Керинис
15 сентября 2025 г., 09:39
Омега встретила оглушительным грохотом двигателей, резкими запахами технических жидкостей и жареной уличной еды. Керинис, прижавшись к иллюминатору грузового шаттла, чувствовала не страх, а щемящий восторг. Здесь все так разительно отличалось от серого предсказуемого мира ее родной турианской колонии. Это был водоворот жизни, грубый, яркий и полный возможностей.
Армин, ее жених, накрыл ее руку своей. Его мандибулы шевельнулись в улыбке.
— Нравится? Я же говорил: здесь наша жизнь станет в тысячу раз интереснее.
Он не соврал. Переезд показался ей самым невероятным событием в жизни. Первые месяцы слились в нескончаемый праздник. Армин снял для них просторные апартаменты в относительно спокойном секторе с настоящим окном, из которого были видны мерцающие неоном вывески. Он приобрел быстрый аэрокар, на котором они летали на смотровые площадки, откуда Омега казалась не уродливой глыбой металла, а диковинным механическим цветком.
Армин водил ее в дорогие рестораны, где подавали изысканные блюда, и покупал ей дорогие наряды. Он представлял ее своим деловым партнерам — в основном, другим турианцам — как свою будущую жену.
Кери устроилась в логистическую компанию. Работа была монотонной, но оплачивалась хорошо. Она была счастлива и верила своему жениху.
А стоило бы присмотреться к нему повнимательнее.
Однажды ночью она проснулась от того, что Армина не было рядом. Выйдя в гостиную, она увидела его сгорбленным над голографическим терминалом, стоявшим на кофейном столике перед диваном. На экране мелькали цифры, а его лицо было искажено болезненной усталостью.
— Армин? Все в порядке? — спросила она.
Он вздрогнул и резко выключил терминал:
— Все, милая. Просто проверяю инвестиции. Иди спать.
Такие ночи стали повторяться. Армин стал нервным. Неделями ходил мрачнее тучи. На ее вопросы отмахивался: «Большая сделка на кону», «Партнеры тянут с оплатой», «Все наладится».
Однажды он не пришел ночевать.
На следующее утро вернулся — шатался, а руки тряслись. От него пахло дешевым турианским виски.
— Кери… мне нужна твоя помощь, — его голос был хриплым, чужим. — Я… немного влип. Нужно срочно найти деньги.
Она, конечно, согласилась. Отдала все свои сбережения — накопления за несколько месяцев работы. Он взял деньги, даже не посчитав, и ушел, не обняв ее.
Потом был еще один «заем». И еще. Она начала подозревать неладное, но он клялся, что это в последний раз, что вот-вот все окупится и они улетят отсюда на какую-нибудь спокойную планету-курорт.
Роковой день начался как любой другой. Кери собиралась на работу, когда в дверь постучали. В квартиру вошли трое. Два здоровенных батарианца с оружием в руках и саларианец в безупречном костюме.
— Армин Таллис? — произнес саларианец, цепко оценивая обстановку квартиры.
— Я… я все объясню. У меня есть план, — залепетал тот.
— Твои планы нас больше не интересуют, — саларианец сделал легкий жест рукой. — Ты исчерпал весь свой кредит доверия. Пришло время платить по счетам. А раз кредитов у тебя нет, то платить придется натурой. Как договаривались.
Один из батарианцев грубо схватил Кери за руку. Она вскрикнула от неожиданности и боли:
— Что вы делаете? Армин! Что происходит?!
Жених поднял на нее глаза. В них не было ни любви, ни даже стыда. Только животный, панический страх.
— Кери… прости… — он прошептал. — У них есть договор. Я… я заложил тебя. В счет долга.
В голове у нее зазвенело.
— Что?.. Что ты сказал? Ты не мог… — лепетала она.
— О, он мог, — мягко вступил саларианец. — И он это сделал. Вполне легально, с его точки зрения. Ваше совместное проживание и его траты на вас были учтены как приобретение актива, которым он теперь вправе распоряжаться. Добро пожаловать в «Империю солнца», дорогая. Вас там очень сильно ждут.
Керинис вырвалась и бросилась к Армину, схватила его за плечи.
— Армин, посмотри на меня! Ты же любишь меня! Ты сказал, что мы поженимся!
Он отшатнулся от нее, как от огня. Его лицо исказила гримаса отвращения — не к ним, а к ней, к ее слезам и крику, который мешал ему спасти свою шкуру.
— Отстань! — он рявкнул, отталкивая ее. — Ты ничего не понимаешь! Они убьют меня!
В этой фразе, в отталкивающем жесте рухнуло все. Перед ней стоял не ее Армин, а жалкий, трусливый незнакомец.
Батарианец снова схватил Кери, теперь уже грубее.
Саларианец в костюме достал тонкий планшет и протянул его Армину:
— Здесь твой долг минус ее оценочная стоимость. Сумма начнет уменьшаться, когда твоя невеста начнет приносить прибыль. Можешь считать себя свободным от обязательств. Пока что.
Она не сопротивлялась — смотрела на Армина, ожидая, что он одумается. Но он лишь отвернулся, избегая смотреть кому-либо в глаза, схватил планшет и быстрым шагом ушел в спальню. Звук шелеста сходящихся дверных створок отозвался в душе Керинис грохотом падающих стальных затворов. С этого момента ее прежняя жизнь закончилась.
Саларианец холодно улыбнулся.
— Теперь, насчет традиций… Грок ценит аутентичность.
Он кивнул батарианцам. Первый удар по лицу был настолько неожиданным и сильным, что она даже не закричала. Только почувствовала вкус крови и острую, обжигающую боль — но никакая физическая боль не могла затмить горечь предательства.
***
Сознание вернулось к ней рывком одновременно с ощущением холода. Не метафорического — самого что ни на есть настоящего, физического замерзания. — Двигайся! — прорычал над ней грубый голос. — Не притворяйся дохлой рыбой. Грубые руки вцепились в ее плечи и потащили по скользкому полу. Керинис слабо попыталась упереться, но ноги не слушались, тело было ватным, разбитым. Мозг отказывался складывать обрывки в картину. Последнее, что она помнила — створки закрывшейся за Армином двери спальни. Ее выволокли из клетки и швырнули на твердый пол. Она упала на колени. Вокруг сновали другие существа — молодые, испуганные. Их было много, разных рас. Всех их свела сюда безысходность. — Стащите с нее, — тот же голос отдал приказ. Тени наклонились над ней. Кери не сразу поняла, что вокруг снуют ворча. Руки, десятки рук, грубые и безразличные, вцепились в ее одежду. Десятки визгливых голосов что-то вопили. Раздался резкий звук рвущейся ткани. Протест, ярость, инстинкт — все это должно было проснуться в ней. Ведь она была турианкой, дочерью воинственной расы. Ее когти могли разорвать плоть, зубы — перекусить горло. Но ничего не случилось. Она наблюдала за происходящим со стороны, как будто этот ужас творился с кем-то другим. Костюм, купленный Армином в дорогом бутике, порвали в клочья и швырнули в угол. Ее бросили вперед, в пространство, где с потолка лились струи холодной, солоноватой воды. Она стояла на коленях под ледяными струями, трясясь от холода и шока. Вода смывала с нее дорогие духи, пыль Омеги и — ей так казалось — самое последнее ощущение прикосновений жениха. Она не понимала, чего от нее хотят. Не могла думать, не могла бороться. Могла только чувствовать — всепоглощающий, парализующий холод и пустоту, на месте которой еще несколько часов назад цвели любовь и вера. Она сжалась в комок под водой, пытаясь стать меньше, спрятаться, исчезнуть. Но вода била ей в спину, смывая старую жизнь и готовя к новой. Ледяные струи внезапно прекратились. Керинис стояла на коленях, вся дрожа, с водой, стекающей на плечи и спину, заливающей костяной воротник. Тени, упавшие на нее, показались огромными. Батарианец, чья грубая рука выволокла из клетки чуть ранее, и кроган, массивный и невозмутимый, с блаженно-равнодушным выражением на пластинчатом лице. — Вставай, — батарианец грубо ткнул ее ногой в бок. — Не задерживай процесс. Кери попыталась подняться, но ноги подкосились. Мышцы не слушались, отказывались куда-то идти. Ее тело, сильное и тренированное, казалось чужим, парализованным той пустотой, что разлилась внутри. Удар пришелся по плечу — короткий, жесткий, без злобы, с чисто практической целью поднять ее. — Смотри-ка, тряпка безвольная, — флегматично проворчал кроган, наблюдая, как она, пошатываясь, все же поднялась на ноги. — Не турианка, а недоразумение какое-то. — Нашлась особо нежная, — усмехнулся батарианец, хватая ее за предплечье. — Или просто дура, которая до сих пор не поняла, куда попала. Кери понимала отдельные фразы, но не могла сложить их смысл. Ее вели, толкали вперед через огромное помещение, заполненное чанами с водой, горами сорванных вещей, клетками и огромным количеством ворча, подгоняющим еще большее количество испуганных пленников. Кто-то плакал, кто-то пытался бороться, получая за это удары. Кто-то уже смирился и шел молча с опущенной головой. Это был конвейер по сортировке живого товара. И ее только что саму провели через этот конвейер. — Двигай, — кроган подтолкнул ее в спину, заставляя идти быстрее. Она шла, спотыкаясь о собственные онемевшие ноги, не видя ничего перед собой, кроме спины батарианца. Когда повели по бесконечным коридорам, чьи-то глумливые комментарии слились в один непрерывный, унизительный гул. «Откуда к нам попала такая детка?» «Да брось, через неделю отобьют всю дурь, будет как шелковая. На шелковых простынях, ха!» «Грок таких ценит. Его давно просят пополнить запас карухт». Карухта. О чем идет речь?***
Массивная дверь с глухим стуком закрылась за Керинис, отсекая гул и крики общего помещения. Кроган и батарианец остались снаружи, впихнув ее внутрь. Воздух пах антисептиком и чем-то химическим, от чего слегка першило в горле. Когда троица миновала предбанник и вошла через вторую дверь, Керинис невольно начала осматриваться. Помещение выглядело стерильно чистым, до блеска натертые поверхности контрастировали с грязью и отчаянием, из которых ее только что вытащили. Узкие шкафчики вдоль стен, стол ближе к центру, над которым висела многоглазая лампа, а за столом… Кери сдавленно ахнула, увидев гинекологическое кресло. Холодное, металлическое, с жутковатыми приспособлениями и ремнями для фиксации. — О-о-о, вот и наша красавица! — прозвенел восторженный голос. К ней подпрыгивающей походкой подошел человек в очках и копной торчащих в разные стороны седых волос. Кери не могла сказать, сколько ему лет, но лицо старым не выглядело. Его белый халат был заляпан разноцветными пятнами — алыми, синими, фиолетовыми, как у художника. Но эти пятна показались Кери очень зловещими. — Наконец-то! А мы заждались. Прошу, прошу, присаживайся, дорогуша, — он слащавым жестом указал на кресло, его голос был неестественно высоким и проникновенным, как у взрослого, сюсюкающего с ребенком. Керинис замерла. Ее разум, затуманенный шоком, безнадежно пытался сопоставить эту карикатурную доброту с тем ужасом, через который она только что прошла. Ее душа сжалась в комок, предчувствуя нечто неизмеримо худшее, чем грубое насилие. Незнакомый кроган, стоявший по стойке «смирно» у стены, сделал шаг вперед. — Помочь красавице устроиться поудобнее? — спросил он участливым голосом. В его словах не было злобы, лишь вежливость палача, предлагающего услугу. — Зачем? — прошептала Кери, ее собственный голос показался ей хриплым и чужим. Она отступила на шаг, наткнувшись на стол. — Зачем мне туда?.. Человек в очках приложил руку к груди с преувеличенно-обиженным видом, будто она оскорбила его лучшие чувства. — Как зачем, моя прелесть? Для осмотра, конечно! — он укоризненно покачал пальцем. — Мы должны убедиться, что ты абсолютно здорова. Что наш бесценный товар… то есть, наша новая звездочка, — поправился он, — не имеет изъянов. Мы же заботимся о наших детках! Кроган, не дожидаясь дальнейших инструкций, взял ее за локоть. Он не тащил ее, а просто повел к креслу, и ее ноги сами понесли вперед, подчиняясь непреложной силе. Что-то внутри нее окончательно сломалось. Грубости и побои она могла бы хоть как-то понять. Но эта изощренная, обволакивающая жестокость, притворяющаяся заботой, парализовала последние остатки воли. Керинис заняла кресло. Кроган наклонился, чтобы зафиксировать ее лодыжки. Доктор тем временем напевал себе под нос, выбирая инструменты на ближайшем столике. Она теперь поняла. Самое страшное творилось здесь, в этой стерильной комнате, в липкой улыбке человека в очках и в безразличных глазах крогана. Ей оставалось только молча ждать, пока эта машина бездушия не сделает с ней то, для чего была создана. Доктор, напевая, подошел с каким-то блестящим инструментом в руках, но его слащавая улыбка тут же сменилась игривым разочарованием. — Ах, да, конечно же! Наша прекрасная турианская роза имеет свои шипы, — он вздохнул с преувеличенной досадой, показывая инструментом на плотно сомкнутые пластины в ее паху. — Эти ваши милые природные замки. Невероятно практично, но для моей работы… слегка неудобно. Он отложил инструмент. — Никакой грубой силы, моя прелесть. Только твое добровольное согласие. Мы подождем, — он отступил на шаг, сложив руки на животе, как терпеливый садовод, ожидающий, когда цветок распустится сам. — Расслабься. Подумай о чем-нибудь приятном. Кроган у стены перевел вес с одной ноги на другую, его каменное лицо не выражало ни нетерпения, ни интереса. Они оба просто ждали. Это ожидание оказалось хуже любого насилия. Они не требовали, не угрожали. Они ставили ее перед чудовищным выбором: добровольно открыть им самое сокровенное и уязвимое, то, что природа предназначала только для избранного. Нагота не смущала ее — турианцы не видели в ней стыда. Но раскрытие… это был акт глубочайшего доверия. Тишину нарушил ее собственный голос, тихий и хриплый: — Где… где я? Доктор просиял, как будто она произнесла волшебное слово. — Ах, тебе интересно? Прекрасно! Знакомство с новым домом — это же так волнительно! — он сделал широкий, театральный жест рукой. — Ты находишься в самом сердце величайшего заведения на Омеге! В «Империи солнца»! Здесь вращаются состояния, решаются судьбы галактики и воплощаются самые… изысканные фантазии. Ты теперь часть элиты, моя дорогая! Пусть и в несколько специфическом качестве. Он подмигнул ей, словно сообщник. — Грок, наш дорогой хозяин, не терпит ничего второго сорта. Только самые красивые, самые здоровые, самые… перспективные экземпляры. И ты теперь одна из них! — его взгляд упал на ее пах, и в его глазах мелькнуло нетерпение, прикрытое маской добродушия. — Так что давай же, помоги нам убедиться, что ты соответствуешь всем высочайшим стандартам. Расслабься, красавица. Чем быстрее, тем менее… утомительно для всех нас. Его слова повисли в стерильном воздухе. Она была в элитном борделе. Ее ценность определялась только ее телом. И чтобы подтвердить эту ценность, она должна сама, добровольно, отдать им свою неприкосновенность. Минуты тянулись, густые и липкие, как дагахский мед. Керинис сидела, вцепившись пальцами в холодный металл кресла. Сомкнутые пластины остались ее единственным оружием, жалким и беспомощным, но другим она больше не располагала. Доктор все так же стоял, улыбка на его лице стала немного натянутой, словно маска, начинающая сползать. Он не проявлял раздражения, но в его позе появилась нервная энергия. Он посмотрел на свои безупречно чистые инструменты, потом на крогана. — Наш цветочек, кажется, слишком застеснялся, — произнес он с легкой, искусственной грустью. Кроган спокойно предложил: — Может, нам… ускорить процесс? Время-то идет. Лицо доктора озарилось внезапной мыслью, словно он вспомнил о любимой игрушке. — А почему бы и нет? Тонк, принеси-ка нам наше новое изобретение. Кроган удалился вглубь лаборатории и вернулся с небольшим пузырьком, заполненным жидкостью странного, переливчатого бирюзового оттенка. Доктор с почти религиозным благоговением набрал содержимое в шприц. — Не бойся, красавица, — его голос снова стал сладким и убаюкивающим. — Это всего лишь маленький помощник. Поможет тебе… расслабиться. Сделает все гораздо приятнее. Он подошел ближе. Прежде чем успела среагировать, она почувствовала легкий укол в плечо. Сначала ничего не произошло. Она сидела, ожидая боли, тошноты, чего-то ужасного. Но вместо этого ее охватила волна приятного, глубокого тепла изнутри. Оно разлилось по телу, снимая дрожь, растворяя ледяной ком страха в животе. Тепло сконцентрировалось внизу, превратившись в навязчивое, пульсирующее желание. И тогда мысли поползли сами. Воспоминания. Ласка грубых рук Армина. Его шепот в полумраке их комнаты. Тепло его тела рядом. Обещания, которые теперь отдавались горькой насмешкой. Ее собственное тело предательски вспоминало моменты их близости, смешивая отвращение с химически вызванным вожделением. Она пыталась выбросить это из головы, схватиться за образ его трусливого лица, но мысли упрямо соскальзывали обратно, к тому, как его губы касались ее шеи. Она чувствовала, как ее паховые пластины, столь плотно сомкнутые, начали самопроизвольно, против ее воли, расслабляться. Препарат работал точечно и безжалостно, выключая центры страха и включая те, что отвечали за влечение и податливость. Доктор и кроган наблюдали за ней с холодным, научным интересом. — Впечатляюще, не правда ли? — прошептал доктор. — Никакого насилия, никакого стресса. Одно чистое, неподдельное… сотрудничество. Керинис бессильно откинула голову на спинку кресла, пытаясь бороться с накатывающими волнами ложного желания. Это было самое страшное унижение — быть вынужденной предать самое себя, свой собственный организм, подчинившись химическому приказу. Тело готовилось открыться, в то время как разум, затопленный навязанными воспоминаниями, кричал изнутри. Она смотрела на потолок, на ослепительно белые стены, пытаясь ухватиться за них взглядом. Волна навязчивых воспоминаний все еще колыхалась внутри, приглушая острые углы страха, оставляя после себя лишь тяжелую, сладковатую апатию. Она почти не чувствовала своего тела, отдавшегося во власть странного, вымученного расслабления. Именно поэтому она не сразу осознала изменение. Лишь движение в поле зрения заставило ее перевести взгляд. Доктор, напевая что-то под нос, с профессиональной ловкостью взял гинекологическое зеркало. Металл блеснул под ярким светом ламп. Рядом лежали другие инструменты — знакомые до боли. Такие же, какими пользовался врач в клинике на родной колонии, куда она ходила на плановые осмотры. В этот момент сознание попыталось рационализировать происходящее. Это просто осмотр, пронеслось в затуманенной голове Кери. Как дома. Все женщины это проходят. Ничего страшного. Сейчас проверят, скажут, что все в порядке, и отпустят. На долю секунды эта мысль принесла призрачное облегчение. Слишком короткое, чтобы стать правдой. Потому что она находилась не на родной колонии. Над ней склонился не добрый доктор в клинике. Прикосновение инструмента было не просто медицинским — оно было исследовательским, оценивающим. Взгляд человека в очках был лишен профессиональной эмпатии; в нем читался холодный, сканирующий интерес, с каким инженер изучает качество детали на конвейере. Он проверял не здоровье. Он оценивал товар. И самое ужасное — ее собственное тело, преданное химическим коктейлем, не оказывало ни малейшего сопротивления. Оно было податливым, открытым и абсолютно беззащитным. Горечь подступила к горлу, едкая и густая. Ее способность к деторождению, сама ее женская суть, теперь будет внесена в какой-то реестр и обсуждена с потенциальными «клиентами». Все теперь стало собственностью «Империи солнца», и этот человек с зеркалом просто составлял его опись. — Восхитительно! Просто восхитительно! — голос доктора дрожал от неподдельного, профессионального восторга. — Обрати внимание на идеальную симметрию и форму labia vulvae. Редко увидишь такое совершенство у особей, переживших стресс при транспортировке. И цвет! Насыщенный, здоровый антрацитово-серый, без малейших признаков цианоза или патологической пигментации. Кроган, скрестив массивные руки на груди, издал короткий, хриплый звук, похожий на смех. — Крепкая турианка. Не раздрызганная. — Что за выражения, коллега! Но ты абсолютно прав! — подхватил доктор, словно получил лучший комплимент. — Cervix uteri безупречна. Эластичность, судя по всему, превосходная. Ни рубцов, ни спаек, ни малейших признаков ранее перенесенных вмешательств, — он на мгновение оторвался от своего «исследования», чтобы бросить на Керинис одобрительный взгляд. — Ты просто образец здоровья, моя дорогая! Настоящая жемчужина! Чистый, первозданный холст! Каждое произнесенное с восхищением медицинское обозначение ее интимных частей тела било по сознанию Керинис больнее любого пинка. Его восхищение было не к ней, не к женщине, а к объекту, к биоматериалу высшего сорта. Ее тело, преданное химикатом, оставалось расслабленным и открытым, в то время как ее разум метался в ловушке. Воспоминания о ласках Армина, все еще подпитываемые препаратом, теперь смешивались с объективным описанием ее самой сокровенной анатомии. Это было чудовищное, кощунственное смешение интимного и публичного. Ее перестали воспринимать как живое существо. Ее разобрали на детали, описали и оценили. Керинис лежала, все еще находясь во власти химического кошмара, когда голос доктора, сладкий и полный предвкушения, снова прорезал гул в ее слуховых каналах. — Ну что ж, наша великолепная роза прошла проверку! — объявил он, откладывая инструмент с нежным звоном. — Теперь самое интересное. Мы позаботимся о том, чтобы твоя красота никогда не была омрачена… нежелательными последствиями, — он поднял другой инструмент, более тонкий и длинный. — Тебе установят специальное внутриматочное устройство. Никаких детей, никаких проблем. Только чистое, ничем не омраченное удовольствие для наших уважаемых клиентов. Он говорил о стерилизации так, будто предлагал сделать ей косметическую процедуру. — А потом, — его глаза загорелись странным, почти личным восторгом, — мы совершим самое настоящее преображение! Мы вернем тебя к истокам, к древней славе твоего народа! Она медленно моргнула, не понимая. Какая слава? Что он имеет в виду? Кроган хрипло хмыкнул, видя ее непонимание. — Сделают тебя карухтой, девочка, — сказал он просто и ясно. — Для твоих сородичей, которые ценят старину. Срежут эти самые, — он мотнул головой в сторону ее паха, — твои замки. Чтобы ты всегда была открыта. Мягкая. Доступная. Как в старые добрые времена для знатных господ. Слова обрушились на нее как удар молота. Карухта. Она вспомнила. На уроках истории это преподносили как мрачный пережиток варварского прошлого. Аристократы древних турианских империй брали девушек из низших кланов и навсегда лишали их естественной защиты, делая вечными наложницами без права отказа. Ее паховые пластины были не просто анатомической особенностью. Их считали символом целостности, самообладания, принадлежности к своей расе. Их потеря означала много больше, чем просто увечье — публичное, навсегда выжженное на теле клеймо падшей женщины, отброса, преступницы. Для нее, для любой уважающей себя турианки, такая участь куда хуже смерти. Смерть можно принять с честью. Это же — смерть заживо. Пожизненное напоминание о том, что она больше не личность, а всего лишь объект для утех, лишенный самой основы своей биологической и социальной идентичности. Мысль о том, что ее будут использовать такие же турианцы, которые смотрят на это как на возрождение традиций, вызывало такую волну экзистенциального ужаса, что ее затошнило. Доктор, казалось, был восхищен ее реакцией. — Ах, я вижу, ты понимаешь всю глубину оказываемой тебе чести! — воскликнул он. — Не бойся. Это будет совсем не больно. А потом… потом начнется твоя новая, прекрасная жизнь. Но она его уже не слышала. Кери смотрела в потолок и видела не его, а свое будущее. Долгое, унизительное, позорное существование в теле, которое больше не будет ее собственностью, а будет вечным памятником тому, как ее предали, сломали и лишили всего, что делало ее собой. — Ну что же, приступим, — весело объявил доктор, его голос прозвучал оглушительно громко в оглушающей тишине комнаты. — Зачем тянуть с таким прекрасным моментом? Он отвернулся к инструментальному столику, где с тихим лязгом укладывались новые, страшные инструменты. Кери попыталась закричать. Попыталась сказать что-то, умолять, протестовать. Но из ее горла вырвался лишь хриплый, сдавленный выдох. Горло пересохло, словно стянули удавкой. Язык, тяжелый и одеревеневший, не слушался. Кроган все так же наблюдал за ее попытками. Его каменное лицо не выражало ничего, кроме легкой скуки. — Да чего ты трепещешь? — пробасил он глухо. — Сейчас укольчик сделают — и ты глазком не моргнешь. А проснешься уже другой турианкой. Новой. Красивой, — он издал короткий, хриплый звук, который должен был, видимо, сойти за успокоительную шутку. Ее руки и лодыжки были надежно зафиксированы ремнями. Но даже если бы они были свободны, у нее не было сил пошевелиться. Химический коктейль и всепоглощающий ужас превратили ее тело в ватную массу. Она могла только смотреть, как доктор возвращается к креслу со шприцем, наполненным прозрачной жидкостью. — Всего лишь маленький укольчик, красавица, — пропел он, протирая ее плечо холодным антисептиком. — Сладких снов о твоем новом предназначении. Она почувствовала легкий укол. Холодок, побежавший по вене. И затем… мир начал уплывать. Яркий свет лампы расплылся в мутное белое пятно. Голоса доктора и крогана стали отдаленными, глухими, словно доносящимися из другого конца длинного туннеля. Последнее, что она успела осознать — это абсолютная беспомощность. Она не могла ничего поделать, только утонуть в наступающей тьме, унося с собой последний образ самой себя — целой, неприкосновенной, свободной. Сознание погасло, не оставив даже возможности для борьбы.***
Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, тягучим всплытием со дна глубокого, черного омута. Сначала не было ничего — только густой, непроглядный мрак и полное отсутствие ощущений. Потом в черноте зазвучал монотонный, навязчивый гул. Потом появилось чувство тяжести. Невесомости не было — было ощущение, что ее тело во что-то вдавили. Мысли начали прорезаться сквозь ватную пелену раньше, чем она смогла пошевелить пальцем. Мозг, лишенный связи с телом, лихорадочно пытался собрать обрывки памяти. Саларианец. Долг. Предательство. Ледяной душ. Комната с ярким светом… Доктор. Кроган. Зеркало. Нет. Острая мысль пронзила наркотический туман. Нет! Керинис заставила себя открыть глаза. Перед взором поплыли пятна света, которые медленно собрались в знакомую картину. Она все еще была здесь. Все так же пристегнута к креслу. Все так же беспомощна. И тогда она увидела. Ее взгляд, еще мутный, медленно пополз вперед и остановился на том, что висело над ней. Зеркало, аккуратно закрепленное так, чтобы она могла видеть все, что находится ниже ее талии. Сначала мозг отказывался воспринимать увиденное. Он искал знакомые очертания, те самые «замки», ее природную защиту, то, что всегда было частью ее, как родной экзоскелет. Но их не было. Вместо них она увидела гладкую, серую кожу. Идеально чистую, без единой царапины. И только два аккуратных, тонких, изящных рубца, пересекавших ее плоть, были запечатаны непрозрачной гелиевой медицинской повязкой. Кери смотрела на свое отражение, на эту незнакомую, оскверненную часть себя… Тишину комнаты разорвал не крик, а тихий, сдавленный, животный вой, вырвавшийся из самой глубины ее существа. Звук, полный отчаяния и безысходной потери. Она пыталась дернуться, рвануться, но ремни и остатки наркоза крепко держали ее. Она могла только лежать и смотреть в зеркало на свою новую, ужасную реальность. Она стала карухтой. Падшей. Вечной рабыней. Ее прежнее «я» было мертво. А то, что осталось, было всего лишь пустой оболочкой, предназначенной для чужих утех. И первый взгляд на свою собственную смерть она увидела в холодной, беспристрастной поверхности. Дверь открылась с тихим шипением. — Ах, наша прелесть уже проснулась! — раздался слащавый голос доктора. Он вошел, потирая руки, его глаза сияли. — И уже успела оценить нашу работу? Безупречно, правда? Чистота линий, аккуратность швов. Важные нервные окончания не задеты, можешь не беспокоиться. Напротив, — он подошел ближе, смотря на свою работу с восхищением, — теперь твоя кожа в этом месте станет еще более чувствительной. Клиенты это оценят. Он говорил о ее изувеченной плоти, как о произведении искусства. Кери не смотрела на него. Она смотрела в зеркало, и слезы текли по ее вискам ручьями. — Ну, собственно, и все, — заключил довольный доктор. — Операция завершена. Можно передавать заказчику. Кроган молча подошел к креслу. Его массивные пальцы с неожиданной ловкостью расстегнули ремни, сковывавшие ее запястья и лодыжки. Когда он бережно сомкнул ее ноги, она даже не вздрогнула — просто ощутила новый приступ тошноты. Затем он легко, почти по-отечески, поднял ее на руки и вышел из лаборатории в полумрак коридоров. Воздух снова запах озоном, пылью и чужими телами. И почти сразу же началось. Первый пост охраны. Два турианца в потертой броне. Их мандибулы растянулись в ухмылках, когда они увидели Кери на руках у крогана. — О-о-о, несите, несите свеженькую карухту! — прокричал один из них, громко щелкая языком. — Посмотрите, какая гладенькая! Скоро опробуем! Второй турианец свистнул: — Эй, красотка, не скучай! Скоро мы тебя развеселим! Кроган прошел мимо, не замедляя шага. Кери закрыла глаза, но не могла заткнуть слуховые каналы. Следующий поворот. Человек и батарианец. Грубый, откровенный смех. — Эй, Тонк! Куда это ты несешь новую игрушку? Аверроуз опять расстарался! — Да бросьте, она отойти не успела, глядите, плачет! — Ничего, ничего, мы ее утешим! По-своему! Их слова, полные похабного улюлюканья, сыпались на нее, как камни. Каждое непристойное предложение, каждый грязный смешок. Кери несли по этим коридорам, как выставочный экспонат, как трофей. И каждый встречный охранник считал своим долгом отметить ее, лягнуть словом, еще глубже втоптать в грязь. Кроган пронес безмолвную ношу через последний, тихий коридор, где стены обиты дорогими тканями, а воздух пах не озоном, а сладковатыми благовониями. Перед ним разошлась створками массивная дверь, и они вошли. Контраст получился ошеломляющим. После лаборатории и мрачных переходов эта комната ударила в глаза показной, удушающей роскошью. Мягкие ковры, дорогая деревянная мебель с инкрустацией, шелковые драпировки на стенах. Все кричало о богатстве — все, чтобы произвести впечатление. В центре комнаты стояло огромное, округлое ложе — традиционное турианское «гнездо», символ уюта, безопасности и семейного очага. Здесь, в этом месте, оно выглядело злой, циничной пародией. Постельное белье на нем было из дорогого, тяжелого шелка. Кроган аккуратно, почти бережно, уложил ее на эту роскошную постель. — Отдыхай, — глухо сказал он. — Всего хорошего. И ушел, оставив ее одну в этом позолоченном склепе. Дверь закрылась беззвучно, встроенные механизмы сомкнули створки.***
Кери лежала неподвижно, уставившись в узорчатый потолок. Слезы все текли, впитываясь в дорогую ткань. Тело начало приходить в себя, и вместе с чувствительностью возвращалась и боль — ноющая, пульсирующая между ног, постоянное напоминание о том, что с ней сделали. И непривычное ощущение открытости, будто ее навсегда оставили распахнутой настежь. Она не знала, сколько прошло времени, когда дверь снова открылась. Вошла азари. Высокая, грациозная, с голубой кожей и спокойными, бездонными глазами. Ее прозрачное платье не скрывало, а подчеркивало идеальные формы. — Я — Инесия, — представилась она. Ее голос прозвучал низко, бархатно и абсолютно бесстрастно. Она подошла к ложу и остановилась, изучая Кери взглядом, каким рассматривают новую покупку. — Я слежу за тем, чтобы все здесь было… совершенным. Без лишних слов, без разрешения, она мягко, но неумолимо раздвинула ноги Кери. Та попыталась сжать их, но остатки слабости и шока сделали сопротивление тщетным. Тонкие пальцы азари легонько коснулись запечатанных рубцов. Инесия молча осмотрела работу, ее лицо не выразило ни одобрения, ни неодобрения. — Жить ты будешь здесь, — сообщила она, отпуская ее и вытирая пальцы о шелк простыни. — Все необходимое входит в контракт. Еда, одежда, — ее губы тронула легкая, почти невидимая улыбка, — красивые вещи. Любые инструменты для утех, какие только пожелаешь. Наши клиенты ценят разнообразие. Лечение, если что-то случится, предоставят. Она говорила ровно, перечисляя условия содержания, как менеджер по персоналу на собеседовании. — «Работа» твоя начнется через четыре дня. Этого времени хватит, чтобы зажило и чтобы ты освоилась, — Инесия сделала паузу. — А сейчас, дорогая, отдыхай. У тебя был тяжелый день. С этими словами она развернулась и вышла из комнаты. Дверь снова закрылась.***
Прошло несколько часов. Сознание Керинис медленно возвращалось из оцепенения, подгоняемое настойчивыми, физиологичными сигналами тела. Острая, унизительная боль уступила место тупой, ноющей, и новому, давящему дискомфорту в низу живота. Ей нужно было в уборную. Часть ее умоляла просто лежать и не двигаться, позволить случиться всему, что случится. Но глубоко засевший, почти животный инстинкт чистоты и порядка, привитый с детства, оказался сильнее. Портить роскошное, явно дорогое «гнездо» ей не хотелось. Не из-за страха наказания за порчу имущества, а из-за последнего, жалкого остатка самоуважения. Она с трудом поднялась, дошла до двери в углу комнаты, нашла ручку. Процесс вышел коротким и мучительным. Не физически — жжение было легким, но нестерпимо унизительным. Она смыла воду, не глядя вниз, и вышла обратно, чувствуя себя еще более оскверненной. В конце концов, она опустилась в глубокое, мягкое кресло у стены, поджав под себя ноги. Она не легла обратно в «гнездо». В конце концов, оно теперь — ее место «работы». В кресле же она могла просто сидеть и смотреть в стену. Так она просидела неизвестно сколько, погруженная в пустоту, пока шорох створок не вывел ее из оцепенения. Дверь снова открылась. Вошла незнакомая турианка. Ее пластины были темнее, чем у Кери, с легким медным отливом. На ней была одежда — пышная накидка и легкая, струящаяся юбка с глубоким разрезом сбоку, открывающим ногу. Кери невольно подняла на нее глаза, их взгляды встретились. Во взгляде незнакомки не было ни жалости, ни злорадства. Было усталое, циничное понимание. — Да, — тихо сказала турианка, ее голос был хрипловатым от частого курения или чего-то еще. — Я тоже карухта. Она поставила на низкий столик перед Кери поднос с аккуратно нарезанным запеченным мясом, источающим аппетитный аромат, и широкий стакан чистой воды. Еда выглядела сытной, полезной, диетической — такой, чтобы поддерживать «товар» в идеальной форме. Незнакомка кивнула на поднос. — Меня прислали поприветствовать новую сестру. Давай-ка ты поешь. Силы тебе понадобятся. Керинис молча кивнула. Ее горло все еще было сжато тисками шока и безмолвного ужаса. Но запах мяса, настоящей, горячей пищи, ударил в ноздри, и тело, преданное разумом, отозвалось предательским спазмом желудка. Она не стала сопротивляться. Механически, почти не глядя, начала есть. Вкус не чувствовался, еда была просто топливом, которое измученное тело требовало для выживания. Пока она ела, другая турианка грациозно устроилась напротив на пушистом ковре. — Первая ночь — это всегда лотерея, — начала она спокойно, без эмоций, как будто рассказывала о погоде. — За право быть первым всегда идет борьба. Самые азартные, самые влиятельные, самые… темпераментные. У старожил здесь даже есть книга, где мы ведем учет. Кто, за сколько, каковы были… впечатления, — она горько усмехнулась. — Богатые торговцы оружием часто бывают грубы, но дело делают быстро. Инфоброкеры — изощренны, но предсказуемы. Хуже всего батарианские дрессировщики или турианцы-традиционалисты. Те самые, что ценят «исторический антураж». От них потом неделю отходишь. Она говорила методично, перечисляя детали, которые должны были помочь Кери выжить. — Боль будет. Сначала всегда больно. Попроси обезболивающую мазь. Наноси до и после. Не стесняйся, тебе все дадут. Пей много воды. И начни делать упражнения — сжимай и разжимай мышцы таза, как будто пытаешься остановить поток. Сильные мышцы меньше рвутся и быстрее восстанавливаются. Ее взгляд упал на дверь ванной. — Для душа проси гель с экстрактом шелш-корня и аруэ. Он не сушит и не раздражает кожу. Обычное мыло будет жечь как адское пламя после нескольких клиентов подряд. Кери слушала, не поднимая глаз от тарелки. Это не были советы по выживанию. Это была инструкция по эксплуатации. Она доела последний кусок мяса и отпила воды. Руки дрожали. Незнакомая карухта внимательно посмотрела на нее. — Все поймешь со временем. Главное — не сопротивляйся. Чем быстрее примешь, тем менее больно будет. Физически, — она встала, взяла поднос. — Отдохни. Завтра я покажу тебе, где тут все находится.***
Время текло густо и медленно, как испорченный мед. Дни сливались в однообразную череду молчаливых трапез, коротких, унизительных прогулок под присмотром охраны и долгих часов просиживания в кресле, когда Кери смотрела в стену, пытаясь не думать, не чувствовать, не существовать. Несколько раз приходила Инесия. Ее визиты были краткими и деловыми. Она проверяла заживление. Кери молча терпела эти прикосновения, внутри нее все сжималось в комок отвращения и бессилия. Наконец тот самый гель, запечатавший ее раны, отслоился и отпал. На месте, где раньше были пластины, теперь лежала идеально гладкая, чистая кожа без малейшего намека на шрамы. Будто так и было. Будто Кери родилась такой — уязвимой, открытой, доступной. — Отлично, — довольно констатировала азари. — Зажило безупречно. Готовься. Завтра вечером к тебе придет твой первый клиент. Кери не шевельнулась, но ее сердце упало. — Он выиграл тебя на аукционе за совершенно неприличную сумму, — продолжила Инесия, и в ее тоне появились нотки циничного наслаждения. — У него очень… специфический запрос. Он хочет сыграть в брачную ночь последнего императора Тринадцатой Империи с его юной женой. Очень романтично, не правда ли? Она подошла к шкафу и достала оттуда не просто юбку, а настоящий шедевр портновского искусства — длинный искусный наряд с боковыми разрезами из дорогой белой ткани, расшитый сложными золотыми нитями. Одеяние, достойное императрицы. — Надень это. Постарайся изобразить подобающую исторической правде страсть и безграничную любовь юной императрицы к ее повелителю, — Инесия повернулась к Керинис, на ее губах заиграла усмешка. — Тебе, кстати, повезло. Историки сходятся во мнении, что последний император был добрым и довольно сентиментальным малым. Искренне обожал свою жену. Так что, чем лучше ты войдешь в роль… тем, вероятно, деликатнее с тобой обойдутся. С этими словами она вышла, оставив Кери наедине с роскошным одеянием и тяжелыми мыслями. Она должна была изобразить любовь. Страсть. Преданность. Все те чувства, которые привели ее сюда — ведь именно из-за слепой любви и доверия она оказалась в ловушке. Ее должны были использовать под предлогом романтичной игры, заставить ее саму участвовать в этом кощунственном спектакле, где тело будет играть роль любящей супруги, в то время как душа будет кричать от отвращения и боли. Кери медленно поднялась с кресла, взяла в руки наряд. Ткань была невероятно нежной, скользкой, живой. Одеяние императрицы для той, кого свели до уровня вещи. Ирония была настолько горькой, что на глаза снова навернулись слезы, но она смахнула их тыльной стороной ладони. Она должна готовиться. Вымыться. Надеть этот костюм. Подготовиться к своей «брачной ночи». Играть роль влюбленной, пока ее будут насиловать. Керинис прошла в ванную. Воздух все еще пах рекомендованным гелем с шелш-корнем и аруэ — сладковатым, удушающим. Она включила воду и стояла под струями, пока выученными, механическими движениями не начала омовение: нанести гель, пройтись банными щетками по пластинам и коже вокруг и под ними, смыть, вытереться полотенцем. Процесс был лишен любого намека на заботу о себе; это была подготовка инструмента к работе. Она оделась, не желая смотреть на себя в зеркале. Наугад поправила складки и вышла из ванной, подошла к голографическому окну, которое показывало идеализированный, несуществующий вид на закат над футуристическим городом. Тяжелые, настоящие занавеси из плотной ткани обрамляли эту иллюзию. Кери встала рядом, положила ладонь на прохладную стену и уставилась в искусственное небо, стараясь дышать ровно и глухо. Ожидание было самой худшей пыткой. И вот дверь открылась. Кто-то вошел. Окно потемнело на пару мгновений, транслируя его изображение, потом снова вернуло иллюзию. Но Керинис успела разглядеть незнакомца: молодой турианец, примерно ее ровесник. Он был одет в стилизованную под древнюю моду тунику императора тех же цветов и похожего кроя, перехваченную на бедрах кожаным поясом. Штаны под туникой отсутствовали — историческая достоверность, превращенная в похабный знак. Его лицо могло бы быть симпатичным — правильные черты, длинные гребни. Но его глаза… Они были светлыми, почти бесцветными. Гость смотрел взглядом победителя, который пришел не для игры в чувства, а для утверждения своего превосходства. Он медленно прошелся взглядом по ее фигуре в роскошном наряде, по ее неподвижному лицу, когда Кери обернулась к нему. Его мандибулы растянулись в улыбке. — Ну что, моя императрица, — его голос был низким, нарочито томным, с нотами стали. — Готова к нашей брачной ночи? Говорят, твой августейший супруг был кроток и нежен, — он сделал шаг к ней, и его улыбка стала еще шире, откровенно издевательской. — Но история, как известно, часто приукрашивается. Я предпочитаю писать ее сам. Он стоял перед ней, этот «император» из исторических хроник, чей образ должен был ее утешить. Но в его глазах она прочитала свою настоящую участь. Романтичной игры не будет. Будет медленное, унизительное подчинение. И она, запертая в своем новом теле и в этой роскошной клетке, должна была принять все безропотно. Турианец не двинулся к ней сразу. Он медленно обошел ее, изучая, как искусственный закат играет на складках дорогого шелка, на гладкой коже ее плеч и спины. — Прекрасная картина, — наконец произнес он, и его голос, тихий и влажный, словно обволакивал ее. — Но картина — для созерцания. А я пришел… взаимодействовать. Первое правило, — сказал он мягко, почти ласково. — Ты не будешь меня видеть. Твой взгляд должен быть опущен. Императрица скромна и послушна. Она видит только сапоги своего повелителя… или ложе. Поняла? Его рука, быстрая и точная, схватила ее за подбородок, заставляя опустить голову. Он не сжал сильно — просто продемонстрировал, что контролирует даже это. — Второе. Ты не будешь издавать звуков. Ни стонов, ни всхлипов. Только тихое, ровное дыхание. Любая фальшивая нота, любая попытка крика… испортит мне удовольствие. А я этого не люблю. Он отпустил ее подбородок, и его пальцы скользнули вниз, по ее шее. — Третье. Ты будешь абсолютно пассивна. Твое тело — это сосуд. Оно будет принимать меня, но не отвечать. Любая попытка оттолкнуть, любое непроизвольное движение… будет наказано. Поняла? Он не ждал ответа. Его рука опустилась ниже, грубо схватив подол ее наряда. — И четвертое, самое главное, — он наклонился к ней, и его дыхание обожгло кожу. — Ты будешь благодарна. В конце. Ты скажешь: «Благодарю тебя, мой император, за милость». И поцелуешь мою руку. Это — финал нашего спектакля. Он отступил на шаг, давая ей возможность подойти к ложу. — Ну что же, — он развел руки, приглашая. — Твой император ждет. Исполни свою роль хорошо, императрица. И помни правила. Мандибулы Кери дрогнули. Воздух, который она пыталась вдохнуть, не хотел идти в легкие. Он стоял перед ней — незнакомец с глазами хищника, облаченный в костюм древней власти. Но сил на протест не было. Не было даже сил на страх в его чистом, адреналиновом виде. Была только всепоглощающая, усталая покорность. Глубокое, животное желание не вызывать гнев. Переждать. Выжить. Сквозь туман апатии и боли пробилась обрывочная мысль, словно спасательный круг. Императрица. Она — не рабыня. Она — жена. Она должна… предложить себя. Какое же извращение. Издевательство над самой идеей добровольности. Но ее разум, отчаянно ища хоть какую-то опору, ухватился за эту идею. Если Кери должна это сделать, пусть это будет хоть внешне прилично. Ее взгляд, все еще опущенный в пол, застыл на сапогах из мягкой, дорогой кожи. Она сделала глубокий, беззвучный вдох, собирая остатки воли. Затем движением медленным и неестественно плавным она опустилась на колени. Подол прошелестел по ковру, расстилаясь вокруг нее белым ореолом. — Мой император… — ее голос прозвучал тихо, хрипло, но четко. В нем не было ни страсти, ни покорности — лишь плоская, вымученная торжественность, как у актера, заученно произносящего роль. — Ваше ложе… ожидает вас. Кери замерла, чувствуя, как его бесцветный, тяжелый взгляд впивается в ее спину, в ее склоненную шею. Внутри все кричало. Но снаружи он видел только сломленную женщину в костюме императрицы, исполняющая свою первую роль. Керинис медленно поднялась с колен и развернулась. Ее взгляд был прикован к огромному, округлому ложу в центре комнаты — тому самому «гнезду», которое теперь казалось ей жертвенным алтарем. Она сделала шаг. Затем еще один. Ее пальцы дрожали, но она сжала их в кулаки, пряча от посторонних глаз. Каждый шаг отдавался эхом в абсолютной тишине комнаты, нарушаемой лишь ее собственным громким дыханием. Она остановилась у края ложа и обернулась к «императору». Ее взгляд скользнул по его тунике, по открытым, сильным ногам и снова упал вниз. Подчиняясь невысказанному приказу, Кери легла на спину. Ей не нужно было раздеваться — ее наряд был сконструирован для легкого доступа. Мужская туника с высокими разрезами по бокам тоже не требовала сложных действий. Кери лежала неподвижно, уставившись в узорный балдахин над кроватью. Ее руки вытянулись вдоль тела ладонями вверх — жест покорности, отчаяния и принятия. Ее роль заключалась в том, чтобы быть предложенной, пригласить своего «повелителя» занять предназначенное ему место. Тишину комнаты разорвало низкое, довольное хмыканье, исходящее из глубины мужской груди. Но это был лишь поверхностный звук. Под ним, словно гулкий, зловещий фундамент, зазвучали его субвокалы. То, что турианцы называют голосом тела. Вот уж воистину точное именование. Зазвучал не просто голос. Это был голос его плоти, самый искренний и неконтролируемый из звуков, которые может издать турианец. Глубокие, жадные вибрации, полные животной похоти и абсолютной власти. Они не просто слышались — они ощущались кожей, проникали внутрь, в самые кости, заставляя ее собственное тело, против ее воли, отзываться на них крошечной, предательской дрожью. И тут же, инстинктивно, Керинис напрягла все мышцы горла, диафрагмы, грудной клетки, пытаясь заглушить свои собственные, испуганные субвокалы, о которых совершенно забыла. Ее природный отклик на доминирующую особу — тихий, почти неслышный вибрирующий ответ — был ей теперь запрещен. Правила были ясны: только «император» имел право оглушать пространство всем спектром своего голоса. Ее удел — безмолвная, немая податливость. Турианец медленно приблизился к ложу. Он не спешил. Он наслаждался моментом, готовый взять то, что ему «принадлежало». Его рука опустилась на ее бедро, чуть выше того места, где заканчивался разрез наряда. Прикосновение показалось обжигающим, а его субвокалы стали громче, настойчивее, превратившись в непрерывный, низкий гул, похожий на рычание довольного хищника. Он не стал срывать с нее одежду. Он просто воспользовался тем, что уже было предоставлено. Ее тело напряглось от боли и глубочайшего, физиологического унижения, но она не издала ни звука. И тогда пришло основное вторжение. Грубое, резкое, без какой-либо подготовки или попытки обмануть ее тело иллюзией чего-то иного. Ее внутренние мышцы, неподготовленные и напряженные от страха, судорожно сжались, протестуя против насилия. Острая, рвущая боль пронзила ее насквозь, от гладкой кожи внизу живота до самой глотки, где застрял безмолвный крик. Она непроизвольно ахнула, и воздух с силой рванулся из ее легких, угрожая вырваться наружу воплем. Мгновенно его свободная рука обвила ее горло. Не сжимая с силой, способной перекрыть дыхание, но с достаточным давлением, чтобы напомнить о себе. Пальцы легли на ее сонные артерии, чувствуя под кожей бешеную, испуганную пульсацию. Угроза была ясна: молчи. Кери замерла. Застыла в парадоксе: ее тело изнутри разрывало, а снаружи чужая ладонь душила любой звук, любое проявление агонии. Мужчина двигался резко, эгоистично, заботясь только о собственном удовольствии. Каждое движение было точным, расчетливым ударом, направленным туда, где боль ощущалась острее всего. Он наслаждался не только физическим актом, но и ее безмолвной реакцией — тем, как ее тело вздрагивало и цепенело под ним, как мышцы живота судорожно сжимались, пытаясь защититься, как ее пальцы впивались в простынь, но не смели оттолкнуть. Его субвокалы гремели в такт его движениям, заполняя собой всю комнату, весь ее мир, не оставляя места ничему, кроме гула и всепоглощающей боли. Он был не любовником. Он был завоевателем, празднующим свою победу на теле поверженного врага. А она была всего лишь полем битвы, которое должно было молча принять свое поражение. Он оказался выносливым. Казалось, намеренно растягивал процесс, наслаждаясь каждой секундой ее безмолвного страдания. Каждое движение было рассчитано на то, чтобы причинить максимальный дискомфорт, найти новую, неисследованную точку боли и ударить точно в нее. Его пальцы то ослабевали, позволяя ей сделать судорожный вдох, то снова сжимались, напоминая, кто здесь хозяин ее воздуха, ее голоса, ее тела. Когда он наконец затих, издав низкий, удовлетворенный рык, и отстранился, его субвокалы смолкли. Было слышно только ее собственное прерывистое, беззвучное дыхание и бешеный стук сердца в крови. Он поднялся с ложа. В этот момент, сквозь тупую, разлитую по всему телу боль и ошеломление пришла новая мысль: правило, четвертое правило. Она должна была поблагодарить его. Тело не слушалось, каждый мускул горел. Между ног пульсировала рана, влажная и жгучая. Но Кери заставила себя пошевелиться. Она сползла с ложа и опустилась на колени на холодный пол. Ее взгляд упал на его сапоги, на дорогую кожу, испачканную, возможно, ею самой. — Благодарю тебя… — ее голос был чужим, сорванным шепотом, едва слышным. Она сделала паузу, пытаясь вдохнуть воздух, чтобы выговорить следующее. — …мой император. За милость. Затем, движением, полным немыслимого унижения, она наклонилась вперед и коснулась губами его ступни, чуть выше сапога, где кожа была голой и теплой. Прикосновение было мимолетным, сухим. Внутри все кричало, рвалось наружу, но снаружи была лишь идеально послушная рабыня, исполнившая свою роль до самого горького конца. — Не зря заплатил, — последние слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Турианец ушел, не оглянувшись, ступая по роскошному ковру так же бесцеремонно, как и вошел, оставив после себя лишь запах чужого пота и ощущение глубокого осквернения. Керинис не двинулась с места. Она сидела на холодном полу, поджав под себя онемевшие ноги, и смотрела в пустоту. А потом тихие, прерывистые рыдания наконец вырвались наружу. Она плакала от не только от физической боли, но от унижения, от осознания своей полной, абсолютной бесполезности. Постепенно рыдания стихли. Нужно было двигаться. Нужно было смыть с себя следы чужого присутствия. Кери поднялась с пола. Каждый шаг в сторону душа отзывался резкой, рвущей болью. Она включила воду и снова замерла, на этот раз от нового потрясения. По ее внутренней стороне бедер, смешиваясь с водой, стекали струйки темно-синей жидкости. Кровь. Она смотрела, завороженная ужасом, как синие разводы растекаются по кафелю, как они окрашивают воду в странный, зловещий цвет. Дрожащими руками Кери раздвинула ноги шире, пытаясь увидеть повреждения. Нежная кожа вокруг лона оказалась безжалостно натерта и воспалена. Но хуже всего было там — открытая, сочащаяся синим, истерзанная плоть, которая пульсировала огнем при малейшем движении. Это тоже было просто частью «работы», чем-то, что она должна молча терпеть? Кери отдернула руку, словно обожглась. Сжав зубы, она взяла гель с аруэ и шелш-корнем и принялась осторожно промывать раны. Холодная вода вызывала новую волну жжения, но она терпела, заставляя себя молчать. Она смывала следы насилия, пытаясь смыть и память о том, кто их оставил. Ранки заживут, кожа восстановится. Душа научится отстраняться во время «работы», а слезы однажды высохнут. В самые спокойные дни Кери станет мечтать о том, как однажды встретит Армина и разорвет ему горло. Впрочем, Армин не появится в «Империи солнца». За годы Керинис привыкнет ко всему и однажды сама станет той, кому поручат приветствовать новую сестру-карухту. От жизни она перестанет ждать чудес. Так пройдет десять лет. А потом чудо все же случится.
