Адвокат дьявола: Дело о Мальчике, который выжил

      Проснулся Андрей резко, мгновенно — от неизвестно откуда доносящихся голосов.       Тихих, приглушённых, явно не желающих разбудить спящих пациентов, но отчётливо слышимых в утренней тишине больницы.       — ...к сожалению, посещения на данный момент запрещены. Доктор Уилсон высказался категорически против. Мальчик находится в критическом состоянии, ему нужен абсолютный покой, минимум стресса. Любые визиты могут ухудшить его состояние.       Голос Маргарет был настороженный, твёрдый, защищающий своего пациента.       — Я понимаю вашу непоколебимую позицию и очень ценю вашу заботу о ребёнке. Но я не простой посетитель и не любопытствующий чужак. Я здесь по семейным обстоятельствам. — Второй голос был мужским, глубоким, спокойным, с лёгким акцентом, который Андрей не смог сразу идентифицировать. Не чисто британский. Что-то было в интонациях, в мягкости согласных. — Это касается благополучия мальчика, его будущего.       Андрей не открывал глаз, не двигался, даже дыхание старался сохранять ровным, медленным — дыхание спящего человека. Но слушал напряжённо, ловя каждое слово, каждую интонацию.       «Интересно, кто там? Полиция? Социальный работник? Кто?».       — У вас есть документы, подтверждающие ваши полномочия? Удостоверение? — требовательно спросила Маргарет, явно не собираясь пропускать незнакомца просто так.       — Конечно. Вот, пожалуйста.       Последовал шорох бумаги, шелест разворачиваемых документов.       Наступила недолгая пауза. Маргарет, очевидно, внимательно изучала предъявленные бумаги.       — Кингсли Бруствер... — медленно прочитала она вслух. — Дальний родственник со стороны отца Гарри? Двоюродный кузен со стороны дедушки? — В её голосе прозвучал нескрываемый скептицизм, недоверие. — Простите, мистер Бруствер, но если вы действительно родственник, то... где вы были все эти годы? Мне рассказывали, что мальчик жил с Дурслями с младенчества, с самого раннего детства, и ни один родственник со стороны отца ни разу не объявился. Ни разу не поинтересовался его судьбой. И вот теперь, когда ребёнок при смерти, вы вдруг появляетесь? Мне кажется это чрезвычайно странным.       Обвинение было прямым, почти грубым. Маргарет, видимо, была из тех медсестёр, которые яростно защищали своих маленьких пациентов от любой потенциальной угрозы.       Мужчина — Кингсли Бруствер — не обиделся, не разозлился. Ответил спокойно, с лёгкой, едва уловимой ноткой сожаления:       — Я живу в Манчестере, довольно далеко от Лондона. Работаю менеджером среднего звена в страховой компании. График ненормированный, командировки, вечные авралы. Связь с семьёй Поттеров была... минимальной, практически формальной, только поздравительные открытки на Рождество. Отношения не сложились ещё до смерти его родителей. Семейные разногласия, знаете ли. — Он вздохнул. — О том, что Гарри находится в критическом состоянии, что его жизнь висит на волоске, я узнал только недавно от жительницы того же района, миссис Арабеллы Фигг. Она разыскала мой адрес через старые семейные контакты и позвонила мне. Я выехал из Манчестера сразу же, как только смог — в ту же ночь, не дожидаясь утра. Приехал вчера днём, но врачи не разрешили визит — мальчик был в слишком тяжёлом состоянии. Я ждал. И вот теперь пришёл, надеясь, что смогу хотя бы увидеть его, убедиться, что с ним всё будет в порядке.       Легенда звучала правдоподобно. Она была хорошо продумана, с чёткими деталями, передавала некоторые эмоции. Но Андрей, с его тридцатилетним опытом различения лжи и правды в судах, распознал фальшь.       Тонкую, практически незаметную, но фальшь.       «Он врёт. Или же говорит не всю правду. История эта слишком гладкая, чересчур удобная. И этот акцент... что-то в нём не так. Не совсем он британский. Как будто человек родился вне Великобритании и выучил язык позже — очень хорошо выучил, но следы иностранного происхождения ощущаются».       Маргарет молчала несколько долгих секунд — видимо, тоже сомневалась, решала, допускать ли этого человека к ребёнку. Потом вздохнула — звук усталости и компромисса:       — Хорошо, мистер Бруствер. Но вы можете находиться здесь только пятнадцать минут. Не больше. И не шумите, пожалуйста. Ему нужен покой, отдых. Не нервируйте его, не задавайте сложных вопросов. Его психика очень хрупка в данный момент.       — Спасибо за ваше понимание. Я обещаю быть максимально осторожным и деликатным.       Послышались шаги — размеренные, тяжёлые шаги крупного мужчины в обуви на твёрдой подошве. Они медленно приблизились к кровати Андрея.       Остановились рядом.       Андрей почувствовал его присутствие — почти физически ощутил, как кто-то стоит над ним, смотрит на него, изучает.       Последовала долгая пауза.       Потом тихий скрип — мужчина сел на стул рядом с кроватью, тот самый стул, на котором обычно сидела Маргарет.       Ещё одна долгая пауза.       Андрей решил, что пора «просыпаться». Медленно, естественно, как просыпается уставший ребёнок.       Пошевелил пальцами. Сделал более глубокий вдох.       Поморщился — словно его что-то разбудило.       Медленно приоткрыл глаза, прищурился от света, моргнул несколько раз.       Над ним склонилось лицо.       Мужчина лет сорока — может, чуть больше.       Смуглый. Очень смуглый. Высокий — это было видно даже в сидячем положении, широкие плечи, мощная фигура. Волос на голове не было — идеально гладко выбритая голова, блестящая в свете ламп. Золотая серьга в левом ухе — небольшая, но заметная. Лицо мужественное, с чёткими чертами, прямым носом, волевым подбородком. И глаза — тёмные, почти чёрные, спокойные, но невероятно внимательные. Глаза человека, который привык наблюдать, анализировать, видеть больше, чем ему показывают.       Одет он был скромно, но аккуратно: тёмные брюки со стрелками, белая рубашка с длинными рукавами, тёмно-синий галстук. Никаких украшений, кроме серьги. Никаких ярких деталей. Одежда человека, который не хочет привлекать внимание, но при этом желает выглядеть респектабельно.       «Он не страховой агент. Определённо нет. Полицейский? Военный в отставке? Охранник? Может, частный детектив? Этот тип явно привык к опасности и напряжению, к контролю ситуации».       Мужчина встретился взглядом с Андреем и медленно, осторожно улыбнулся тёплой, дружелюбной улыбкой, которая, впрочем, не изменила ни на йоту настороженность в его глазах:       — Привет, Гарри. — Голос был глубокий, бархатный, с той же лёгкой акцентной окраской. — Меня зовут Кингсли Бруствер. Я... родственник твоего отца, Джеймса Поттера. Дальний родственник, двоюродный кузен со стороны его дедушки. — Он говорил медленно, отчётливо, осторожно подбирая каждое слово. — Как ты себя чувствуешь?       Андрей смотрел на него молча несколько секунд, оценивающе, изучающе — так, как смотрел на свидетелей в суде, пытаясь понять, врут они или говорят правду.       «Он словно играет роль. Определённо... играет. Слишком уж осторожен. Слишком внимателен. Каждое слово взвешивает. Легенда хорошо заучена, но исполнение... немного натянутое».       Но вслух Андрей ответил тихо, слабо — голосом больного ребёнка:       — Плохо. Всё... болит. Но... лучше, чем было.       — Я понимаю. Очень рад это слышать. — Кингсли кивнул, и на лице его мелькнуло что-то похожее на искреннее облегчение.       Он огляделся — быстрым, профессиональным движением глаз, оценивая обстановку.       Проверяя, где находится медсестра, есть ли кто-то ещё рядом, могут ли их услышать.       Маргарет стояла у дальней кровати, спиной к ним, возилась с капельницей у пожилого пациента, что-то проверяла.       Остальные койки были заняты людьми без сознания или спящими.       Кингсли наклонился ближе к Андрею, понизив голос до едва слышного шёпота — так тихо, что слова доходили только до Гарри и больше ни до кого:       — Гарри, мне нужно кое-что тебе сказать. Нечто очень важное, критически важное. Но ты не должен пугаться. Не должен кричать, паниковать или звать на помощь. Я не причиню тебе вреда, обещаю. Я здесь, чтобы помочь. Понимаешь? Можешь кивнуть, если понимаешь меня.       Андрей напрягся всем телом — это была инстинктивная реакция на потенциальную угрозу.       Сердцебиение участилось — монитор над кроватью тихо запищал, регистрируя изменение.       Мышцы, и без того ослабленные, подготовились к... к чему? К бегству? К защите? В этом состоянии он не мог ни убежать, ни защититься.       «Что именно он хочет сообщить? Это секрет? Угроза? Шантаж?».       Но любопытство пересилило страх. Андрей медленно кивнул.       Кингсли, убедившись, что мальчик не планирует паниковать, чуть заметно шевельнул губами, прошептав какое-то странное, шипящее слово. Андрей внезапно с ужасом осознал, что все звуки больничной палаты — шаги Маргарет, гудение ламп, даже писк кардиомонитора над его собственной головой — мгновенно исчезли. Их словно накрыло невидимым, абсолютно глухим звуконепроницаемым куполом.       И только убедившись в полной секретности, мужчина достал из внутреннего кармана рубашки что-то маленькое, зажатое в крупном кулаке. Движение было быстрым, скрытным — таким, что Маргарет не заметила.       После чего показал содержимое, но не давая взять, держа на расстоянии около тридцати сантиметров от лица Гарри.       Это была палочка.       Деревянная палочка, длиной около двадцати пяти сантиметров, толщиной с хороший карандаш.       Тёмное дерево, почти чёрное, с красноватым отливом.       Прямая, гладкая, явно тщательно обработанная.       «Что за...».       И тут Андрей увидел невозможное.       Кончик палочки — без каких-либо видимых источников энергии, без проводов, без батареек — вспыхнул мягким серебристым светом. Не жёлтым, как от лампочки. Не белым, как от светодиода. Серебристым.       Холодным, но не неприятным.       Свет пульсировал — раз, два, три — словно сердцебиение. Потом погас так же внезапно, как и появился.       Без искр. Без звука. Без запаха горения или электричества.       Просто — свет, который материализовался из ниоткуда и исчез в никуда.       Свет, который не должен был существовать согласно всем известным Андрею законам физики.       Кингсли быстро спрятал палочку обратно в карман — всё движение заняло не больше трёх секунд. Потом посмотрел на Гарри, внимательно изучая его реакцию, его лицо, его глаза.       — Ты видел это? — прошептал он так тихо, что губы почти не шевелились. — Видел свет?       Андрей не мог говорить. Физически не мог. Горло перехватило, сжалось спазмом. Дыхание участилось, стало поверхностным, прерывистым. Сердце забилось бешено, хаотично — монитор над кроватью запищал громче, тревожнее, привлекая внимание.       Цифры на экране скакали: пульс 120... 140... 150 ударов в минуту.       «Невозможно. Это физически невозможно. Это... это...       Магия?       Настоящая, реальная, материальная магия.       Но магии же не существует. Не может существовать. Это противоречит фундаментальным законам природы: сохранению энергии, энтропии, причинно-следственным связям...       Но я её видел. Своими глазами видел. Свет без источника. Энергия из ниоткуда».       Маргарет, совершенно не подозревая о буре, бушующей у кровати её пациента, продолжала спокойно поправлять капельницу старику у стены.       Кингсли, заметив состояние мальчика, сделал едва уловимое движение рукой. Звуки мгновенно вернулись — и палата заполнилась пронзительным писком кардиомонитора. Маргарет быстро обернулась, увидела показатели, бросила планшет и почти бегом направилась к кровати Гарри:       — Что случилось?! Гарри, что не так? Тебе больно? — Она протиснулась между Кингсли и кроватью, проверяя капельницы, осматривая ребёнка. — Мистер Бруствер, отойдите, пожалуйста! Вы его напугали чем-то!       — Прошу прощения, я не хотел. — Кингсли поднялся со стула, отступил на шаг, но не ушёл. — Просто рассказывал об его отце, о семье. Возможно, это было слишком эмоционально для него в данный момент.       Он положил руку Андрею на плечо — тяжёлую, тёплую ладонь, сжимающую осторожно, но твёрдо. И прошептал так тихо, что только Гарри мог услышать:       — Спокойно, Гарри. Дыши. Медленно, глубоко. Вдох... выдох... вдох... выдох...       Андрей послушался — не потому, что доверял этому человеку, а потому, что понимал: паническая атака приведёт к тому, что Маргарет позовёт врачей, ему вколят дополнительные успокоительные, возможно, снова интубируют. Это ему не нужно.       Глубокий вдох — медленный, контролируемый. Выдох — ещё медленнее.       Ещё раз.       И ещё.       Сердцебиение начало замедляться. 140... 120... 100... 85 ударов в минуту. Дыхание выровнялось.       Монитор перестал тревожно пищать, вернулся к обычному негромкому пиканью.       Маргарет, всё ещё настороженная, проверила показатели, потом посмотрела на Гарри:       — Тебе плохо? Нужно позвать доктора?       — Нет, — выдавил Андрей хриплым шёпотом. — Просто... испугался. Вспомнил... что-то страшное. Уже лучше.       — Хорошо. — Она недоверчиво посмотрела на Кингсли. — Мистер Бруствер, я думаю, вам пора уходить. Вы увидели мальчика, убедились, что он жив. Теперь ему нужен покой.       — Я понимаю. — Кингсли кивнул, примирительно подняв руки. — Уже ухожу. Просто... могу я вернуться позже? Вечером, может быть? Или завтра? Мне нужно поговорить с Гарри. О его будущем, о семье, о многом.       Маргарет колебалась, потом вздохнула:       — Поговорите с доктором Уилсоном. Он решает, кого допускать к пациенту. Не я.       — Спасибо. Я обязательно с ним поговорю.       Кингсли наклонился к Гарри, положил руку ему на голову — почти отеческий жест, тёплый, ободряющий:       — Отдыхай, Гарри. Восстанавливайся. Я вернусь, обещаю. И мы поговорим. О многом. О том, кто ты на самом деле. О твоей семье. О твоём... наследии. — Последнее слово он произнёс с особым значением, глядя прямо в глаза мальчику.       Он выпрямился, кивнул Маргарет вежливо и уверенным шагом направился к выходу из палаты.       Дверь тихо закрылась за ним.       Маргарет проводила его недовольным, подозрительным взглядом, потом повернулась к Гарри:       — Он тебя не обидел? Не сказал чего-то плохого?       — Нет, — покачал головой Андрей. — Просто... рассказывал о папе. О том, каким он был. Мне стало... грустно.       Ложь прозвучала убедительно — Андрей всю жизнь оттачивал искусство с необходимой интонацией говорить то, что нужно.       Маргарет смягчилась, погладила его по голове:       — Я понимаю, милый. Это тяжело — вспоминать о потерянных близких.       Она вернулась на своё место, но Андрей заметил, что она больше не читает журнал. Сидит настороженно, готовая в любой момент вскочить, если что-то случится.       Андрей лежал неподвижно, глядя в белый потолок, где отражались тени от люминесцентных ламп и медленно движущихся медсестёр.       В голове крутилась одна-единственная мысль, пульсирующая, невыносимая, разрушающая всё, во что он верил всю жизнь:       «Магия. Реальная, существующая, имеющая физические проявления».       Холод пробежал по спине — не физический холод, а экзистенциальный ужас от осознания того, насколько мало он знает об этой новой реальности.       «Если магия реальна... что ещё реально? Драконы? Оборотни? Вампиры? Призраки?       Законы. Должны быть законы, регулирующие использование магии. Суды. Правоохранительные органы.       Хорошо... я принимаю это безумие. Принимаю магию. Принимаю этот мир.       Но если это мир законов — магических законов — значит, есть и лазейки. Есть способы использовать систему. Есть рычаги власти и влияния.       И я найду их. Обязательно найду.       Потому что я — адвокат. А адвокат находит выход из любой ситуации.       Даже из магической».       Слабая улыбка — первая искренняя улыбка с момента пробуждения в этом теле — тронула его губы.       Впервые с момента смерти и перерождения Андрей Сергеевич Кузнецов почувствовал не только страх и растерянность.       Он почувствовал интерес.       И желание действовать.