжалостнее. Напускают чёртову пелену, из-за которой не видно дальше собственного носа, и ловят в свои объятия переворачивающихся за борт матросов и офицеров, утаскивая на дно, пока судно ударяется о скалы и тонет. Намджун крепко стискивает зубы и застёгивает камзол, хватая с крючка мундир и накидывая поверх него. У них есть только один шанс, потому что воды уже нет, а на экипаж из двухсот голов из еды лишь крошечные остатки овощей, несколько рыбин и похлёбка в казане, которую приготовил Джин. — А как же обед! — восклицает позади Джин, вскинув половник. — Позже! — рычит мужчина. — Не вздумай высовываться, пока я не вернусь! Сиди тихо! Джин поджимает пухлые губы и провожает возлюбленного неспокойным взглядом, прижав руки к груди. Знает ведь, что, если дело касается него и их будущего, он никогда не слушается.

***

Это он. Разрез глаз, форма носа, чуткость губ, бледность лица, несмотря на годы в плаваниях на королевских суднах, украшенных фрегатах. От маленького юнги до капитана «Владыки» — какой талант, какая воля. Это он. Его милый мальчик, спасённый волей самого океана. Зелёные застывшие глаза смотрят сквозь волнующуюся синеву, словно аллигатор, поджидающий у водопоя. Чёрные волосы медленно развеваются под водой, затянутой неторопливо натекающей молочной пеленой, как только корабль заплывает меж высоких, хмурых скал. В непроглядной тьме морского дна не видно метров гибкого хвоста — лишь образ, пугающе напоминающий человеческий, застывший под бушующими карибскими волнами. Серое небо полно туч, но его гордый напряжённый лик в этих помпезных одеждах, золотых эполетах на плечах, застёгнутом по воинственной фигуре золотыми пуговицами сумрачном камзоле и этой причудливой шляпе, сияет ярче восходящего на карибах солнца. Сколько лет прошло с того дня? Пятнадцать? Сейчас ему почти тридцать пять, какой удивительный возраст. Не юн, но ещё и далеко не стар. Зрело молод. Чимин смотрит на мужчину, следуя за судном. Слышит всплески воды от проплывающих неподалёку таких же длинных рыбьих хвостов, тихий смех и шипение окруживших фрегат братьев. — Мы не собираемся с вами играть в игры! — рычащий громкий голос отбивается эхом от скал, провоцируя клубящихся, словно ужи, русалок издевательски захихикать разными голосами и ударить хвостами по деревянному днищу фрегата, аккуратно ступающему сквозь непроглядный туман, почти филигранно лавируя меж скал. — Ни один из нас не сдвинется с места, пока мы не проплывём ваш остров! Но, если хоть что-то повлияет на то, что мои матросы пойдут за борт, мы немедленно откроем огонь! Когда-то подрагивающий в юности от страха, сейчас он был полон стали. Он слепо плывёт за ним, потому что ждал. Потому что в каждом проплывающем корабле пытался рассмотреть лицо, расслышать голос. Потому что прошло столько лет, а он всё ещё помнит, как затащил его, напуганного, под воду, и сам океан ударил ему в спину, оттолкнув от братьев и впечатав в бесцветные губы напротив. Узнать, насколько действительно бывает тёплым человеческое тело, а не только их кровь, брызжущая в лицо из разорванных артерий. Это тепло заполнило его чёрное сердце на многие годы промелькнувшей словно мгновение жизни. Полной уродств, смерти мужчин, ненависти пытающихся бороться тел, воплей и бушующих волн морей и океанов. Съеденной плоти и развлечений с братьями. Ему не нравятся люди, не нравятся мужчины, да и сам капитан тоже. Он лишь хочет снова его увидеть и ощутить тепло больших человеческих рук, вцепившихся, как в тот раз, в его плечи. У него есть золото, украшения, драгоценности, спрятанные в гниющих обломках старых кораблей. Нужно лишь это тепло — людское, обжигающее его всегда ледяную кожу, такое… необъяснимое и приятное. Словно лучи солнца, заключённые под кожей. Как выплыть на камень в ясный день и лежать греться, только заключённое в одном создании, в одном существе. Чимину нужно лишь его тепло, поэтому он плывёт совсем рядом, преследует фрегат, подгоняемый морскими волнами в спину, как в тот раз, зная, что его ждёт. — Притихли, твари, — цедит стоящий рядом на капитанской палубе Намджун, вцепившись в деревянную балюстраду, чтобы не повело. Он едва может видеть стоящего в метре от него Харроу, что за дьявольское марево. — Айзек, ну как там?! — кричит штурману Юнги под шум клубящихся в воде огромных чертовых рыбин. — Ни черта не видно, сэр! — весело отзывается мужчина, стискивая штурвал. — Но я нас выведу, не переживайте! Моё чутьё ещё ни разу не подводило! Остров небольшой, главное не поддаваться панике! Капитан набирает в лёгкие воздух и крепко стоит обеими ногами на палубе, держась за поручни. Его бритвенный взгляд рассекает туманный горизонт, высматривая тени каменных пик, торчащих из воды, и чувствует, как перестаёт сейчас быть в людском подобии — сейчас он превращается в свой корабль. — Всем оставаться на своих местах, матросы! Держитесь за пушки и будьте начеку! — Так точно, сэр! — отозвался гул их голосов. Людей, верящих в него. Надеющихся на то, что сегодня они смогут выжить благодаря нему. Десятки душ, за которых он в ответе. Которых дома ждут жёны и дети, которые молятся за них. Когда они ступили на «Владыку», он уже взял ответственность за каждого из них. Вести их через моря и океаны и быть до последнего их надеждой. Дьявольские смешки, звучащие там, внизу, под белёсым полотном тумана, не способны сломить его дух. Ни одного из них. Фрегат медленно продвигался вглубь острова. Пики торчащих булыжников повсюду, поэтому они движутся едва не зигзагом, проплывая каждый. Ладони Айзека горят от той силы, с которой он держится за штурвал. Если он справится, то вполне может претендовать на королевскую медаль, чёрт возьми. Пот стекает по смуглому лбу, застывает над губой, а в одеждах становится жарче, чем когда-либо, несмотря на громыхающие небеса и мелкие капли разлетающейся во все стороны морской пены, когда «Владыка» пробивает носом очередную буйную волну. Солёные капли оседают на рубахе и волосах, застывают на ресницах и щиплют глаза, но он не имеет права сомкнуть их и на мгновение. — Капитан! — рвёт глотку. — Я держусь! — Я переименую «Владыку» твоим именем, если ты нас выведешь! — рычит в ответ Юнги, стиснув зубы. Есть ли у них шанс в самом центре бездны? Чимин ласково проводит пальцами по деревянному днищу корабля. Воистину впечатляющее судно. Больше, чем то, что было в их первую встречу. Его капитан так вырос. Как сильно одна добродетель может изменить чью-то жизнь: из утопающего, напуганного до смерти мальчишки в величественного человека короны. Юнги обязан ему всем. Не пора ли вернуть долг?

***

Тишина затянулась. Когда был слышен звук их голосов? Сколько… времени прошло с этого момента? Лорд Пемберли охвачен ужасом, тихо сидя на том месте, где ещё недавно сидел его мужчина. Не шевельнётся — тишина пронзила его тело, его дух насквозь, отчего он лишился последних крох самообладания. Она давит. Эхо чужого смеха отражается от деревянных стен, проникая под кожу. Русалки. Их много. Он слышит лишь их, словно в трансе. Словно мелодия их издевательского, унизительного хихиканья впилась ему в мозги, вытеснив все остальные звуки. Жив ли лейтенант? Жив ли… хоть кто-то? Они молчат, или же это он поддался дьявольским чарам и не слышит их? Шум неспокойного моря и эти громкие всплески воды от огромных хвостов — он обнажён перед ними. Он словно там, уже с ними. Сокджин хватается за голову, стискивая грязные пряди обрезанных волос. Быть может, они давно уже тонут, врезавшись носом «Владыки» в одну из скал? Или все они выбрались и оставили его одного на этом острове? Забыли о нём? Мужчина зажимает дрожащие ладони меж худых колен и поджимает бледные губы. Но Намджун пообещал ему, что вернётся за ним, что заберёт! Они ведь должны быть вместе! Всё… всё должно быть правильно! Правильно. Слово, разрушающее его душу не один месяц. Разве может быть что-то правильное между двумя мужчинами? Разве… возможно всё это? Джин думает об этом каждый божий день. Разве нужен теперь он, потерявший всё, такому мужчине, как лейтенант? Был ли он хоть когда-то достоин его? Или же всё это лишь блажь, его выдумки, а Намджун возится с ним из чувства вины и своего джентльменского воспитания. Каждый его отказ режет по сердцу. — Сэр, можно ли мне сегодня к Вам..? — аккуратно-поддразнивающе присаживается на край стола, за которым лорд Уинтерс вновь возится со своими журналами, и прикусывает нижнюю губу. Надеясь, что, может быть, хотя бы сегодня он его обнимет, хотя бы сегодня сжалится над ним и покажет свои истинные чувства. Те самые, в которых они признались друг другу ещё в юности. — Никак нет, милорд, — всё такой же учтивый, даже несмотря на то, что после всего произошедшего никакой он уже не милорд, а связь с семьёй Пемберли — лишь болезненное воспоминание, оставшееся в прошлом из-за того, что он пошёл вслед за любовью, а не здравым рассудком, и такой же отстранённый. — Сэр Уинтерс, этой ночью мне было очень холодно. Можете ли Вы согреть меня следующей? — мягко опускается на крепкие бёдра, пока никого нет поблизости, и сжимает ладонями плечи, отвлекая Намджуна от работы. — Mon cher, не отвлекай меня от работы, — сдержанно клюёт его ладонь пухлыми тёплыми губами и мягко улыбается. Сейчас, вспоминая, Джин видит в этой улыбке долю отвращения. Ну разумеется, больше он не пахнет дорогими кремами и парфюмом, ладони не сияют от белизны, а волосы не струятся шёлком по плечам. Больше он не лорд Пемберли, а лишь блажной, неразумный чумазый мальчишка, гнущийся на кухне корабля, пропахший луком и рыбой. Разве может подобное тело теперь привлечь самого лейтенанта Уинтерс, уважаемого человека и завидного жениха, за которого дамы готовы на всё, лишь бы удостоиться чести провести вечер с ним. Он теперь лишь простолюдин. Тень, следующая за всеми этими разодетыми, чистыми людьми. Забрал ли его Намджун к себе после того, как узнал, что он теперь изгнан из дома? Нет. Сделал ли он хоть что-то? Совсем ничего. Лишь эти куски душистого мыла и мелкие подачки, словно псу. Он даже ни разу его не навестил, не предложил помощь. За что тогда он отдал всего себя? За что променял всё, что у него было? Любил ли его Намджун хоть когда-то? Был ли он в его мыслях так прочно, как тот в его? Намджуну… совсем плевать на него. Пухлые алые губы раскрываются в немом болезненном стоне, и Джин стискивает рубаху на занывшем сердце. Всё это было зря. Теперь он лишь посмешище в глазах всех, даже лейтенанта. Он… ошибся, сделав этот смелый шаг в его сторону. Намджун никогда не просил его и никогда не хотел, чтобы они были вместе. А все те слова, что они говорили друг другу, обещания — фальшь. Мужчина обманул его. Он… обманул? Обвёл вокруг пальца, словно дурака? Плотный туман повсюду. Он пробрался и сюда, на нижние этажи, в камбуз и столовую. Из-за слёз Джин не видит дальше собственного носа, но, сжав кулаки, он встаёт и идёт ему навстречу. Пелена словно дурманит его, подкидывает ещё более изощрённые мысли о том, как Намджун смотрит на него с презрением, с каким нетерпением переживает каждое его прикосновение и взгляд, раздражённо отвечает на очередную фразу. И он не может распознать, что из этого правда, а что ложь. Теряет границы между собственными страхами и действительностью, поддаваясь этому стыду, этому отвращению к самому себе, утирая слёзы солёным рукавом рубашки и ступая вперёд, прочь из столовой и этой крохотной темницы, прочь из маленьких коридоров. Ударяется о стены, следуя через туман по ступеням на верхнюю палубу. Острый ветер бушующих морских просторов ударяет по раздражённым горячим щекам, но даже это не приводит его в чувства. Вокруг никого нет, все будто вымерли, бросили его. Ни Харроу, ни одного матроса, ни мальчика юнги, ни офицеров. Все они презирали его не меньше, верно? Смотрели свысока на павшего аристократа, ненавидели. Сокджин горько всхлипывает и прикрывает красивое лицо изящными даже после месяцев тяжёлой работы ладонями и не слышит ни одного из голосов, кричащих ему сверху, погрузившись в пучину отчаяния с головой. В ушах лишь успокаивающий, родной шум волн, всплески множества хвостов, ждущих его внизу, и горе. Такое глубокое и безутешное, что он не может вспомнить ни себя, ни лиц этих грязных, отвратительных мужчин, обманувших его. Выставивших шутом в этих отвратительных, грязных одеждах, в мелкой коморке с пыхтящей чугунной печью, вонючими засолами в громадных бочках и тоннами другой человеческой еды. — Джин! — срывает связки лейтенант, пытаясь докричаться до родной фигуры, которую узнает даже в этой молочной пелене. Он срывается, хочет бежать, но крепкая ладонь капитана хватает его в последний момент, не позволяя двинуться. Широкие глаза смотрят на сцепившего челюсти Харроу, который что-то неразборчиво шипит сквозь зубы. — Вернись на среднюю палубу! Немедленно спустись вниз! — окоченевший от ужаса, он понимает, что мужчина его не слышит, и наблюдает, как тот неторопливо подходит к краю. — Лорд Пемберли! — срывает шляпу и, вырвавшись обезумевшим зверем из хватки Юнги, спотыкается о туман и ступени, сорвавшись к нему. Нежное лицо Джина искажено отчаянием. Он, словно покинутый ребёнок, смотрит за борт на протягивающих ему руки неземных созданий, ласково зовущих к себе, и понимает, что не хочет сопротивляться. Что никто за всё это время не протягивал ему руки с таким же трепетом и нежностью, обещая утешить, что даже Намджун был к нему жесток. Ему нужно было жениться на леди Жизель, стать её мужем и не идти за этим мужчиной. Отпустить его и дать быть счастливым. Он лишился всего, и никто этого не оценил, никто не восхитился его жертвой. Всё это было зря. — Иди к нам, детка, — десятки голосов слились в один объёмный, нечеловеческий отголосок, проникающий внутрь и ласкающий уши, успокаивающий сердце, — мы успокоим тебя. — Мне просто обидно, — шепчет дрожащими губами, роняя слёзы в море, — я ведь сделал всё, что мог. — Ни один мужчина в мире не достоин тебя, — длинноволосые нимфы смотрят большими светящимися глазами, обнимая друг друга, — ты создан для любви. — Отойди от края, Сокджин! — низкий рык Харроу пронзил громыхающие небеса. Судно раскачивается, бьётся о высокие волны, обходя препятствия, и даже Айзек, стискивая штурвал, что-то кричит мужчине в спину. Сокджин улыбается сквозь слёзы, стирая их рукавом рубахи, и делает шаг. Всего один, совсем небольшой. — Джин! — тёплые руки лейтенанта взмахивают, не успевая словить мужчину в объятия, который за секунду растворяется в тумане. С шумным всплеском разлетаются брызги солёных вод под тяжёлым телом, упавшим вниз. Намджун едва успевает схватиться за натянутые канаты, с ужасом осознавая, что его лорд, его мужчина только что… — Совсем из ума все выжили! — сильные руки капитана, оттянувшего его за одежду от края кормы, и полный ярости крик вырывает остатки ясного ума. Он падает на деревянную палубу и сквозь писк в ушах слышит следующий приказ Харроу, затаскивающего его обратно на помост. — По местам к пушкам! Эхо прокатилось по туману, и матросы бросились к орудиям. Десятки пар ног и их топот, растворяющийся в тихих смешках, доносящихся из-под карибской глади. Они вызвали в сердце лейтенанта чистейшую ярость, и он с рыком достал из ножен шпагу, намереваясь вырваться, но Юнги вдавил его в палубу всем своим тяжёлым сильным телом и ударив под дых. — Выкатить! Заряжай ядрами! — Есть, сэр! Скрип блоков, лязг железа — тяжёлые пушки потянулись к орудийным портам. — Приготовиться к залпу! — добавил капитан, и в каждом слове чувствовалась ненависть, сам воздух содрогался под ним. Лейтенанта оглушили громкие взрывы. Сизую пелену пробили раскалённые ядра, палуба сотряслась под мощью человеческого орудия. Намджун не может вспомнить, что было дальше, но сквозь глухоту он слышал крик, рычание Юнги, раскаты грома и беснующееся море, орошающее его лицо ледяными каплями разбивающейся о нос «Владыки» пены. Он опал на деревянные балки головой и не мог поверить, что всё это взаправду. Застывшие глаза не видели ничего, кроме начищенных капитанских ботинок. Его Джин, милорд… Туман смешался с дымом выстреливающих пушек, заставляя тяжело закашляться. Грудина стиснулась от такой неописуемой, неистовой тоски и боли, сожаления за все свои отказы своему нежному лорду, ласковому цветку, отказавшемуся от всего ради их любви, что лейтенант неслышно, жалко взвыл под чужими ногами. Как шавка, безумец. Он был трусом всё это время. Когда застывал у чужой каюты, не намереваясь войти, когда отказывал и отталкивал. Даже когда приезжал ранним утром к новому дому Джина и сжимался, словно мальчишка, в страхе. Так сильно пёкся о том, что подумают другие, о каком-то абсолютно бесполезном дерьме, словно ничтожество. Он никогда не был достоин лорда, никогда. Стыдящийся собственных чувств мужчина не лучше помойной крысы, рыщущей на одной из свалок Порт-Ройала. Он — проклятие для ласкового сердца Сокджина. Хуже морских тварей, утянувших его на глубину. Именно он убил его. Ничего не может быть хуже, чем любить труса. Его лорд Пемберли… был самым отважным из всех, кого он когда-либо знал. Пересечь моря, бесстрашно ринуться в бой — ничего в сравнении с тем, чтобы посвятить себя возлюбленному. Отринуть всё и преданно, самоотверженно принять собственные чувства и пойти за ними. Неизвестно, сколько прошло времени, как показался чистый небосвод. Юнги озирался вокруг загнанным зверем, невидящими глазами рассматривая рассасывающийся туман и с трудом дыша от дыма. На пушечной палубе галдят матросы, снизу кричит Айзек, а под ногами обездвиженное тело лейтенанта. В ушах писк. Изо рта исходит пар — холодно, не греет даже камзол, но пока он не может этого осознать, смотря на выбежавших мужчин, подкидывающих банданы и платки. —…капитан! —…сделали это! —…сэр! Он промаргивается, едва поднимая тяжёлые веки. Виски пульсируют, и он болезненно мычит, схватившись за голову. Но одну-единственную фразу, после которой замолкает весь экипаж, Юнги слышит отчётливее всего, застывая на месте. Затихает смех и полные радости и триумфа крики. Лишь визг чаек, пролетающих над головами, и раскат грома. — К-капитан, — полное ужаса, — здесь в сетях… русалка. На негнущихся ногах он подходит к перилам и смотрит вниз, и сталкивается с зелёными сверкающими глазами существа, которое невозможно описать словами, держащееся тонкими пальцами за толстые отверстия сети и смотрящее прямо на него.

***

Каблуки кожаных ботинок твёрдо ступали по деревянным ступеням, спускаясь вниз. Юнги стискивал в руке трость, опираясь на неё, а во второй — ключ в помещение трюма. Тёмное чистое небо сверкало звёздами, и он впервые за долгие годы прикоснулся к трубке, закурив на палубе под шум карибских волн и корабля. — Курите, капитан? — удивлённо и с долей интереса протянул мальчишка-юнга, вскинув голову с тряпкой в руке. Он лишь опустил на него взгляд и промычал, затянувшись. — Хорошо, — широко улыбается, хоть глаза и опухли от слёз из-за смерти Джина, и трясёт ведром, — я приберу за вами. Юнги приподнял уголки губ и благодарно кивнул ему. Мальчишки юнги рыдали громче всех, когда узнали, что Джина больше с ними нет. Он заботился о них больше, чем кто-либо другой на корабле, давал тайно добавки и рассказывал сказки, спускаясь к лежанкам ребят в самый низ корабля, где те спали на гамаках. Замок тихо щёлкает, как только в нём проворачивается ключ, и мужчина толкает дверь, опуская зажжённый фонарь на пол. Свет заливает небольшую комнату, и, вновь столкнувшись с теми же глазами, Юнги понимает, что его ждали. Зелёные, как смертоносный яд в колбе, расплёскивающийся по стенкам, стеклянные и почти не моргающие, будто кукольные. Завораживающие настолько, насколько и ужасающие. Безумные и в то же время полные осознанности и мысли. Свирепые, по-животному узкие и наблюдательные, но женственные и томные, обрамлённые густыми чёрными ресницами. Длинные мокрые волосы темнее беззвёздной грозовой ночи стекают, струятся к самому полу и скрывают обнажённую алебастровую грудь. Ужасно бледный, сероватый, с тёмными венами, просвечивающимися под кожей. Во тьме трюма отблёскивали его, этого странного необъяснимого создания, золотые украшения. Словно дама, он был обвешан браслетами и кольцами, изящными серьгами и тонким медальоном на шее. Был подобен королеве морей — величественный и зловещий. Не передать словами, насколько было непостижимо само осознание его существования. Как Ктулху или сам Посейдон, он был пугающе необъятен человеческим сознанием, запределен, невозможен. Его длинный рыбий хвост был скорее похож на хвост угря: длинный и пластичный, абсолютно чёрный, он змеёй растёкся по полу причудливым изгибом. Не было видно конца — зигзаг нечеловеческой конечности расплылся и спрятался за бочками с пресной водой и порохом, мешками и горами толстых канатов. Капитан смотрел на него сверху вниз, как владыка на схваченного врага. Почти надменно, с силой всей ненависти, что тлела на дне его скудных чувств, но что-то дрожало в его груди и человеческом духе так сильно, что он не мог себя заставить сдвинуться с места. Это похоже было на страх: искренний, звенящий в ушах и отнявший ноги. Это похоже было на восхищение на грани ужаса: он знал, что русалки существуют, видел на страницах книг, но, смотря в горящие во тьме зелёные глаза безупречного хищника, он не был готов к тому, что он окажется великолепным. Неземным, немыслимым. Ненависть боролась в нём с собственничеством: это существо было врагом лишь для его глаз. Дело было не в его внешности, не в привлекательности, а чувстве близости. Словно это создание было создано лишь для него. Это… отвратительно странное ощущение, странное чувство, упавшее якорем в его теле, но этот… интерес… Чёрт возьми, как омерзительно. Юнги стискивает челюсти и трость. Сквозь тьму, освещённую свечой, проявились тени скачущих на щеках желвак. И мгновенно он переживает отторжение, импульс здравого смысла, в котором он — капитан целого фрегата, человек короны, а оно — кровожадный охотник, жрущий людей. И несмотря на тонкость плеч, округлость грудей, бесподобную складность нечеловечески привлекательного лика, за преградой полных губ сокрыты бритвенно-острые зубы, а изящные длинные руки способны утащить взрослого мужчину к океанскому дну. Вся жизнь проходила перед глазами. Отрывки прошлого, их крушения, вспыхивали перед глазами. Чёрный ледяной океан, холод метровых волн, острые скалы, брызги разбивающихся о них наплывов, обдающие лицо. Обломки корабля, повсюду барахтающийся с воплями экипаж, резко уходящий под воду, утянутый сильными нечеловеческими руками, и тьма. Одному только Богу известно, как он выжил. Оно… такие, как он, убили всех. Сожрали. — Не робей, Харроу, — тяжёлая горячая ладонь капитана бьёт по спине, а громкий хриплый смех перебивает шум разрезаемой океанской глади, — здесь все свои. Это твой первый выход? Всех. — Знаешь, мне немного страшно, Юнги, — совсем юный двенадцатилетний мальчишка прижимает к груди швабру и стирает рукавом матроски со лба пот, грустно улыбаясь, — здесь не принято говорить о страхе, ведь все вокруг жизнь готовы отдать за чувство океана, но мне правда всегда было трусливо. Это была моя мечта — оседлать волны на огромном корабле и стать его капитаном, но сейчас я даже юнгой трушу. Кажется, не обуздать мне океан, да? — поднимает виноватые детские глаза, продолжая улыбаться. — Но с вами мне спокойнее. С вами я знаю, что всё со мной будет хорошо. А потом я вырасту и стану намного круче, стану сильным и большим. Таким, как ты, Юнги! — весело хихикает. — Не щёлкай, Харроу! — гаркает Салли, закидывая в бурлящий чан овощи. — Жри быстрее, пока рыба в похлёбке не ожила, — гогочет, шинкуя зелень, — жуй тщательно, иначе пузо во сне прогрызет. И хлебом заедай, не криви морду, салага! — Куришь? — офицер протягивает ему свою дорогую, набитую табаком трубку. В алом расстёгнутом камзоле, высоких кожаных сапогах, вытянутым платком и распущенными волосами. Хмыкает на отказ и обратно устремляет взгляд на ночное звёздное небо. — Правильно. Курить… — зажимает губами изогнутый мундштук и затягивается, медленно выдохнув дым, — вредно. Молодец. Ты хорошо справляешься для первого раза. Академию заканчивал? Все они в тот день в последний раз чувствовали океан. Малыш Оливер и другие мальчики-юнги, капитан Брок, кок Салли, десятки задорных матросов и офицеров. И он должен был быть с ними. Должен был, чтобы не чувствовать теперь эту душераздирающую вину, тянущуюся за лодыжкой тоннами огромного ядра, прицепленного к больной ноге кандалами. — Ты умеешь разговаривать по-человечески? — низкий чёткий голос капитана в сумрачной сырости трюма звучал ещё внушительнее. — Умею, — вальяжно, почти томно-высокомерно прозвучал в ответ его необъяснимо глубокий, объёмный голос, а само оно склонило серую, пугающе-прекрасную голову к плечу, медленно моргнув. Как одновременно человеческий и нет, звучный и будто бы из самих глубин океана. Он словно двоился, поражал насквозь. Повисает недолгое молчание. Они вновь разглядывают друг друга. Взгляд русалки капитан расценил как полный неясной самоуверенности и бесстрашия, прямой и слегка надменный. Оно не было похоже ни на одну женщину, с которой он имел удовольствие встретиться, ни тем более на мужчину. Что-то среднее, но крайне изящное и округлое. — Твоё имя, — он сдержан и строг, как и всегда. Тёмные брови хмуро оседают у переносицы, а у начинающих плохо видеть глаз образовываются складки в углах. — Чимин. По тому, как коротко и без излишеств он отвечал на вопросы, можно было счесть нрав. — Капитан Харроу, — собственное имя — единственное уважение, которым он его удостоит. — И я… Его обрывают на полпути и вынуждают застыть в изумлении. — Маленький юнга Юнги, — шутливо протянуло оно, и в тени не далеко от собственных ног он увидел, как блеснул дёрнувшийся кончик невероятно длинного хвоста. И только сейчас он замечает, что эта тьма, распространившаяся по полу всего трюма, была не тень, а вся его нечеловеческая конечность. — Что..? — капитанский голос дал слабину. — Ну ты ведь не сразу капитаном стал, как на борт взошёл, — объясняется, и Юнги готов поклясться, что никогда в жизни не видел ничего настолько же устрашающего и привлекательного одновременно, как это создание. Оно двигает лишь ртом и даже не моргает, зловеще застыв во тьме, прикованный за руку. Ни одна женщина в мире не внушала ему страх одним своим видом. А это существо, похожее на неё — безумно. Он признаёт свои слабости и не отвергает их, принимая всю уязвимость своего человеческого состояния, чтобы двигаться вместе с ними, вопреки, а не против них. — Откуда ты знаешь, как меня зовут, — стискивает серебренное навершие трости в форме львиной головы. — Слышал, как к тебе обращались другие. — Здесь ко мне так никто не обращается. И то ли полумрак играл с ним злую шутку, то ли эти зелёные глаза на тле серой кожи изогнулись в неясной эмоции, похожей на насмешку и превосходство, уничтожив его самообладание. — Здесь — да. Юнги стискивает зубы и порывается сократить между ними расстояние, но натыкается на преграду в виде чешуйчатого чёрного хвоста. Это оно было тогда, в тот день. Один из тех, кто убил его товарищей. Слышало, как плачущие мальчишки-юнги звали его и капитана на помощь, визжали от ужаса. — Ты знаешь, что я с тобой собираюсь сделать? — его всегда стальная выдержка идёт по швам, и он на мгновение скалится, ступив ближе. Существо небрежно-холодно приподнимает уголки губ, дёрнув бровью, удивившись его очевидно глупому вопросу. — Убить? — и в словах этих столько неясного спокойства, будто он уже наперёд знает, что этого не случится. Капитан тяжело дышит, смотря на него почти загнанно из-за собственных чувств, заведших в тупик. Эта ярость, нетерпение, отвращение и при этом неясная буря, всколыхнувшая все внутренности, перевернувшая всё вокруг с ног на голову, испепелившая его выдержку и надломившая дух, из-за которых он не понимает, что должен сделать. Смерть Сокджина, неистовость Намджуна, закрывшегося в собственной каюте, а теперь ещё и эта… русалка. Или чем бы оно ни было. Эта тварь из самой преисподней, испытывающая его волю. Харроу стискивает голову льва и резко разворачивается, уходя. И кидает через плечо пропитанное льдом: — Нет. Ты будешь гнить в тюрьме, а после приговора о казни я принесу твою голову королю. Тихий нежный смех в спину дробит его человеческое достоинство. Дверь в трюм громко захлопывается, и Юнги закрывает её на ключ.

***

В последнюю ночь, ближе к утру, когда наутро никто так и не смог оправиться после смерти Сокджина, а Намджун так и не покинул свою каюту, раздался вопль. Душераздирающий, едва напоминающий человеческий, и сначала Юнги было подумал, что это мучается Намджун, но, выскочив из каюты и увидев проснувшегося мужчину в коридоре, они оба поняли, кому он принадлежит. На лице лейтенанта растянулась холодная усмешка, и он помотал головой и скрылся за своей дверью, ясно дав понять, что чужие страдания его не трогают. Он ненавидел себя, но ещё больше — их. Харроу застыл в мрачном коридоре, стиснув ручку. Оно звало его. Кричало что есть мочи и надрывно визжало, словно его разрывало на части. Он запретил всему экипажу приближаться к нему, а значит, это были не матросы. Значит, кара божья настигла его. Что бы это ни было — оно страдает. И оно заслужило этого. Капитан развернулся, стиснув зубы, и направился в свою комнату, но опомнился и обнаружил себя у двери трюма. Там, за дверью, что-то ломалось. Как ломаются и трещат кости, с этим громким невыносимым хлопающим звуком. Звенела цепь, за которую русалка была прикована к стене, а крик был настолько невыносимо мучительный, что пробрало даже его. — Юнги! — вопли срывались на животное рычание — такое, на которое не способен ни один человек. — Юнги! А он стоял там, за дверью, стискивая ключ, с накинутой на плечи шинелью. Сверху было слышно ворочающихся в гамаках матросов, но ни один не осмелился спуститься, скованный страхом. По новому нарастающему рёву и неясным рвущимся, трещащим звукам капитан понял, что оно подвергается необъяснимым метаморфозам. Возможно, целый день без воды, естественной среды его обитания, превращает его во что-то безобразное или у него сходит кожа, рассыпаются кости. Возможно, оно и вовсе умирает. Думая об этом, капитан отчего-то ощутил внутренний протест и желание открыть дверь и заглянуть внутрь. Что он и делает, когда спустя несколько часов продолжающихся рыданий, те затихают, растворяясь в воздухе. Вставляет ключ в дверь и, не понимая, что им движет, проходит внутрь. Фонарь всё ещё горит, освещая комнату, и Юнги шумно вздыхает, смотря на обнажённое человеческое тело, прикованное к стене. Чёрный хвост лежит у тонких длинных ног, худые бледные плечи спокойно вздымаются, словно… Чимин дремлет. Пряди прямых обсидиановых волос прикрывают округлые бёдра и грудь, и сам он, без своего хвоста, словно стал меньше, беззащитнее. Ноздри капитана широко раздуваются, когда он, смотря на него, понимает, что волна перемен, накрывшая его и утянувшая на глубину, никогда не вернёт его обратно на сушу.

***

Тяжёлый воздух Карибской бухты, густой от соли и дыма костров, стоит над Порт-Ройалом застывшим маревом. Слепленные из камня и дерева дома вырастают над узкими улочками почти немощно, но хищно, словно стая шакалов, облепившая берег в ожидании падали. Из-под резных балконов свисают рваные ткани, в мутных окнах отражается кроваво-красный рассвет, медленно зажигающий небеса. Гул толпы разносится эхом между стенами: крики торговцев, ругань матросов, приглушённый звон железа и ломкий смех женщин, что стоят у дверей притонов. Вонь рома, гари и тухлой рыбы, мочи цепляется к коже, не отпуская, как морская слизь. Даже море здесь шумит не вольно, а угрюмо, будто знает, сколько тел оно приняло в свою чёрную пасть. Над гаванью качаются на якорях тяжёлые силуэты кораблей. Их мачты торчат, как иссохшие деревья на кладбище, и в этих перекрещённых ветвях слышится вой ветра — протяжный, предостерегающий. На пирсах толпа движется, словно кишащая масса морских крабов: солдаты в красных мундирах, матросы в рваных рубахах, купцы в пыльных париках. Каждый спешит, но в их суете чувствуется одна и та же жадность, тот же голод, что гложет всех, кто решается жить на краю света. Порт-Ройал не улыбается никому. Он смотрит мутным глазом таверны, мерцающим светом фонаря, который вот-вот погаснет. Сюда прибывают за золотом, славой, плотскими утехами, но уходят редко — чаще исчезают в вязкой трясине его переулков, в гниющей воде его бухты или остаются принудительно, на одной из висельниц. Порт-Ройал дышит тяжело, как чудовище, которому тесно в собственной шкуре. И каждый, кто входит в его нутро, становится частью этой жадной, прогнившей, до ужаса живучей плоти. Мокрый камзол капитана прилипает к плечам, когда он сходит по сходням. Сильные руки держат нечто, закутанное в плащ, тяжёлое и чужое, но притянутое к себе с какой-то болезненной решимостью. Матросы, застывшие вдоль борта, молча отводят глаза, словно боятся, что то, что дышит под тканью, вдруг встретится с ними взглядом немигающих зелёных глаз. — Почему ты несёшь меня на руках лично, капитан? — заглядывает в спокойное волевое лицо Чимин, совсем не скрывая, как нагло его рассматривает. Алебастровую гладковыбритую кожу, чёрные локоны, касающиеся щёк, чуткие розовые губы, в которые он бы с удовольствием впился клыками. Ещё пару часов назад воющий в трюме, сбрасывая дьявольский хвост, а теперь снова такой же уверенный и спокойный, словно они давние приятели. — Потому что другим ты сразу же прогрызёшь глотку, — Юнги не желает общаться с тем, кто отнял его покой. — Думаешь, тебя я убить не могу? — аккуратно держится за широкие плечи, словно дама в беде. — По какой-то неведомой мне причине, нет, — хмыкает, ступая на землю. Просыпающийся Порт-Ройал всё такой же грязный, смрадный, словно мокрая крыса, попавшая под ливень. Набежавшие поглазеть на офицеров девушки громко пищат, махая платками, и что-то громко обсуждают. Мужчина неслышно тяжело вздыхает, кивнув им, когда подходит к карете. — Я очень голоден, капитан, — томно шепчет под ухом русалка, забирая всё его внимание себе, приблизившись к размеренно пульсирующей жиле на его шее, и вскидывает затянутые дымом зелёные глаза. Харроу опускает жестокие пустые зеницы, всматриваясь в дьявольское великолепие выглядывающего из-под ткани лица и проталкивая этот интерес, управляющий им, словно тряпичной куклой, делающий его рабом, глубоко вниз, в недра своего свободного человеческого разума, борющегося с этой язвой. — Я советую тебе умолкнуть, пока я не отвёз тебя в ближайший притон, — грубо выплёвывает в улыбающееся лицо. У пристани уже ждёт карета — чёрный ящик с латунными петлями, в котором можно увезти хоть живого, хоть мёртвого. Кучер лишь глухо кашляет и делает вид, что не замечает ни обнажённых бёдер, ни обворожительного лица, ни чёрных волос. Дверца хлопает, и капитан опускает свою ношу на мягкое сиденье напротив себя. Чимин свешивает странные обнажённые конечности, касаясь голыми ступнями холодного пола, заворачиваясь в чужой большой шинели и не сводя глаз с хмурого, сурового лица своего капитана. Наконец-то. Сосредоточенный, уставший, с залёгшей складкой меж бровей. Первый человеческий самец, не вызывающий в нём отвращения. Действительно привлекательный, несмотря на отсутствие хвоста. Широкие крепкие бёдра, могущественный торс, разлёт плеч, лицо без волос и приятный запах. Разительно отличается от матросов и пиратов. Его хочется… укусить. Не просто съесть, проглотив, а искусать. Провести губами по бледной коже, вдохнуть запах. Карета трогается. Колёса грохочут по булыжной мостовой. Внутри пахнет кожей, воском, железом — всё чужое и непривычное. Чимин, привыкший к соли и водорослям, к мягким телам братьев и кровавым брызгам, переводит взгляд на окно. На улице полно людей, несмотря на раннее утро: женщины в платьях с широкими юбками, мужчины в париках и камзолах, слуги с корзинами, чумазые дети. Звуки — крики торговцев, лай собак, гул шагов — колют уши, но он привыкает быстро, ведь уже их слышал. Снаружи тянуло запахом соли, дёгтя и прелых досок — воздух Порт-Ройала был насквозь пропитан морем. Узкие улочки тянулись вдоль пристани: ряды таверн, лавки торговцев, складские ангары. Мелькали вывески — «Ром и специи», «Корабельные снасти», «Дом азартных игр». Из приоткрытых дверей последнего несло густым дымом табака, слышался смех матросов, только что сошедших с кораблей. Кто-то уже блевал у канавы, где стояла тёплая вонючая вода. Чимин смотрел на согнувшегося человека во все глаза, пока сидящий напротив капитан лишь хмыкнул и отвёл от окна взгляд. Он не уважал пьяниц. Стоило отъехать подальше от порта, как город менялся. Каменные дома становились выше, аккуратнее. Улицы расширялись, под фонарями прохаживались часовые в красных мундирах. Здесь уже не было криков и неприятных запахов — только звон копыт да мерный скрип колёс. Карета покачивалась, проезжая мимо особняков с резными балконами. Садики за низкими каменными ограждениями благоухали жасмином и тропическими цветами. Затухающие фонари всё ещё отбрасывали мягкий свет, и город выглядел почти мирным. Особняк капитана Харроу стоял на возвышении, подальше от портовой суеты, высокий и статный, идеально подходящий ему. Каменное здание с широким крыльцом и тяжёлой дубовой дверью, украшенной бронзовыми львиными головами. Это не был дворец, но дом явно уважаемого и состоятельного человека. Было видно, что это не то место, где часто появляются, но капитан мог себе позволить его содержать во время отсутствия. Карета остановилась, кучер спрыгнул, распахнул дверцу, и утренний воздух настойчиво проник внутрь. Юнги без лишних вопросов подхватил его на руки, решив оставаться джентльменом, и, поблагодарив кучера, направился в дом с уверенностью в том, что, как только эти месяцы штормов окончатся, они отправятся в Британию и там он сдаст морскую тварь королю.

***

Они живут вместе чуть меньше месяца, и всё это время он обучал его ходить, чёрт возьми. Юнги думал, что сможет закрыть его в одной из комнат, готовя к заключению в тюрьме и пару раз в день принося еду и воду, но даже этого сделать не смог. Он не находит себе никаких оправданий, думая об этом ночами, пока в соседней комнате спит Чимин, треклятая русалка. С первого дня всё пошло не по плану. — Какого чёрта ты… делаешь? — цедит, смотря, как в комнату заползает на четвереньках обнажённое тело. — Я велел тебе оставаться в своей комнате. — Оставлять меня одного без одежды и еды слишком жестоко, капитан, — присаживается перед ним на колени, прикрытый одними волосами, и смотрит снизу вверх. — Тем более я так и не научился управлять этими конечностями. Думаю, если ты приведёшь меня такого своему королю, моя казнь — последнее, о чём он будет думать, — сощуривает свои невозможные глаза. — Ты должен научить меня ходить, если не хочешь, чтобы я стал твоей королевой. Русалка изводила его своими словами, и капитан не знает, как согласился на это, но стал его обучать. С презрением и каким-то внутренним наслаждением наблюдал за тем, как тот ударяется белоснежными коленями о пол, но снова встаёт, следуя его указаниям. Спотыкается, заплетается в неподвластных ему придатках и изредка злится, почти набрасываясь на него, как на единственный объект ярости. — Ну и чего ты рычишь, — сидит в кресле, выставив перед собой трость, и смотрит на скалящуюся русалку. — Потому что всё продолжаю падать! — Поднимайся, — строго стучит обитым латунью наконечником по полу. Никакой жалости к этому существу. Но всё же он не садист, не мучитель, поэтому вечерами, вытаскивая его из ванной (купается это создание само, хвала богам), Юнги обрабатывал ему раны. Даже к врагу должно быть сострадание — это лишь проявление его человечности. Усаживал на постель, хмурился, нанося мазь и сжимая мягкую кожу под молчаливыми зелёными глазами. Чимин иногда разговаривал слишком мало — только смотрел. Эти моменты исключением не были. В их взаимоотношениях не было сантиментов, и в этом они были чем-то схожи друг с другом, как бы сильно Юнги ни ненавидел саму мысль о чём-то подобном. Кажется, они были с русалкой примерно одного возраста, потому что у него не было ощущения, что он общается с юной девой, несмотря на обманчивую внешность. Он даже не был уверен, было ли оно женщиной, потому что невзирая на все очевидные признаки, продолжал Чимин говорить о себе как о мужчине, и что-то в его образе иногда действительно было серьёзным, отдающим тяжестью. — Ты — мужчина или женщина? — однажды за очередным завтраком спросил он напрямую, зная, что ничто не способно смутить это создание, отвлёкшись от газеты. — Я русалка, — мирно ответил Чимин, отправляя очередной кусок тушеного мяса в клыкастый рот. Множество браслетов зазвенело на тонких мраморных запястьях. И это действительно был тот ответ, который всё объяснял, как бы странно это ни было. — Сготовленное действительно вкуснее, — мягко подмечает, научившись за несколько дней орудовать ножом и вилкой, причём делая это довольно изящно. — Ты сам готовил? Капитан задерживает на нём взгляд, скользнув по тонкой шее и разлёту ключиц, и возвращается обратно к новостям. Вести из Лондона. Сообщается, что Его Величество Король Георг даровал новые привилегии Королевскому флоту в Вест-Индии для защиты торговли от пиратских шаек и французских каперов. С оборонных постов. Недавно у берегов Кюрасао замечено судно под чёрным флагом, вооружённое до двадцати пушек. Жители Барбадоса уверяют, что это известный разбойник, некогда державший гавани в страхе. Объявления. Продаются: двадцать рабов, прибывших с побережья Гвинеи, годные к работам на плантациях. Также предлагается табак и ром отличного качества. Местные вести. В гавань Порт-Ройала на этой неделе вошёл королевский фрегат «Хранитель», вернувшийся с патруля в Гаитянском проливе, где недавно были замечены вражеские каперы и исчезло несколько рыбацких лодок. — Да. — Что может быть лучше умеющего готовить мужчины. Харроу вскидывает бровь и опускает газету, смотря поверх очков. — Где ты нахватался этих вульгарных фраз, — наблюдает, как тот спокойно пьёт воду. Множество красивых колец тихо бьётся о хрусталь. — В газете прочитал, — смело смотрит в ответ из-под пышных ресниц. Юнги заинтересованно хмыкает. — И что же это была за колонка? Русалка склоняет голову к плечу, позволяя волосам спасть набок, обнажив беззащитную шею, и задумчиво мычит, не сводя с него немигающих ядовитых зениц. — «Как смутить капитана Харроу», — порыкивает, произнося его фамилию с небольшим прононсом. Возможно, он владеет и другими языками. — Прям так и называется? — позабавленно усмехается, складывая газету в несколько раз и откладывая в сторону, и приступает к завтраку. Чимин улыбается почти кокетливо и мило морщит носик, прикусив губу: — Прям так, — урчит. Юнги не сводит с него глаз, нарезая омлет. — Mais quel drôle de prénom. — Vraiment. Что ж, он не был глуп. Хотя этому восхитительному лицу можно было простить даже безмозглость — даже он, как мужчина, с этим согласен. Если быть ещё более откровенным, их сожительство не было отвратительным. Несмотря на то, что призраки прошлого всё ещё душили его ночами, поджигая с утра ярость к неземному существу, стоило его увидеть, помочь добраться к столу и, как и днями до этого, перейти к научению, его отпускало. Чимин не был навязчив, не был надоедлив и вполне скрашивал нахождение в одиноком особняке своим присутствием. Как бы тяжело все эти откровения ему ни давались, Юнги понимает, что ненависть в нём пошатывается, когда они снова в одной комнате: он отвечает на бесконечные письма, а Чимин, устроившись неподалёку в кресле, читает под тихий треск камина. И он не хочет его убить — Чимин лишь мерно дышит, подобрав под себя ноги, и тихо перелистывает страницы изящными пальцами, изредка спрашивая значение того или иного слова. Она, ненависть, не находит объект, который воспламенял бы её неистовость. — «Et s'ils ont eu un coït», — цитирует вслух, привлекая его внимание. — Что такое «coït»? Харроу, давно перестав удивляться тому, что исходит из чужих уст, и приняв тот факт, что перед ним не женщина, несмотря на все указывающие на это факторы, спокойно окунает перо в чернила и продолжает писать письмо Его Величеству. Тот зовёт его по прибытии на бал, и он уже какой абзац намеревается написать в отчёте о пойманной русалке, но всякий раз застывает над пергаментом, стискивая кулаки и уже дважды сменив сломанное перо. Что-то мешает ему это сделать. — Половой акт. Чимин понятливо мычит, кивнув: — Сношение. Спасибо. Юнги дёрнул бровью. Какое грязное слово. — Пожалуйста. В конечном итоге, расплавив воск, он запечатывает письмо лишь с рассказом о том, как воинственно «Владыка» преодолел скалистый остров русалок, упустив деталь о выловленном белоснежном теле с длинными чёрными волосами и светящимися изумрудами вместо глаз. И оправдывает себя тем, что преподнесёт его как подарок, не желая сейчас портить Его Величеству сюрприз. И искренне в это верит. — Юнги, — уложенный в кровать, под одеяло, Чимин окликает его в спину. Он оборачивается и смотрит в зелёные глаза. — Ты правда отдашь меня в темницу? «Отдаст». Звучит так, будто… сейчас он у него есть, а чуть позже он намеревается его предать. Так, словно между ними что-то есть. Что-то большее, чем терпимое сосуществование, в котором они застряли из-за обстоятельств. Харроу, давно распустив волосы, позволив тем спасть к плечам вьющимися влажными прядями, смотрит на него мрачным жестоким взглядом. Несмотря на то, что он признаёт их сосуществование терпимым, это не ослабило его бдительность. — Да. В ответ Чимин ему лишь загадочно улыбнулся, в очередной раз пошатнув его непоколебимость. — Хорошо. Добрых снов, Юнги.

***

— Эти конечности мне не подходят, — русалка, вальяжно развалившись на мягком кресле в покоях капитана, смотрит на собственные длинные бледные ноги. С этими чудными отростками, которыми может шевелить так же просто, как и собственными руками, — мелкими округлыми пальцами. Такими странными, что Чимин никогда бы не мог подумать, что под обувью у людей они выглядят именно так. Он любит есть только головы, остальные конечности его мало интересовали. — Странные и длинные. Поднимает одну ногу так, будто та кукольная или чужая, разглядывая мягкую молочную кожу и сминая пятку. Он ходит уже самостоятельно и почти исправно, но всё ещё питает ненависть к этим двум придаткам. Капитан, отвлёкшись от документов, поднимает на него глаза и тут же шикает, наткнувшись взглядом на чужую наготу меж бёдер. — Прикрой свои женские естества, — снимает очки и массирует переносицу. — Нужно купить тебе бельё, — бубнит. Уже завтра должна прийти Элеонор, гувернантка, и с его плеч наконец-то спадёт вся готовка. Нужно будет поручить ей заняться Чимином и позвать модистку, чтобы женщины занялись нарядами и обувью для него. Он всем этим делам не обучен, да и выводить русалку на люди желания нет — только привлекут к себе ненужное внимание. Чимин вскидывает немигающие зелёные глаза, а после опускает их меж собственных разведённых ног, изучая этот… орган. Или чем бы оно ни было. Проводит по гладкой коже пальцем и неожиданно содрогается, коснувшись маленького, поразительно чувствительного выступа. Из-за него под кожей разбегаются импульсы ошеломительного удовольствия. Как интересно. — Это женское естество? — разводит пальцами, рассматривая розовую кожу и нащупывая тугое отверстие. — То есть у тебя не такое же? Юнги собирает пергамент в стопку, убирает перо в украшенную подставку и закрывает баночку чернил. — Нет, — не смотрит на него, зная, что тот и не думал слушаться. Задумывается о том, имеет ли его смущение значение, ведь он, как джентльмен, не должен смущать милое создание, а не думать о своём комфорте, но русалка едва ли смущена. Но даёт ли это ему право смотреть? Нет, не так. Хочет ли он смотреть? Мужчина хмурит брови, понимая абсурдность своих размышлений, и шумно захлопывает ящик с документами. Не хочет. — Значит, тебя, как мужчину, привлекает это? — указывает на собственную вагину, раскрытую тонкими бледными пальцами. Капитан вздыхает и смотрит туда, сталкиваясь с восхитительно аккуратным, нежным местом, не имеющим волос. За все свои годы он видел достаточно женщин, чтобы не чувствовать себя неловко и скованно перед лицом их чресел, и этот случай не исключение. Даже несмотря на то, насколько очевидно обезоруживающая у этого существа внешность и насколько очевидно прекрасен он есть. Более того, Юнги, как бы трудно это ни было для него, признаёт, что не встречал никого обворожительнее Чимина. И тот был прав, когда говорил, что даже сам король не сможет устоять перед ним. Чистейшая правда. Ведь он и сам, если бы не знал… — Лично меня, как мужчину, больше интересует, что находится в душе и сердце. И голове. Чимин дёргает бровью и подпирает голову ладонью, не сводя с него глаз. — Именно поэтому ты так жадно впился мне между ног. И не думает сводить их, почти нагло демонстрируя себя, будто они бывалые любовники. — Если бы я впился тебе между ног, ты бы не смог так дерзко разговаривать, — невозмутимо парирует капитан, выводя этот изначально провокационный разговор на новую степень провокации. Иногда подобное происходит между ними. Эти… диалоги. Юнги не расценивает их как заигрывания, ведь Чимин слишком искусен в соблазнениях, а оттого это больше захватывает, как разговор с интересным собеседником, который всегда знает, как красиво ответить. Зачастую именно Чимин и становится тем, кто всё это начинает, а он лишь развлекает себя, наслаждаясь его внешностью и тем бесстыдством, что кроется за ней. Его Величество будет доволен иметь кого-то подобного в своём ложе, а он, его покорный слуга, будет вознаграждён за верную службу. — Этот вид был бы достоин картины, — протяжно мычит, прикусив пухлую губу. — Великолепие твоего сильного натренированного тела меж этих ног, — проводит по собственным стройным бёдрам и откидывается на спинку, сладострастно вздохнув. — Капитан Харроу, Вы жестокий человеческий самец. Мужчина. Юнги усмехается, помотав головой. Сколько страсти. — Ты понравишься королю, — устало откидывается на спину стула, сложив руки на груди. Но я буду настаивать на твоей казни. — Но он всё равно отправит меня в темницу? — опускает ноги на пол, на ковёр. — Только если ты однажды захочешь его сожрать, — фыркает. Чимин станет самой красивой женщиной в королевстве, как только выйдет в свет, даже если и есть в нём что-то пугающее, как в опаснейшем хищнике. Отталкивающее. Нереалистично прекрасен — как-то так это можно охарактеризовать, но если всматриваться дольше, можно заметить… некоторые особенности. Достаточно высокий, как для создания, похожего на женщину, рост, длинные конечности, которые, скорее всего, войдут в моду среди дам и станут показателем изящества, если он станет любимым любовником Его Величества, но и они в совокупности с другими факторами подталкивают на мысль, что это не просто великолепная женщина. Клыки, которые хоть и стали меньше после метаморфозы в трюме судна, но всё равно никуда не исчезли, стоит ему обворожительно улыбнуться и блеснуть ими. Слишком бледная кожа. Обволакивающий голос. И эти зелёные хищные глаза, моргающие слишком редко — кажется, Чимин это делает лишь потому, что заметил, как это делают люди вокруг. — Ты станешь моим любовником, когда я попаду к королю? — вытягивает длинные ноги, сверкая ядовитыми зеницами в полумраке, освещаемом одними свечами и камином. — Король собственноручно обезглавит меня за это, — сдержанно усмехается. Сдаётся ему, что, даже если бы он и рассказал, что Чимин — русалка, король забрал бы его и всеми способами пытался спасти жизнь, лишь бы оставить себе. Наверняка казнили бы невиновную женщину, сделав в глазах народа её кровожадным морским монстром. Мужчины теряют рассудок, когда влюблены. — Но сейчас короля здесь нет, — томно шепчет и смотрит из-под ресниц, опустив ладонь между ног и коснувшись той самой точки, сделавшей ему очень хорошо. Потерял ли рассудок он? Когда наблюдает за тем, как чувственно изгибается над креслом гибкое тело, испытав яркое удовольствие из-за откровенных прикосновений к себе, и как Чимин это делает, глядя на него, определённо да. Выжил из ума. — Юнги, — задыхающийся тихий стон. Он резко поднимается, скрипнув ножками высокого стула по паркету, и сбегает из собственных покоев, не желая более терпеть всё это. Это неправильно. Так быть не должно. Какая ирония: он привёл его сюда, чтобы наказать, как преступника, опасное животное, а в итоге так просто смирился с тем, что приведёт его к сытой роскошной жизни. И никакого воздаяния, никакого мучения, никакой… справедливости. Капитан стискивает кулаки, задумавшись об этом слишком сильно. А должен ли он позволять этому созданию вот так просто уйти от ответственности? Ведь это именно он был тогда там, в тот день. Его можно было бы оправдать, если бы… он самостоятельно не признался в этом. Боги, Чимин признался. Он насмехался над ним там, в трюме, а теперь делает вид, словно между ними… может что-то быть. Юнги кривит рот. Какая мерзость. И то, что он оправдывает свои поступки, свою доброту к этому существу. И то, что он считает его привлекательным, поддаваясь ему; делая вид, что держит ситуацию под контролем, хотя контроль утерян был ещё тогда, когда он привёз его к себе домой, вместо отданного приказа о казни. И то, что он забывает о прошлом рядом с ним, делает его менее важным, позволяет своей жажде мести раствориться в очередной сладкой фразе этой русалки. Прошло так мало времени, а он успел пасть так низко. Какой, чёрт возьми, подарок королю? Какая, к чёрту, благодарность? Чимин — безжалостный монстр, не знающий пощады. Существо, жрущее людскую плоть. Его нужно, как минимум, убить. Уничтожить, стереть вид, угрожающий человеку, с лица земли. Это неправильное, порочное создание специально создано самим Сатаной, чтобы обольщать всех вокруг, влюблять в себя, вынуждать жертву хотеть его, изнемогать, жаждать. Ему, скорее всего, даже не известны человеческие чувства. Любовь, ласка, нежность. Всё это лишь игра для него, инстинкт, которому тот следует, соблазняя мужчин. И он едва не стал одним из них. Ничтожное, грязное… — Юнги, — мелодично тянет его имя русалка, опираясь о косяк двери. Подойдя совершенно беззвучно — так, что даже он, военный, не смог расслышать. Вот, о чём он говорил: только научившись ходить, лишь хищник способен подкрадываться столь тихо. Юнги напрягается и смотрит через плечо, обжигаясь о внимательный зелёный свет его личного яда, заключённого в колбе. Чимин не моргает и во тьме не выглядит как человек — снова кукла с открывающимся ртом. — Куда ты от меня убежал?

***

— Здравствуйте, я Элеонор — горничная, следящая за поместьем лорда Харроу. Вернулась, чтобы во всём Вам помогать. Чимин знакомится с этой ласковой женщиной очередным утром и находит себе «друга». После той ночи капитан вновь отстранился и стал аккуратным в их взаимодействиях, поэтому появление этого милого человека в большом пустующем доме скрасило теперь уже его дни. Элеонор обворожительна и невероятно добра к нему. Кротка и не задаёт лишних вопросов, лишь изредка рассматривает слишком долго, забывшись, за что тут же извиняется и очаровательно розовеет. Чимин не может понять по лицу, но, кажется, она ненамного старше Юнги, учитывая его возраст. Что-то около сорока пяти. Небольшое, милое создание. Оказывается, как она сказала, в своём человеческом обличии он выше среднестатистической женщины. Чимин никогда особо не придавал этому значения, ориентируясь лишь на то, что он ниже капитана — приходится всегда немного вскидывать голову, смотря на мужчину. Следом за ней в его жизнь врывается мадам Треме, но исчезает так же неожиданно, как и появляется у его кровати с десятком нарядов в охапку. Пышная, яркая дама в изумительном платье и большим вырезом на объёмной груди. — Доброе утро, душенька, — её голос весёлый и немного надменный, но он не видит в ней ни капли злобы. — Боги, а ты не преувеличивала, нахваливая это лицо, — обращается к застенчиво улыбающейся горничной. — Ну что ж, будем Вас одевать. Сейчас я измерю параметры, а Вы выберете то, что больше пришлось по душе. Платья и пеньюары, нижнее бельё и туфли. Никаких особых указаний я не получила, поэтому принесла всего понемногу. Думаю, милорд не будет скупиться на такую красоту. Ах да, я — Жозефина Треме. Совсем забылась, увидев Вас, — и предельно очаровательно хихикает в ладошку. Чимин откидывает одеяло и становится на ноги, не стесняясь наготы. Элеонор принимается застилать за ним постель. — Приятно познакомиться, мадам, — смотрит на улыбающуюся женщину немного сверху и приподнимает уголки губ в мирной улыбке. — Называйте меня просто Чимин. — Вы, Чимин, ничем не обделены, — выводит его за руку в центр комнаты и снимает с плеч тонкую ленту, полную цифр. — Прошу меня простить, — мурлычет, убрав нежной ладонью длинные волосы за плечо, и опоясывает его, измеряя талию. — Капитан Харроу — полнейший глупец, если оставляет Вас в этой комнате, а сам спит в другой. — Я ему это прощаю, — тянет почти нежно, стоило заговорить о нём. Юнги снова ненавидит его. Хотя это было всегда, поэтому «снова» неуместно здесь. Отвечает коротко, не смотрит в его сторону, запрещает к нему приходить. Казалось, что они становятся ближе, но конец месяца неожиданно сильно напомнил то, что было в самом начале: стужа суровых, нечитаемых глаз, отстранённый чёткий командирский голос и короткие лаконичные ответы, чтобы поскорее закончить диалог. Думая о капитане, его внутренности ведут себя странно. То тепло, за которым он ринулся следом, отчего-то неожиданно появлялось в его груди, стоило лишь вскинуть взгляд на сосредоточенного на работе Юнги. На обедающего Юнги, строго стучащего тростью по полу Юнги, завязывающего по утрам волосы лентой Юнги. Иногда хватало одной мысли о нём, чтобы всё внутри задрожало, закипятилось, сжалось. Он не выходит на улицу, как и сам капитан. Тот всегда в работе и делах закрывается в кабинете, особенно после появления Элеонор. Они виделись… дня три назад. В тот вечер, когда Харроу что-то для себя понял и не захотел больше его видеть. Людей понять трудно, но о чём думает капитан, он, кажется, понять может. Тот день, когда его братья убили его друзей, и он сам намеревался сделать то же самое, схватившись за маленького юнгу, барахтающегося в воде. Того самого, который вырос в прекрасного мужчину и скрывается от него в своих кабинетах и покоях, полный презрения. — У вас довольно смелый вкус, — удовлетворённо подмечает мадам Треме, откладывая выбранные вычурные платья. Выбор небольшой, но и этого достаточно. — Светлый мне не к лицу, — накинув на плечи чёрный шелковый халат, который пришёлся ему по размеру, отвечает Чимин. — Бельё хочу в таком же стиле. Эти кружева выглядят хорошо, — проводит пальцами по тонкому изделию, — но я хочу в другом цвете. Чёрные, красные, бордовые, лиловые. Мадам увлечённо кивает, быстро записывая за ним всё в свой кожаных блокнотик. И после того, как он заканчивает, кивает снова, перечитывая написанное, и весело его захлопывает. — Хорошо, Чимин. Я приеду к Вам снова через неделю. Мои швеи будут стараться ради Ваших нарядов так, как старались бы к свадьбе собственных дочерей. Чимин удовлетворённо улыбается и кивает. — Благодарю.

***

Дни в Порт-Ройале пасмурные и промозглые. Свистит ветер, бушует Карибское море, но никому из жителей это не мешает жить дальше: открывать лавки, ходить вечерами в бордели и таверны. Причалило несколько пиратских суден. Переодетые в цивильных, они жили здесь и до, но сезон штормов заставил некоторых вернуться на остров. Харроу смотрит в окно своего кабинета, расположенного на втором этаже рядом со спальней, и видит всё те же громыхающие небеса, что и раньше. Офицеры иногда приходят поздороваться, приносят выпивку, которую Элеонор складывает в чулане, но надолго не задерживаются, зная, что у него много работы. Намджуна он за всё это время так и не видел. Скорее всего, закрылся в своём особняке, горюя и вспоминая о Джине. Это не его дело, но он всегда знал, что между ними что-то большее, чем нежная дружба. Разве будет простой приятель грозить собственным уходом и зарываться на капитана, если его любимого друга высадят на ближайшем побережье? Не говоря уже о более серьёзных мерах, где Уинтерс не напрямую, но вполне доходчиво угрожал ему влиянием своей семьи. Они хорошо скрывались, но эти флюиды, витавшие вокруг них, ощущались почти всегда, стоило оказаться неподалёку. Он дал поблажку лишь только потому, что Намджун его хороший друг и в своё время его семья поддержала его после того, как чудом он остался жив. Джин, несмотря на то, что был дворянином, умел готовить, что стало ещё одним рычагом, усмирившим его ярость. Пухнуть от голода не хотел никто, но мужчина удивительно быстро приспособился к ежедневной работе и исправно кормил экипаж. Скорее всего, он готовился и решение сбежать за Намджуном на судно не было необдуманным. Юнги вздыхает и откладывает перо в сторону, снимает очки и трёт переносицу. На его адрес за время плавания пришли сотни писем различных характеров — все знали, что он остановится здесь после очередного патруля, чтобы подлатать корабль и передохнуть перед отплытием в Лондон. Приглашения на праздники, сватовство, чаепития, намёки на замужество. Барон Логан открыто предлагал в письме свою дочь, говоря о том, что в этом году она достигнет совершеннолетия. О чём думают эти беспардонные отцы, навязчиво написывая потенциальным женихам. Неужели думают, что их дочери скажут им за это спасибо. Распущенные волосы касаются плеч, под глазами залегли небольшие синяки, но крепкое красивое тело держится ровно и с достоинством, военной выправкой. Прямая широкая спина, сильная грудь, скрытая под лёгкой тонкой рубахой, мягко облегающая плечи. Он встаёт из-за стола, накидывает длинный халат и подходит к открытому настежь окну. Холодный морской ветер царапает бледные выбритые щёки, подхватывает сумрачные локоны. Из мыслей не выходит Чимин. Поселился в голове с самого первого дня и не думает исчезнуть. Отвечая на приглашения, читая очередное письмо от смелой женщины, признающейся ему в любви, он думает лишь о нём. Это почти унизительно для такого мужчины, как он, — быть настолько увлечённым кем-то. Даже если это не любовь и не нежные чувства, а неприязнь и ярость. Он не из тех, кто задерживает в мыслях чей-то образ дольше, чем положено. Обдумывать, ломать голову, жить от сомнения к ещё большему сомнению. Чимин изводит его одним противоречивым существованием. Собственный интерес погубил его. Он почувствовал это изначально и осознанно не прекратил, не пресёк на корню, а теперь мучается. Он… болен, раз готов простить ему смерть всех тех людей, что были к нему добры. Лишь ненависть и неосознанная жажда мести были с ним всё это время. А теперь, когда злейший враг был на расстоянии вытянутой руки, он… медлил. Разглядывал его, обедал вместе, проводил вечера за беседами. Что это, если не безумие? Мужчина смотрит, как по дороге бежит ребёнок, а за ним чистый, ухоженный щенок с красным ошейником, громко тявкающий и вертящий вздёрнутым хвостом. — Габриэль, сейчас начнётся дождь! Заходи в дом! — кричит со входа в особняк мадам средних лет, а после, заметив его в окне, мило улыбается и машет ладошкой, заправив светлый локон за ухо. Он приподнимает уголки губ и кивает ей. Как вдруг в дверь постучались. — Господин, пришёл лорд Уинтерс. Я отвела его в гостиную, — глухой голос Элеонор заговорил с ним по ту сторону. Юнги отходит от окна и прикрывает его. — Скажи, пусть поднимается ко мне. Боги, и когда он стал прятаться в собственном же доме от кого-то, будто мальчишка? Заперся в кабинете затворником и избегает всеми силами Чимина, словно не он владелец этого особняка. Снова стук в дверь, и после разрешения войти в проёме показывается знакомая бравая фигура лейтенанта. Застёгнутый по самую шею камзол чуть влажный из-за мелкого накрапывающего дождя, а полные скорби припухшие глаза опущены в пол. Платок неаккуратно связан на шее, сапоги не чищены, кажется, с того самого дня, как они прибыли в Порт-Ройал, с белёсыми разводами от высохшей соли. Широкий, действительно внушительный разлёт плеч держится из последних сил, но с каждым шагом печально опадает. Юнги вздыхает и отходит ко шкафу с дорогим алкоголем, доставая бутылку рома и несколько стаканов, осознавая, что Намджун едва может справиться с горем от утраты возлюбленного. Впервые видит лейтенанта таким. Тот садится в кресло у невысокого стола, и капитан молча присаживается рядом, поставив на столешницу алкоголь и хрустальный рокс перед другом. Откупоривает крышку и разливает янтарь на два пальца, понимая, что не прочь выпить тоже. Особенно после всего, что начало твориться у него на сердце и в голове из-за одной чёртовой русалки. Оба делают смелый первый глоток, и он подливает снова. — Я всегда считал, что наши отношения недостаточно серьёзны, — хрипло начинает Намджун, и лицо его искажается от этой грязной правды, в которой он мужеложец, не способный дать роду Уинтерс наследника. Глубокий стыд сковывал его всякий раз, как он об этом думал, и из-за этого он избегал своего мужчину, делал ему больно. — Ведь это всё… неправильно, но всякий раз, как я смотрел на него, моё сердце дрожало от любви. Знаешь это чувство? — вскидывает полные боли глаза. — Когда дух захватывает, как от впервые увиденной бескрайней океанской глади. Как в первый раз, когда выходишь в море. Неважно, как он выглядел и был одет, злился или ярко улыбался — я чувствовал это каждый раз. Он был красивым даже в камбузе, в этой растянутой рубахе и отстриженными волосами. Красивый и мой. Всё это время мой. Но из-за своего стыда, из-за страха быть пойманным, уличённым в этой «неправильной» любви, я делал ему больно каждый божий день. Я стыдился нас. Не понимал, как много он для меня сделал, оставив семью и ринувшись следом за мной, в море. Злился, словно дурак. Когда он буквально отдал мне всего себя, всё своё сердце и душу без остатка, — эти печальные больные глаза начинают горько слезиться, а голос подрагивать. — Я не верил в нас, когда Джин всё это время делал всё для того, чтобы у нас всё получилось. Я даже думал о том, как вернусь и соглашусь на то, чтобы жениться на той женщине, что мне выбрали родители, чтобы дать им наследника и исполнить свой долг, быть в глазах всех примерным лордом Уинтерс, лейтенантом королевского флота. Намджун смотрит почти безумно, сломленный от тоски, сожалений и агонии, разрывающей ему сердце. Большие ладони дрожат, а всегда ухоженное лицо достойного джентльмена заросло щетиной. — Я ничтожество, — сломленно шепчет, впервые осознав собственное положение. — Я всю свою жизнь был трусом. Несмотря на все награды и благодарности, количество поверженных врагов. Я недостоин был и взгляда Джина, мизинца. Если бы не я, он был бы жив. Счастлив. Юнги внимательно слушает его, откинувшись на спинку кресла, и вздыхает. Любить мужчину — страшный грех в их обществе, поэтому страх лейтенанта понятен. Но слабость духа — порок ещё более страшный. Сокджин из них двоих был намного отважнее. Всё-таки любовь способна превратить в безумца даже самого стойкого мужчину на всём белом свете. Намджун подливает в стакан себе самостоятельно и залпом выпивает, громко отставляя стакан в сторону и прикрывая лицо ладонями. Они сидят в тишине, но её прерывает сам лейтенант. — Считаешь меня слабаком, да? — хрипит. — Считаю, — честно признаётся Харроу. — Но время вспять не вернёшь, увы. Такова правда, и ты смотришь ей прямо в глаза, Намджун. Упокой душу этого отважного мужчины на родине, он заслуживает этого. Не каждая дама, страстно желающая тебя, решилась бы на подобное. Я не буду тебя успокаивать, потому что ты осознанно совершил эти ошибки. Очень жаль, что лишь его смерть открыла тебе глаза. Джин был хорошим человеком. Намджун горько усмехается. — Ты как всегда прав. Капитан хмыкает, разгоняя ром по стенкам рокса. — Крепись, лейтенант. Это всё, что тебе остаётся. Как бы жестоко это ни звучало. Намджун прикрывает глаза, тяжело вздохнув. Скулу очерчивает холодная слеза. — Так точно, капитан.

***

После ухода Уинтерса он остаётся сидеть всё там же, обновляя третий стакан. Опьянеть ему крайне трудно, поэтому капитан лишь наслаждается тишиной в голове и теплом от камина, наконец-то расслабившись за всё это время. Алкоголь он не особо жалует, но иногда это единственное, что спасает от собственных мыслей. Но затянувшееся одиночество, спустя дни пряток, нарушает аккуратно открывшаяся дверь, и Юнги уже знает, кто это. — Обычно в комнату к другому человеку принято стучаться, — хрипло хмыкает, рассматривая всё же самое привлекательное создание, которое он только встречал за всю свою жизнь. Сумма за все его платья и остальные приблуды вышла довольно скромной, поэтому он даже не обратил внимания, оплачивая Чимину гардероб. Всё же он больше месяца проходил почти полуголый, в одной лишь его рубашке и халатах, не подходящих по размеру. — Я соскучился по тебе, капитан, — прелестно склоняет голову к плечу, прикрыв за собой дверь. — По твоему вниманию. Юнги низко мычит, перекатывая по толстым стенкам рокса ром. — Как тебе моё платье? Мадам Треме сказала, что у меня хороший вкус. Чёрные глаза скользят по изумительной тонкой фигуре. Чёрный атлас, бордовое кружево, широкие рукава из тонкой полупрозрачной расшитой материи, тянущиеся вниз. Мрачно и почти пошло, но ему к лицу. Очень красиво. Харроу набирает воздух в лёгкие и шумно выдыхает, понимая, что снова сдаётся перед ним. Снова ослабевает, встретившись лицом к лицу. Мужское в нём давно покорено этими изумрудными сияющими изнутри глазами, томным вязким голосом и этим исключительным нравом. — Merveilleusement, — он не настолько мелочен, чтобы врать. Чимин улыбается, прикусив губу, и неторопливо подходит ближе. Присаживается на подлокотник его кресла и аккуратно касается распущенных волос. — Мне казалось, ты меня ненавидишь, — зарывается в них пятернёй на затылке, массируя голову и заставляя прикрыть глаза, словно приласканного кота. По спине пробежались мурашки. Когда в последний раз хоть кто-то касался его подобным образом? — Так и есть, — мычит, заламывая брови. — Для переполненного ненавистью человека, ты наслаждаешься моим обществом слишком откровенно, — нежные ладони стекают на широкие напряжённые плечи, удивительно сильно стискивая задубевшие мышцы. Чимин становится сзади, за его креслом. Крепкие пальцы неторопливо проминают шею и предплечья, поднимаются обратно и разминают скопления солей. Юнги поджимает губы и склоняет голову к плечу, сдерживая протяжное, рвущееся наружу мычание. Меж густых бровей залегает глубокая складка. — Неприступный мужчина, — холодные пряди чёрных волос спадают ему на плечи, когда русалка склоняется к его уху, опаляя тёплым дыханием, и стискивает изгиб его шеи с такой силой, что он громко шипит от боли в забитых мышцах. — Сэр Харроу любит изводить нежных созданий своим безразличием, верно? — Не неси ерунды, — рычит, отставив стакан на стол. — Между нами ничего не может быть. И в разрез с этим хрипло мычит и прикрывает глаза, когда с нежным тихим смехом и урчанием Чимин целует ему шею. Когда чувствует изящные ладони у себя на груди, медленно спускающиеся всё ниже. Несдержанный вздох срывается с губ. Юнги скользит меж них языком и поджимает в какой-то невообразимой борьбе с собой. Хмурится, хочет оттолкнуть, но тут же почти блаженно трепещет ресницами, когда чужая рука поднимается к его шее и сжимает, а Чимин целует за ухом и прикусывает мочку. Капитан мычит в муках, пытаясь избавиться от этого, перестать поддаваться и быть таким слабым перед ним, таким постыдно нуждающимся, но Чимин лишь прикусывает его шею с мягким игривым смешком, задирая полы тонкой рубахи и оголяя его торс. — Какой красивый, — горячий шёпот обжигает ему щёку. За ним следует мягкий поцелуй. Прохладные пальцы обводят его соски, и Юнги шумно вздыхает и прикусывает губу, впервые почувствовав подобную ласку. Тепло от камина и эти прикосновения сбивают его с толку, как и алкоголь в крови, как и слова Чимина. Он… не хочет быть красивым для него… не желает слышать подобное… Так почему же тогда внутри всё предательски затрепетало. — Мне нравится смотреть отсюда, как эта тонкая ткань не скрывает твоего желания, и как оно содрогается из-за каждой моей ласки. Между этих соблазнительных сильных бёдер, — порыкивает. Юнги не может поверить, что настолько незатейливые прикосновения смогли так сильно на него повлиять. Он смотрит из-под ресниц вниз и обречённо закрывает глаза обратно, не желая признавать собственное поражение. — Ты шлюха Сатаны, — хрипит Харроу, когда русалка издевательски мычит, седлая его бёдра и прикипая мягкой грудью к его телу. Плавно крутит бёдрами, заставляя сцепить челюсти, и дразнит, целует под подбородком и ведёт острыми зубами по дёрнувшемуся кадыку, прикусывая его с тихим нечеловеческим урчанием. Ладони капитана подрагивают, вцепившись в подлокотники. — Подстилка дьявола, — яростно цедит сквозь зубы. Чимин тихо хихикает, как хихикают все русалки, сидя под непроглядным туманом и плеща хвостами по воде, и закидывает длинные изящные руки ему на плечи, поглаживая затылок. Насмешливо, будто его человеческое слово ничего не значит. Его страдания и муки. — Могу быть только твоей, капитан, — шепчет прямо в губы, накрывая нежными ладонями его выбритые щёки. — И ты сам этого хочешь, — давит, смотря зелёными глазами в затуманенные чёрные напротив. Юнги поджимает губы и смотрит с отвращением. Пытаясь сделать вид, что это отвращение. Его горячий от алкоголя рот тяжело дышит, и Чимин слизывает кончиком языка вкус рома с них, удовлетворённо застонав под его расширившимися зрачками. — Ты чувствуешь это. Чувствуешь, что что-то не так. Думаешь, русалку так просто поймать в какие-то рыболовные сети? — холодные пальцы стискивают острую челюсть. Он вжимает его в мягкую спинку стула, не сводя немигающих глаз. — Думаешь, что ты настолько всемогущ или я настолько глуп, чтобы запутаться в них? Харроу смотрит на него, скользнув языком меж пересохших губ, и недобро сощуривается, стиснув подлокотники до побеления костяшек. — О чём ты, — голос проседает. Юнги думал об этом. Уже здесь, в особняке, как они сошли с судна и здравый рассудок понемногу стал возвращаться после всех пережитых событий. На палубе он считал, что это счастливая случайность, невиданная удача, но лишь на суше осознал, что всё не может быть так просто. Это были… не те мысли, что не давали ему покоя, ведь всё это время он больше варился в котле собственных чувств, не дающих ему жить, когда Чимин рядом. Всё это время он изводил себя Чимином — тем, что сейчас перед с ним, а не тем, что был в тот день, с невероятно длинным хвостом, прикованный к стене. Страсть захватила его, и он последовал за ней, словно мальчишка, и вот к чему это его привело. Всё это время ему не давало покоя чувство, что Чимин… Чёрт, нет. Что его присутствие, его ощущение рядом, черты его лица и даже прикосновение ладоней — это что-то… знакомое. Он смотрел на него, разговаривал с ним, и это захватывало, чёрт возьми. С самой первой встречи, когда он ненавидел его больше, чем кого-либо на этом свете, этот интерес, вспыхнувший в нём, это… эта эмоция. Вспышка с первого взгляда, когда смотришь на человека и чувствуешь этот неожиданно пронзивший грудь импульс. Когда от ненависти до любви несколько крошечных шагов. И Юнги осознаёт, что он глубоко болен, психически неисправен, раз очаровался этим существом. Раз его чресла воспламеняются из-за нечеловеческих холодных ладоней на его теле, раз он готов простить убийце его товарищей всё что угодно. Всё на свете. Лишь потому, что его человеческое существо выбрало его, сошло с ума из-за него, сломалось. Чимин зачёсывает ему чёрные локоны за уши и улыбается почти ласково, когда хватает за предплечья и крепко сжимает. Застывает у него перед лицом, а он как по чьей-то указке сжимает его тонкие плечи. — Маленький юнга Юнги, — хищно шипит, сощуриваясь. А у капитана перед глазами резко вспыхивает тот самый момент, как он, затянутый под воду, стискивает чьи-то плечи и не может рассмотреть лицо. Воздух застревает в груди, когда Харроу понимает, что теперь может. Это был Чимин. — Ты правда всё это время верил, что очередная счастливая случайность вырвала тебя из моих рук? — неописуемо красивое лицо пугает, и это именно та нечеловеческая привлекательность, способная повергнуть в шок. Которую русалка показывает ему, прекратив имитировать человеческие повадки, подражать чему-то, что способен объять его людской разум. — Ты жив лишь потому, что я тебя спас, Юнги, — во рту показываются острые клыки, когда он произносит это прямо ему в лицо. Глаза капитана расширяются. — Я притащил тебя к берегу и помог сделать первый вдох, после чего тебя нашли те люди. И я позволил тебе себя поймать. Чимин наслаждается чужим потерянным лицом. Его милый капитан. Эта растерянность и уязвимость, бегающий чёрный взгляд настолько очаровательны, что он не может сдержаться и поднимает бледное лицо за щёки, впиваясь в горькие от алкоголя губы. И мужчина отдаётся ему почти сразу, потянувшись навстречу и почти отчаянно схватившись за его талию. Вжимает в себя и перехватывает инициативу, укладывая широкую горячую ладонь ему на затылок, поддавшись страсти. Наконец-то его Юнги всё узнал. Хранить этот секрет было настолько трудно, что он почти срывался каждый раз, как они были вместе. Хотелось заполучить этого мужчину как можно скорее, разодрать его всего и искусать, высосать душу. — Но зачем позволил? — хрипло шепчет, оторвавшись и тяжело дыша, прожигая затуманенными зеницами. — Соскучился, — томно шепчет в ответ, сжимая чёрные локоны и вырывая из широкой груди капитана низкий рык.

***

— Изводил меня всё это время, — шипит сквозь зубы Харроу, — водил за нос, словно мальчишку. Думаешь, можешь шутить со мной? — Юнги! — надрывно вопит русалка, хватаясь дрожащими руками о изголовье кровати и плотно жмурясь из-за очередного стирающего всё разумное в его новом теле чувства, которое он никогда не испытывал в своей прошлой форме. Оно накатывает, словно огромная волна цунами, снося к чертям все мысли и хоть что-то святое в нём, отличающее его от животного. — Боги, капитан Харроу! Этот неистовый мужчина набросился на него, как зверь, и Чимин правда верил, что сможет его обуздать, сможет справиться с этим, но секс на суше и это человеческое естество, дрожащее от любого прикосновения, намного отличается от того, что было с ним раньше. Он изгибается в сильных руках, почти погибает от удовольствия, срываясь на такие крики, от которых дрожат стены, а Юнги ломает его, схватив за волосы и вбиваясь с такой силой, что у него немеют бёдра. Он знал, что его капитан — сильный мужчина, что военные намного выносливее обычного человеческого самца, ведь обучаются и тренируются для этого, но это намного, намного больше, чем он мог себе представить. Его Юнги из тех мужчин, которым не нужно проявлять силу, чтобы все вокруг знали, что он ею наделён, ведь это видно и так — по военной выправке, крепкому телу в мундире и чёткому голосу, суровому взгляду. Достоинству, что он излучает. Но лишь оказавшись в плену его стальных рук, сжавших в тиски, он осознал, с кем имеет дело. Всё-таки капитан королевского флота — не очередное пустое человеческое звание. И этот мужчина, скрывавший всё это время своё греховное тело, это великолепие и эталон мужской красоты, сводит его с ума. — Никаких богов, Чимин, — гневно рычит ему в спину, кусая плечо и оставляя глубокий отпечаток зубов, — лишь я. Большая кровать в капитанских покоях долбится о стену, поскрипывает, пока он лишается рассудка, сжимая слабеющими пальцами кованные прутья изголовья. Тяжёлый толстый член разрывает его изнутри, возносит на совершенно иной уровень удовольствия, с которым он никогда знаком не был. Чимин чувствует себя безумцем, когда громко стонет и прикусывает подушку, стоит капитану накрыть его ладони, взявшись рядом, и невообразимо глубоким и сильным толчком ворваться внутрь. С глухим звуком ударившихся бёдер и яиц, заставив слёзы брызнуть из зелёных глаз. Вытащить и вбиться снова, сотрясая его хрупкое тело, отчаянно скулящее под ним. — Ты с-сам Сатана, — задыхается из-за очередного толчка и глубоко закатывает глаза, трепеща ресницами, словно сломанная кукла. — Лестно слышать, — охрипший от возбуждения голос звучит звериным клокотом сзади. Горячие широкие ладони оглаживают его спину, сминают аккуратную грудь, а сам мужчина наклоняется, целуя его спину. — Учитывая, кем являешься ты, вдвойне приятно. Чимин тихо смеётся, но тут же скулит, когда капитан своим горячим стволом пробивает его нежное отверстие, крепко сжимая его ладони поверх прутьев. Он чувствует себя немного странно: эта поза с выпяченными бёдрами, ощущение влажной постели, целующий его шею Юнги. Так много ощущений, что он чувствует себя подчинённым во всех смыслах этого слова. Морально и физически этот человек сейчас властвует над ним, а он так открыт перед ним и доверчив, что может надеяться лишь на его крепкую хватку, когда трепещущиеся бёдра сами по себе разъезжаются в стороны и он больше не может стоять. Это ужасно странное чувство, когда все бразды правления отданы другому, а ты лишь можешь довериться ему. — Это очень приятно, — бормочет заплетающимся языком, когда его окончательно размазывает по подушкам, а за спиной звучит громкая усмешка взмокшего Харроу. Мужчина наклоняется и целует его в щёку с тихим кошачьим урчанием, и дотягивается до губ, сладко сплетаясь языками. Чимин хнычет из-за неудобной позы, поэтому Юнги, оторвавшись, позволяет ему лечь на подушку и разминает шею. — Мне нравится, когда ты внутри. — Теперь я буду здесь постоянно, — самодовольно улыбается, опустив взгляд на сцепление их тел и жадно впившись взглядом в растянутое под его размер естество. Вагина с тихим чавканьем пропускает его вглубь, засасывая неожиданным жаром, и он, толкнувшись языком за щеку, не может справиться с собственными чувствами. — Какой ты красивый. Харроу проминает сильными пальцами тонкую поясницу, скользит по рёбрам, натянувшим белоснежную кожу, и сминает аккуратную грудь. Безупречный и гибкий, безбожно привлекательный. Длинноногий и скульптурно очерченный, высеченный под его ладони, проминающийся идеально под форму его рук. Юнги алчно сминает его, стиснув челюсти, и вбивает в подушки, наслаждаясь сорванными криками и стонами. Убирает чёрные волосы за плечо, открывая спину, и целует тонкую цепь позвонков, не сбавляя темпа, словно оголодавший коршун, разрывающий свою добычу. — Но я всё ещё очень зол на тебя, — рычит, толкнувшись особо грубо, из-за чего русалка надсадно вскрикивает, потянувшись рукой назад, к его бёдрам, чтобы остановить. Взмокший и растрёпанный перед ним, отчаянный и доверчивый. Харроу собирает языком влагу с подставленного плеча и накрывает его своим пышущим жаром телом, крепко обхватывая поперек живота и груди, стискивая длинными пальцами шею. Берёт в захват, словно механизм, зарываясь носом в щёку и обжигая дыханием. — Кто позволил тебе играть со мной, cara mia. Если бы ты только сказал сразу, мне бы не пришлось сходить с ума, лезть на стену от греха, в который я думал, что добровольно вступаю, поддавшись очарованию убийце моих товарищей. — Какой ты сентиментальный, капитан, — в нежном голосе слышится слабая издёвка. Чимин вплетает в его взмокшие волосы пальцы, отчего он урчит от удовольствия, зажмурившись и замедлившись. — Лишь преданный долгу, — бормочет, стиснутый жаром драгоценного тела и обласканный, словно кот. Дышит их общим запахом, нежностью душистого мыла и лавандой от чужих длинных сумрачных волос. Пребывает в каком-то невиданном блаженстве, чувствуя каждое движение и неторопливо подаваясь вперёд, и так же неторопливо назад, смазано поцеловав его щёку. — Ты само очарование, Юнги, — прикрывает глаза, наслаждаясь чувственным сношением, которое неожиданно дарит ему мужчина, успокоив своих демонов. Невыносимый жар и зуд собираются внизу живота, и капитан дразнит его каждым движением, распаляет всё больше, и из пухлых губ вырывается обессиленный стон, потому что его неискушённая человеческая вагина отдаёт небольшой болью после стольких пережитых удовольствий. — Не очаровательней тебя, — нежный заигрывающий голос заставляет русалку улыбнуться. Чимин издаёт мягкий смешок и сладко вздыхает. Ножки кровати скребут о пол, потому что силы его человеческого самца хватает для того, чтобы та жалобно скрипела от их страсти, а мягчайший матрас подскакивает, помогая Юнги входить в него. Мужчина расцеловывает его тело, вжав в постель всем своим весом. Чимин впервые чувствует столько тепла. Оно обжигает ему кожу, исходя от капитана, обволакивает. Камин тихо потрескивает за их спинами, а он надеется, что они не потревожат Элеонор, эту святую женщину, потому что ночь будет длинной.

***

— Мой капитан, — ползёт к чужим крепким ногам, раздвинутым специально для него, и послушно присаживается на колени перед своим мужчиной, раскинувшимся в кресле. В одном распахнутом халате на голое тело он был богоподобен. Стальная грудь медленно вздымается, чёрные глаза обгладывают его, пригвождают к полу. Тот самый тяжёлый, полный страсти взгляд, который он хочет запомнить надолго. Чимин раболепно прикипает губами к напряжённым бёдрам и целует округлые колени, поглаживая икры. — Я чувствую ревность лишь от одной мысли о том, что кто-то видел тебя обнажённым и касался, как я, — гневно порыкивает, сминая его бёдра. Харроу усмехается, накрывая макушку широкой грубой ладонью, и поглаживает, встретившись взглядами с ядом, отравившим его тело, на дне вскинутых глаз. — Мой Юнги, — изнемогает и задыхается, обтираясь щеками о эти великолепные ноги, и несдержанно облизывается, смотря на толстый член, покренившийся в сторону от тяжести и продолжающий крепнуть у него на глазах. Чимин улыбается, прикусив уголок рта. — Тебе нравится, когда я так откровенно тебя обожаю? Тёплый хриплый смех сотрясает широкую грудь. Юнги выглядит бессовестно сексуально, оголив клыки и смотря на него свысока, словно повелитель. На светлых мускулистых руках проглядываются синие переплетения вен, как и внизу живота, у покрытого короткими волосами лобка. — Мне нравишься ты, — самоуверенно улыбается, раскинувшись в кресле, и нежно оглаживает его бровь, щёки и нос большим пальцем. — И то, какой ты вульгарный, тоже, — надавливает на нижнюю губу, открывая пухлый рот с забурлившей жаждой на дне широких зрачков, — бесстыжий. Безболезненный грязный шлепок по щеке заставляет русалку возбуждённо заурчать перед обхватившим член капитаном и затрепетать ресницами, красиво для него прогнувшись в спине и выпятив нежную грудь. Тот наклоняется и трогает её, сминает, водя кулаком по стволу, и Чимин внимательно за этим наблюдает, прикусив губу. Трогает светлые соски, царапнув ногтем до тихого шипения, и натирает круговыми движениями. Чимин изгибается и заламывает брови. — Юнги, — ахает. — Да, прелесть, — собирает его волосы в хвост и подтягивает к своей головке, пошлёпывая ею по губам. Чимин слизывает солёный вкус почти алчно, хищно и сразу же открывает рот шире, вытягивая длинный язык и показывая острые нечеловеческие клыки. Харроу выругивается под нос и ускоряет движение ладонью, рассматривая их. Оттягивает пальцем щёку и прикусывает нижнюю губу, почувствовав тяжесть в лобке от одного только дикого вида. Русалка подчинённо смотрит снизу вверх и тяжело жарко дышит, буквально приглашая в мокрое тепло собственного рта. — Чёрт возьми, — не может сдержать эмоций капитан, медленно погрузившись внутрь и ткнувшись головкой в глотку. Облизывает пересохшие губы и так же неторопливо достаёт. — Ты в порядке, Чимин? — тяжело дышит и наклоняется, смазано поцеловав светлый лоб и зачесав чёрные локоны за ушки. — Ещё, — стонет. — Мне нравится, когда ты у меня во рту и я борюсь с желанием сожрать тебя. Юнги морщится и стискивает дёрнувшийся член крепче, пережимая основание. Это почти пугает, но почему тогда он так возбужден, чёрт возьми. Лобок налился свинцом, и это то состояние, в котором он не может здраво мыслить, особенно когда перед ним раскрытый Чимин. Плевать, какой из своих сторон — он не знает, какая из дырок его тела лучше. Словно мальчишка, капитан держит его голову и толкается членом глубже, чем в первый раз. Шипит, проталкиваясь в горло одной головкой, и тут же с характерным клокотом выходит. Вздувшаяся на лбу вена отчаянно пульсирует. Он входит снова, чувствуя, как узкая глотка сжимает член, продавливая головку, и хрипло стонет, несдержанно проходя глубже и смотря прямо на без проблем глотающего Чимина. Спокойный и услужливый, чертовски сексуальный с его членом во рту и подрагивающими ресницами. Вот это действительно достойно картины, чёрт возьми. Так хорошо, что он сейчас рехнётся. — Хочу трахнуть твой рот, — рычит, аккуратно покидая полость, и не может сдержать всех чувств, захвативших грудь, наклоняясь и расцеловывая нежные бледные щёки. Чимин тихо хихикает и тянет его за шею ближе, сладко целуя. Почёсывает затылок, и он низко мычит, водя кулаком по члену. — Не могу сделать это без твоего согласия, — изнемогает, тяжело дыша и заламывая брови. — Прошу. Зелёные глаза горят от восхищения. — Отчаяние так сильно тебе к лицу, моя любовь, — раздвигает мощные бёдра шире и осыпает внутреннюю сторону дразнящими поцелуями. И видит, как капитан поддаётся своей похоти и не может сдержать стонов, запрокидывая голову назад и толкаясь в чавкающий кулак. Возбуждённый и обезумевший. Такой очаровательный, когда беззастенчиво удовлетворяет себя у него на глазах. Чимин опускает ладонь меж собственных ног и массирует чувствительный бугорок своего естества, покалывающий от боли, но всё ещё разносящий удовольствие по всему его телу. — Можно. Пухлый рот приглашающе раскрывается. Этого достаточно, чтобы капитан слетел с катушек. Одним слитным движением толстый ствол проникает внутрь по самый корень, и мужчина громко шипит, закатывая глаза, удерживая его на месте. Кончик носа касается лобка, а Чимин, примерно понимая, как это работает, нарочно сглатывает, стискивая плотными влажными стенками горла всю толщину его мужества. Харроу снова стонет, но в этот раз громче, невероятно красиво, из-за чего русалка чувствует плотный жар внизу живота и натирает клитор сильнее. Задушенное мычание пускает по члену вибрацию. Сильный кулак сжимает его волосы, и Юнги наконец-то принимается использовать его по назначению. С громким неприличным клокотом его глотка расходится под неторопливо вбивающимся внутрь членом, пока мужчина рычит, не сводя с него глаз. — Блядски сексуальный, — цедит, ударяясь яйцами о подбородок. — Вкусно, прелесть? Чимин мычит и кивает, глотая собственную слюну, смешанную с эякулятом. Сжимает губами толщину и послушно сосёт, помогая возлюбленному, делая ему хорошо. Он знаком с подобной лаской и неоднократно делал это со своими братьями, как и те с ним, поэтому совсем не возражает, если капитан будет использовать его рот, чтобы доставить себе удовольствие. Это искажённое удовольствием суровое лицо не сравнимо ни с чем, как и искусанный приоткрытый рот. — Какой ты у меня хороший, — толкает язык за щёку и проделывает то же самое, только с собственным членом, толкаясь в его щёку и поглаживая проглядывающуюся через кожу головку большим пальцем. Чимин глухо посмеивается, смотря из-под ресниц. — Умру за этот вид. Король и мечтать о подобном не посмеет, — собственнически порыкивает и гладит по голове, старается не делать больно. — До утра не выпущу тебя из кровати, будешь весь помеченный мной ходить, чтобы никто не вздумал даже взглянуть в твою сторону. Чёрт. Шикает, когда он самостоятельно насаживается на всю длину, проглатывая по самое основание, и принимается двигать головой. Капитан тут же убирает руки и откидывается на спинку, морща нос и тихо постанывая. Прохладные пальчики помогают, плавно двигаются по члену и сминают яйца, вызывая у Харроу прелестную дрожь в ногах и судороги в икрах. Чимин глухо негромко посмеивается, смотря ему в глаза, снимает себя с члена под хриплое оханье и грязно сплёвывает на головку. Ведёт длинным языком от корня до самого верха и пластично лижет по маленькому отверстию, вырывая последние крохи человечного в нём. Юнги сжимает челюсти и прикрывает глаза, стискивая подлокотники. — Тебе так нравится, капитан? — чавкает его смазкой, перекатывая во рту. — Когда я грязный, да? Развратный мужчина. Развратный лорд Харроу. Я буду сосать твой член до самого утра, хочешь? Заставлять кончать тебя снова и снова, пока ты не попросишь остановиться. Сможешь с этим справиться? — шепчет, обхватывая пухлыми губами бордовую головку. Это будет чертовски длинная ночь.

***

Рано утром в поместье Харроу настойчиво постучали. — Господин, прошу прощения, но к Вам… гостья. Юнги хмурится, выходя в гостиную, и вскидывает бровь, увидев сидящую на диване неизвестную леди. Не то чтобы он знал их слишком много, но с этой явно знаком не был. Совсем юная по виду, не больше двадцати. Она вскидывает голову и устремляет на него ясный взгляд больших небесных глаз, выглядя при этом взволнованной и смущённой. Харроу присаживается напротив, не смея быть грубым с этим ребёнком. Под одеялом всё ещё сладко сопит его дьявольская жемчужина, уничтоженная этой ночью его неудержимой яростью и страстью, и он бы очень хотел быть сейчас с ним. Смотреть, как очаровательно он пробуждается, растрёпанный и искусанный. Медленно шевелится рядом, вытягивает длинные ноги и стонет от боли в спине и бёдрах, между ног. Он бы отнёс его в ванную и собственноручно вымыл, а после размял всё тело, зацеловывая следы своей несдержанности. Прелестные округлые ягодицы, тонкую талию, спину и красивые шикарные плечи. Икры и аккуратные ступни. От одних только мыслей он совсем не по-джентльменски хочет поскорее закончить ещё не начавшийся разговор. — З-здравствуйте, лорд Харроу! — девушка запинается, нервно сжимая пальцы, и смотрит из-под блондинистой чёлки. — Меня зовут Элизабетт Вернер, и я здесь для того, чтобы предложить Вам стать моим мужем! — выпаливает и густо краснеет, сжимаясь под его взглядом. — Я слышала, что Вы одиноки, а матушка настаивает на том, чтобы я скорее вышла замуж, и п-поэтому я здесь… Я многие годы была влюблена в Вас, поэтому и отправилась к Вам. А Юнги не может понять, когда перестал считать подобную застенчивость прелестной. И не только её. Ещё такая юная и наивная. — Здравствуйте, Элизабетт, — спокойно приветствует смущённую почти до слёз мисс. — Очень смело с Вашей стороны самой прийти к мужчине в дом, чтобы предложить себя. Я ценю Вашу отвагу, но вынужден отказать. Элизабетт удивлённо вскидывает брови, захлопав ресницами. — Но Вы ведь… Я-я ведь молода и красива, — произносит так, словно это что-то очевидно дающее ей привилегии в его глазах. За время, проведённое с Чимином, он, кажется, слегка отвык от странностей некоторых юных особ. — И моя семья глубокоуважаема при королевском дворе. Юнги приподнимает уголки губ, видя в ней лишь взбунтовавшегося ребёнка. И почему только все решили, что мечта каждого мужчины — юная, невинная дева. Хотя он догадывается, почему: они ещё не встречали леди Харроу. — Что ж, это увеличивает Ваши шансы найти себе хорошего мужа. Девушка поджимает губы и опускает голову. — И почему же Вы мне отказываете? — сжимает полы платья. И вскидывает хмурые влажные глаза. Как вдруг дверь распахивается, мгновенно привлекая к себе внимание, и леди Вернер выглядит разбитой, изумлённо застыв. — Что это был за дьявольский стук, — сонно врывается в зал Чимин, прикрывая длинными пальцами глаза от света. Чёрные волосы ниспадают к самым ягодицам, прикрывая их чуть лучше, чем короткий пеньюар, который принесла ему Элеонор, чтобы хоть что-то накинуть сверху. Босые ноги замерзают из-за холодного паркета, но он находит своего человека по запаху, вылезая на крепкие бёдра. — Вот поэтому, — ласково безнадёжно вздыхает капитан, стягивая с плеч халат и укрывая свернувшегося у него на бёдрах возлюбленного. Юная Элизабетт сбегает так же неожиданно, как и решила появиться на пороге их дома. — Чего хотел этот нежный ребёнок? — Чимин провожает её затяжным взглядом в спину, ёрзая на нём, словно кошка. — Чтобы я стал её мужем, — не скрывает Юнги, поглаживая его по голове. — Какая прелесть, — нежно тянет русалка, сладко прикрывая глаза и устраиваясь у него на плече. — Хочу спать, но при этом так голоден, что сожрал бы тебя, mon chéri. И спина ужасно болит. И между ног. За что ты так со мной, капитан, — трётся щекой о его плечо и очаровательно хныкает, выпрашивая внимания. — Пожалей меня. Харроу усмехается, прижимая свою нежную жемчужину к груди, и целует бледный лоб. — Мой бедный, — оглаживает горячей ладонью мраморное лицо и видит, как Чимин ластится, подставляясь под его тепло. — Почему ты всегда такой тёплый, — вздыхает и умиротворённо прикрывает глаза с небольшой улыбкой на пухлых губах. — Я запомнил тебя и тепло твоего тела ещё в тот день. Это точно ты, капитан. Юнги улыбается в ответ и прижимается щекой к чужой макушке. Грудь с тихим вздохом оседает, и он так же прикрывает глаза, прижимая к себе свою драгоценность. Королю всё же придется наслаждаться Чимином лишь издалека.

***

Великолепные ворота Сент-Джеймского дворца распахивались медленно, впуская внутрь приглашённых гостей. Внутри мягко плескалось тепло свечей, а тихий гул голосов, приглушённый бархатными портьерами, был слышен из приоткрытых окон. Сотни восковых огней горели в тяжёлых позолоченных канделябрах, их свет плавал по сводчатому потолку, дрожал на позолоте карнизов, отражался в полированном паркете, будто пол был залит жидким янтарём. Погода в Лондоне подвела — начал накрапывать мелкий дождь. Но даже это не смогло испортить гордый вид его капитана, одетого в парадный расшитый камзол с золотыми эполетами на плечах. Они не попали под ливень, но одежда всё равно слегка промокла, когда они выходили из кареты и поспешили к распахнутым воротам дворца, где их на входе встретил дворецкий и несколько слуг, учтиво поприветствовав и предложив гостевую комнату. — Думаю, нам всё же стоит сходить в одну из комнат, чтобы обсохнуть, — держит мужчину под руку Чимин, смотря лишь на него и игнорируя множество взглядов, устремлённых в их сторону. — Как твоё колено? В этом мире есть лишь один человек, который его интересует. Юнги нежно приобнимает его за талию и смотрит прямо в глаза, потому что, когда он на каблуках, они с мужчиной одного роста. Его взгляд тяжёлый и полный очевидных чувств, которые капитан продемонстрировал ему ещё в карете, нагло устроившись под полами его платья и всё-таки впившись ему между ног, лишив мыслей в голове, как и обещал. А когда-то этот рот имел наглость быть с ним грубым. И этот… воистину длинный язык… Чимин сжимает сильное предплечье, вновь ощутив жар по бёдрам, когда смотрит на него в ответ, шумно вздохнув. — Мне нравится, когда ты мокрый, — выходит хрипло и обезоруживающе сдержанно, как умеет только его капитан: говорить пошлости с сексуальным холодным лицом, но обгладывающими глазами. Он лишь заинтересованно мычит в ответ, приподняв уголки губ в усмешке и сощурив глаза. Юнги оказался безумно страстным мужчиной. Хотя не то чтобы это было не очевидно. — Всё в порядке, тебе не о чем переживать, — поглаживает большим пальцем стройную талию. Они неторопливо проходят в глубь наполняющегося людьми огромного светлого зала. В воздухе витал густой аромат пудры, духов с лавандой и мускусом, перемешанный с запахом расплавленного воска. Дамы в белоснежных перчатках плыли со своими мужчинами под руку, словно лебеди, их платья из тафты и парчи искрились в свете свечей. Мужья в расшитых камзолах и с кружевными жабо держались сдержанно, но в каждом взгляде, в каждом поклоне пряталась скрытая игра — гордость, зависть, желание показать себя. Чимина они не интересовали. Никто из них. — Я всегда буду о тебе переживать, mon chéri. Даже когда ты очевидно в более чем хорошем здравии, раз находишь силы обмениваться со мной этими вульгарными фразами, — порыкивает в довольное и ни о чём не жалеющее лицо Юнги и едва сдерживает себя от того, чтобы огладить чужие крепкие бёдра. Харроу негромко посмеивается и целует ему пальцы. — Сэр Харроу, — барон Эшвуд со своей женой оказывается первым, кто тревожит их этим вечером. Обычно Юнги держится особняком на подобных вечерах и уходит рано, быстро утомляясь из-за музыки, смеха и пустых разговоров со всех сторон. Но сегодня с ним его драгоценность и он пообещал, что они хорошо проведут время. — Как давно я Вас не видел. Вы всё в работе, верно, — интересуется так искренне, что, если бы, не доведи Господь, он был слеп и не видел, как старик рассматривает его Чимина, мог бы проникнуться. — Быть капитаном непросто, но Вы великий человек. Сам бог Вас вознаградил, — наконец-то переходит к сути, восхищённо кивнув на его хищную нимфу. — Представьте нас. Капитан держится непринуждённо и холодно, как и всегда, но лишь один Господь Бог знает, насколько ревнивого мужа Чимин заполучил. — Леди Чимин Харроу, моя будущая супруга. Чимин, барон Эшвуд, — незаинтересованно произносит то, что должен. — Приятно познакомиться, барон, — Чимин сдержанно одаривает его одним взглядом, держа под руку своего мужчину. — Чимин, Вы умопомрачительны, — страстно вздыхает барон, совсем не стесняясь присутствия своей женщины, ревниво махающей сбоку веером. — Не видел за все свои немалые года никого похожего на Вас. Вы к нам спустились с небес, да? — шутит, негромко посмеиваясь, смотря на капитана. — Прямо в руки к сэру Харроу, верно? — Скорее, вышел из морской пены, — подмечает его любимый человеческий самец, собственнически прижимающий его тело к своему тёплому боку. Чимин реагирует на него дико, резко дёрнув голову в сторону хриплого размеренного голоса и прикусив губу. Его личный человек. Растерзать готов из-за того, насколько сильно ему идёт этот мрачный костюм и ревность, незаметно исказившая светлое лицо. Первый и последний мужчина, воспламеняющий его чувства. Братья были красивы для него все, и они могли сношаться часами, меняясь, как заблагорассудится, благодаря особенностям строения выносливых тел. Но теперь, даже несмотря на то, что он обречён на вечную принимающую позицию в этом тонком бренном теле, он готов делать всё то же самое с этим человеческим самцом, впитывая в себя все его чувства. — Ох, вот как! Какая красивая молодая любовь, — охает, расплывшись в улыбке. Рука супруги впилась в его предплечье, словно удав, и он накрыл её своей большой, слегка вспухшей ладонью. — Ну что же, не будем вам докучать. Хорошего вечера. Капитан Харроу, леди Харроу, — кивает каждому из них по отдельности и откланивается вместе с фыркнувшей баронессой. — Взаимно, милорд. Его капитан был бы очаровательной русалкой. Морской дивой. Кудри этих чёрных волос, длинный хвост, сладкая грудь. Позволил бы он овладеть собой? Наверняка не так просто. Спесиво воротил бы нос и бил хвостом по лицу, уплывал, но никогда не прятался, лишь презрительно отшивал. Его хороший капитан. Но в итоге он бы сдался, он уверен в этом. Сдался и приплыл к нему в объятия, морская бестия. Он бы дрался с братьями за право обладать им. Ох, Юнги изводит его даже в мыслях. Что за мужчина. — Ты смотришь на меня так, словно готовишься к нападению, — остро подмечает капитан, без стеснения целуя ему окольцованные пальцы на виду у всех охающих дам и шепчущихся господ. — Моя чёрная жемчужина. Они неторопливо, прижавшись друг к другу насколько это позволено, отходят к ближайшему столу с угощениями, останавливаясь подальше от танцующих очередной подход задорных танцев мужчин и женщин. Чимин скользит пластичной длинной рукой по талии своего капитана, прижимая к себе, и наблюдает немного сверху, как тот подбирает с подноса пару бокалов с игристым шампанским и целует его оголённое плечо, передавая один в руку. — Размышлял, каким бы ты был под толщей океанских вод, с неземным длинным хвостом, подобный мне, — томно шепчет, склонившись к чужому уху. — Как бы я овладел тобой под водой, — рыкает, вжав в себя сильное тело, — приручил и забрал себе. — Ты неплохо справляешься с этим и на суше, — прокашливается Юнги, сдержанно поправив неожиданно ставший тугим ворот камзола. Чимин негромко добродушно посмеивается, не сводя с него застывших ядовитых глаз. — Нет, же, глупый. Усмехается, прикусив уголок рта, и накрывает сильное тело, убрав прядь чёрных волос за ухо, решив прямо на балу объяснить, как именно одна из русалок может взять другую, пока хмурый капитан стискивает ножку бокала, вслушиваясь в его шёпот. — Я бы никогда не позволил, — отрезает, не желая даже представлять нечто подобное. И не желая думать, как Чимин это делал с другими. — Мой непреклонный, — мурлычет, смотря на напряжённого мужчину. — Мы не будем больше заводить эту тему, — гордо вскидывает подбородок, поправляя жабо. — Мы не будем, — послушно соглашается, расплывшись в улыбке. Юнги одобрительно кивает, всё ещё сердитый. — Только ты можешь мной обладать. Он кивает снова, заметно расслабляясь. Как легко управлять мужчиной: лишь немного покорности, и он уже уверен, что победил. — Верно, — подхватывает его ладонь и целует костяшки. Укладывает её себе на щёку, и Чимин не может не приласкать его, такого простодушного и нежного, оглаживая большим пальцем густую чёрную бровь, чуткие розовые губы и скулу. Кто бы мог подумать, что за маской сурового королевского пса скрывается нечто настолько податливое. Юнги обмякает окончательно, тихо вздохнув и прикрыв глаза, словно морской котик, когда чешешь ему пузо. — Все вокруг наверняка думают, что я лишился рассудка, — негромко хрипло посмеивается капитан, прижимаясь ближе. — Отчего же? — хмыкает, вскинув тёмную бровь, пригубив шампанского. Оркестр на балконе второго этажа виртуозно исполнял мелодию, о которой Чимину ничего не известно, но она побудила всех красиво одетых мужчин и женщин сплестись в спокойном танце. Зелёные глаза с интересом впились в движения человеческих тел, следуя за ними. Юнги тоже нравятся подобные увеселения? Танцевал ли он когда-то с кем-то из этих девушек? Был ли кто-то ему интересен. — Стою и изнемогаю в углу, как влюблённый юнец, — усмехается, опустив голову и сделав глоток шампанского. Чимин переводит немигающие глаза на чёрную макушку. — Ты чувствуешь себя плохо от этого? — отнимает ладонь с бледного лица. — Нет, — капитан перехватывает её и прижимает к своей щеке обратно, словно ребёнок, опустив бокал на стол. — Я счастлив, — вздыхает и прикрывает веки, пряча улыбку в тыльной стороне. Чимин не знает, как описать это чувство, пронзившее его грудину. Он не уверен, что его можно обозначить человеческим или сравнить с чем-то людским, и при этом не может сказать точно, принадлежат ли чувства одним лишь людям, ведь он их испытывать тоже может, а значит, они не становятся бессмысленными под гнётом фактора его происхождения. Значит, это те же самые чувства. Не «человеческие», не принадлежащие ни кому-либо ещё, а просто чувства. Любовь. Тепло. Нежность. Он благодарен человеку за то, что знает, как описать это одним словом. Надежда. На то, что у них всё будет хорошо, что Юнги будет с ним до конца и ничего не посмеет их разлучить. Он смотрит на Юнги зелёными глазами, впитывая узкими зрачками каждую эмоцию с привлекательного лица. Заломленные брови, небольшие морщины у глаз, связанные волосы и волнистые пряди, выбившиеся из низкого хвоста. Широкие горячие ладони. Намытая душистым мылом одежда и бледное сильное тело, прячущееся под дорогой тканью. Могучие чресла, которыми тот всякий раз его дразнит, забывая, что он не женщина и может подхватить его и унести на тёмные глубины, где способен сделать с ним всё, что угодно. Но не будет. — Я люблю тебя, — зачёсывает сумрачный локон за ухо и целует висок. — Я сильнее, — сильные руки притягивают к себе, и Чимин прикрывает глаза и опускает голову на широкое плечо, облегчённо вздохнув.

***

— Лейтенант, Вы в последнее время сам не свой, — аккуратно присаживается рядом с опустошённо развалившимся на бержере мужчиной, спустившим руку со стаканом виски с подлокотника. Забился в самый тёмный и незаметный угол. Леди Хэвенрок незаметно поправляет платье и палантин из шкурки соболя, суетясь под боком и заставляя лорда тихо рыкнуть, сделав раздражённый глоток алкоголя. — Говорят, Вы в прошлый патруль проплыли с сэром Харроу скалистый остров! Удивительно! Намджун прикрывает глаза и не вслушивается в жужжание сбоку. Хамить леди не по-джентельменски, как и прогонять, но и вести праздные беседы ни сил, ни желания нет. Пошёл седьмой месяц с того злосчастного патруля. Сезон штормов… —…близится сезон штормов, да, лейтенант? В очередной раз разносится задорный дорогой голос в ушах и тихий переливчатый смех. —…пускали бы меня к себе в каюту и одалживали душистое мыло, такого бы не было! Боги, он впустит его куда угодно. Скупит всё мыло в королевстве. — Ты смейся-смейся, лейтенант. Вот не увидишь меня однажды больше и… Намджун прокручивает в голове их последний разговор и понимает, что Сокджин будто что-то знал, когда произносил эту фразу. Накликал беду, несносный, непослушный… Говорил ему ещё тогда, чтобы вернулся. Знал, что ничем хорошим это не закончится. Знал и ничего не сделал. Лучше бы сорвал патруль и отвёз этого зверёныша обратно в родительский дом. Отругали бы за срезанные волосы — сказал бы, что мода у него такая новая, устроил бы бунт, как обычно, и заполучил бы своё в итоге, как и всегда. Женился бы на этой… чёрт её дери, женщине. И они бы виделись. Он бы приходил после каждого плаванья, каждого патруля к нему и сцеловывал слёзы, держал на руках и выслушивал, как ему невыносимо и как скучает. Забирал бы в особняк к себе и не выпускал месяцами, прижимая за тонкую талию к себе по ночам и целуя тёплые щёки. И всё… было бы у них. Он бы ласкал его до беспамятства, кусал острые колени и помечал по-девичьи округлые бёдра. Любил его. Так сильно, что ни одна женщина, ни один мужчина, ни закон не смогли бы их разлучить. Украл бы своего безумного милого лорда и ревниво спрятал на другом конце света, где его не найдут ни родители, ни невеста. Намджун стискивает челюсти и прикрывает лицо рукой. Осознание того, что он мог это сделать раньше, не допустить того, чтобы Сокджин попал на судно и твари… Лейтенант находит взглядом Харроу в сопровождении этой подводной суки и шикает, не желая видеть длинноволосую высокую… блять, что это вообще? Как это назвать? Русалка, да? Ни женщина, ни мужчина, ни даже человек. Он даже не хочет думать, как эти двое… К горлу подступает тошнота, и мужчина прикрывает рот ладонью. Омерзительно. — Что ж, не буду более обременять Вас собственным присутствием… Леди, пытаясь скрыть, что глубоко задета, уходит так же незаметно, как и появляется, оставляя за собой шлейф духов. Дерьмовый из него джентльмен. К чёрту. Намджун, проглотив ком в глотке, допивает шотландский виски одним большим глотком и отставляет рокс на невысокий стол. Как… смириться с его смертью. Как пережить. Делать вид, что всё нормально, что он сможет себе это простить, сможет справиться. Любовь всей его жизни. Его страсть и умиротворение, ласка и тепло, самый лучший друг и союзник, любовник в одном человеке. Вся жизнь. Уинтерс смотрит выцветшими глазами в потолок, украшенный лепниной, и хмыкает. Все эти балы и замужество. Леди Браун, желавшую за него замуж, он послал к дьяволу. Родители были в ярости, но в итоге смирились, ведь другого выбора у них не было. Пускай младший брат оправдывает их ожидания. Чонгук подаёт надежды, пошёл в ту же академию, что и он, и прилежно учится. У него ещё всё впереди. Намджун находит его взглядом в толпе, смущённо разговаривающего с какой-то девушкой и кусающего губу, и блекло усмехается. Ещё такой зелёный. Глаза блестят, щёки розовые. Мужчина вздыхает и прикрывает глаза, не желая больше видеть весь этот свет. Всех этих счастливых и весёлых, влюблённых урод… Прохладные ладони накрывают веки, а тепло океанских волн припадает к спине, когда длинные волосы спадают ему на плечи, а нос щекочет знакомый аромат роз. Лейтенант не успевает ничего осознать, как слышит этот голос. — Лейтенант, — сладкий и тёплый, он заставляет мужчину потерять дар речи и застыть в изумлении, — я соскучился. Пухлые губы целуют лоб, высокие скулы, и вокруг никого не существует, никто их не слышит и не видит. Намджун хватается за родные ладони и распахивает глаза. Его Джин изящно обходит его, останавливаясь перед ним, и он не может отыскать нужных слов, когда видит его… такого. Длинные волосы, бледная кожа, разлёт тонких ключиц и всё те же шикарные плечи. И грудь. Объёмная и округлая, как у девы. Дорогое алое платье с глубоким вырезом подчеркивает её, как одно из главных достояний этого вечера, украшенное тяжёлым рубиновым колье. Лорд Уинтерс не видел никого прекрасней своего Джина. А это был он. Прямо перед ним, в этом новом теле, бледный и ошеломительно красивый, как нимфа, как ангел, как… — Моя любовь, — холодные ладони держат его лицо, а чёрные глаза блестят от слёз, — я вернулся. Ты рад..? Русалка. Намджун не верит своим глазам. Не может поверить, но видит и понимает, что это правда, а значит, его Джин, его лорд Пемберли, любовь всей жизни, жив. Сильные руки подхватывают любимые округлые бёдра, и лейтенант затаскивает его себе на колени, как всегда мечтал, прижимает к груди и плюёт на мнение окружающих, кто может их увидеть, растворяясь в тёплом аромате дорогого тела и волос. Всё то же самое. Как он и запомнил. Лишь длинные локоны и грудь, и эта холодная кожа, но всё это не имеет значения, когда он снова в его объятиях. — Лорд П-пемберли, — шипит сквозь зубы, уткнувшись лбом в молочное плечо и едва сдерживая слёзы, — как же так… — Mon cher, — влажно тянет Сокджин, обнимая его голову, — мой милый сэр Уинтерс. Теперь мы можем быть вместе, навсегда. Теперь никто не посмеет нас осуждать, — пылко целует горячие от алкоголя губы, потянув на себя чужое искажённое болью от неверия и одновременно счастьем лицо. — Теперь я полностью твой, — самозабвенно целует снова, трепеща от возбуждения и триумфа, дорвавшись через саму смерть до своего мужчины, и хватает ворот камзола, — а ты полностью мой, Намджун. Я не мог даже смерти позволить нас разлучить. — Ты мне не видишься? — обхватывает холодное лицо горячими ладонями Намджун, обводит подрагивающими пальцами мраморные щёки, алые губы. — Я не сошёл с ума? Джин тихо всхлипывает, вплетая пальцы в его волосы и отрицательно мотая головой. — Нет, — шепчет, осыпая его пальцы поцелуями и прижимаясь ближе, согреваясь в его человеческом тепле. — Я пришёл к тебе, любимый. Только к тебе. Я злился на тебя так сильно, но когда увидел, то не смог поступить иначе, не смог не подойти. Я скучал. Лейтенант обхватывает и прижимает к себе, словно безумец, содрогаясь от слёз. Ему так жаль. Так, чёрт возьми, жаль. — Прости меня, — зарывается носом в едва тёплую шею, жалко всхлипывая и чувствуя ласковые поглаживания по голове. — Всё это время я был лишь трусом. Я виноват перед тобой так сильно, любовь моя. Джин прижимает его к своей груди и целует лоб, словно мальчишке. Намджун поджимает губы и сдаётся, утопая в родном запахе, нежности кожи. Он готов был прожить до конца своих дней с этой тяжестью на сердце и никого не подпускать к себе, готов был перечитывать их ласковые письма друг другу, в которых Джин воспламенял его, словно мальчишку. — Всё хорошо, мой милый лорд Уинтерс, — гладит лицо, волосы, целует висок и макушку. — Теперь ничто не разлучит нас. Вся твоя жизнь теперь принадлежит мне, mon cher. Его любовь звучит почти хищно, произнося это. — Да, — преданно шепчет, прижимаясь губами к ключицам и самозабвенно их расцеловывая. Аккуратно, чтобы не испачкать мраморную кожу, и держит тонкую талию. Джин изящно изгибается ему навстречу и властно держит за волосы, вжимая ближе, и он трепещет для него. — Всё у твоих ног, mon Laird. — Ты у моих ног, лорд Уинтерс, — жарко рычит тот ему в губы, стискивая волосы в кулаке. Звереет мгновенно, по щелчку пальцев, изведённый невыносимо долгим ожиданием, которому он его подверг. Брови лейтенанта чувственно заламываются. — В твоём особняке я возьму тебя с такой силой, что ты будешь рыдать, mon aimé. Намджун давится воздухом. Его бросает в жар, и он клянётся богом, что никогда раньше не чувствовал себя настолько возбуждённым. Камзол сдавил раскалённое тело, золотые пуговицы стиснули всё его желание и страсть. Он был готов к тому, что в их отношениях они будут равны, но столкнуться с этим в реальности оказалось намного опаснее для его слабого мужского нутра, вот-вот готового взорваться от одних только слов об этом, слетевших с пухлых губ Сокджина. — Но ты ведь… — О, думаешь, это тело изменилось полностью? — соблазнительно усмехается, сощурив обсидиановые глаза. — Моя юбка достаточно пышная, поэтому ты можешь проверить это прямо сейчас, лейтенант. И в этом тёмном отдалённом углу, лорд Уинтерс становится на колени и задыхается под полами чужого платья, придерживая стройные ноги в чулках и смотря прямо меж молочных бёдер на крепкое, ждавшее его слишком долго естество. — Боги… — задыхается.

***

— Да где же он… Юный лорд Уинтерс неловко ходит пустеющими коридорами гостевых комнат, очаровательно краснея, когда из-за очередной плохо закрытой двери доносится громкий стон. Чонгук… ничего не имеет против любви, но всё же не в королевском особняке ведь. Мама говорит, что это слишком вульгарно — демонстрировать на всеобщее обозрение свои чувства, а тем более уединяться в гостевых комнатах чужих домов. Что это грязно и недостойно. Брат куда-то исчез. Он выходил на улицу, но их кучер и карета на месте, а значит, Намджун должен быть где-то здесь. Он лишь хочет проверить, как тот. После того, как Намджун вернулся домой, он сильно изменился. Будто другой человек, его почти не узнать. Учёба в академии даётся непросто, но он отлично справляется, если верить словам преподавателей. Поэтому, как только брат вернулся, Чонгук хотел поделиться этим с ним и провести вечер вместе, послушать его рассказы о том, как прошёл патруль и как капитан Харроу управлял экипажем, как они пересекли остров русалок. Но Намджун лишь сломленно усмехнулся ему, потрепал по голове и скрылся в своей комнате. Он… переживает. Очень сильно. Заворачивая за очередной угол и утонув в неутешительных мыслях по поводу старшего брата, Чонгук не замечает, как врезается в чью-то фигуру и до комичного нелепо валится на пол, словно ребёнок, прямо на задницу. Тихо шипит и опускает голову, густо зардевшись. Какой позор. — П-простите меня, — мямлит, кусая губы. Но, услышав тихое хмыканье, вскидывает мокрые большие глаза и застывает при виде божества. Длинные волны русых волос, бледная кожа и глубокий синий океан на дне усмехающихся глаз. — Малыш потерял мамочку? — бархатный низкий голос пускает по спине мурашки. Даже обезоруживающе прекрасная леди Хэвенрок не сравнится с этой женщиной. Никто в мире не может быть прекраснее. Эта безумная красота сравнима лишь с красотой леди Харроу, от которой весь вечер никто не мог отвести взгляда. Даже он, увидев её, постеснялся подходить к капитану, ведь это почти немыслимо, как обычный человек может быть настолько великолепен. — Я… я… — несвязно блеет, потянув красным носом и искусав все губы. На чужом лице подрагивают в довольной улыбке губы. — Какой ты прелестный, — длинные пальцы тянутся к нему, сидящему на коленях, и едва дотрагиваются до горячих багровых щёк, но его юному неискушённому организму достаточно даже этого, чтобы тут же дать о себе знать. Чонгук стискивает бёдра и снова почти плачет от стыда. — Сколько тебе лет, крошка? — Ш-шестнадцать, — тихо всхлипывает. — Уже совсем взрослый, — ласково зачёсывает чёрный локон ему за ухо и поглаживает щёку. Юный лорд Уинтерс стыдливо скулит и прижимается к холодной руке, словно щенок. — Хочешь пойти со мной? Чонгук вскидывает влажные глаза и смотрит в тёплую синеву напротив. Лента, стягивающая волосы, распутывается и спадает на пол, а чёрные волосы касаются плеч. И он, нежный мамин оленёнок, кивает, потянув носом. Изящная ладонь помогает ему подняться, и он переплетает пальцы с таинственной нимфой, проходя за ней в пустую комнату. — К-как Вас зовут? — падает на кровать спиной, придерживая подрагивающими ладонями тонкую талию. — Тэхён. Чонгук не успевает ничего ответить, потому что звонко отзывчиво стонет и откидывает голову на подушки, почувствовав ладонь меж разведённых бёдер и губы у себя на шее. Изгибается и трепещет ресницами, заламывая брови. — Т-тэхён! — громко хнычет. Мама… простит его, верно?