Конкурс обжор

***

Трофей был холодным и липким. Дешевый пластик, покрытый позолоченной краской, уже начавшей облезать по краям, ощущался в руках Ани чужеродным и нелепым. Вокруг вспыхивали камеры телефонов, чьи-то незнакомые руки хлопали ее по плечу, а ведущий с натянутой улыбкой выкрикивал ее имя в микрофон, который пах пивом и вчерашним днем. «Аня, наш новый чемпион! Девять фунтов сосисок в тесте и картофельного салата за десять минут! Невероятно!» Аня улыбалась. Она заставляла мышцы лица растягиваться, обнажая зубы в гримасе, которую со стороны можно было принять за радость. Внутри же нее уже начиналась тихая, зловещая буря. Это было похоже на далекий гул, предвестник землетрясения. Ее желудок, три дня пребывавший в голодной пустоте, а затем внезапно и жестоко атакованный килограммами жирной, соленой и подозрительно теплой еды, начинал свой молчаливый протест. Призовые деньги — несколько мятых купюр, тоже липких от чего-то сладкого, — она сунула в карман. Она кивала, благодарила, позировала для еще одного фото, прижимая к себе уродливый трофей, и думала только об одном: добраться домой. Путь домой в переполненном автобусе был первым кругом ада. Каждый толчок, каждая резкая остановка отзывались в ее животе тупой, распирающей болью. Запах духов женщины, сидевшей рядом, смешивался с фантомным ароматом того самого майонеза из салата — майонеза с отчетливым кисловатым привкусом, который она заметила еще на третьей тарелке, но проигнорировала в пылу состязания. Ее начало мутить. Волна тошноты подкатила к горлу, горячая и едкая. Аня сглотнула, вцепившись пальцами в поручень. Она не могла позволить себе этого. Не здесь. Не на глазах у всех. Маленькая белая таблетка противорвотного, проглоченная за час до конкурса «на всякий случай», сейчас казалась одновременно и спасением, и проклятием. Она держала шлюзы, но давление за ними нарастало с каждой секундой. Наконец, её квартира. Она захлопнула за собой дверь, дважды повернула ключ в замке и прислонилась лбом к холодному дереву. Тишина. Её тишина. Её убежище. Но убежище уже было захвачено врагом, который находился внутри нее. Она сбросила туфли и, шатаясь, прошла в гостиную. Трофей со стуком упал на кофейный столик. Аня посмотрела на него. Ради этого. Ради этого уродливого куска пластика и пары мятых купюр она сотворила с собой такое. Стыд, до этого момента прятавшийся за адреналином победы, поднял голову и ухмыльнулся. Она рухнула на диван, свернувшись в клубок. Боль перестала быть просто гулом. Теперь она превратилась в нечто живое. Это было похоже на то, будто внутри неё завели бетономешалку, набитую камнями и битым стеклом. Её живот раздулся, натянув ткань джинсов до предела. Он был твердым, как барабан, и горячим на ощупь. Тихие, вежливые звуки пищеварения сменились громким, булькающим урчанием, которое, казалось, вибрировало по всей комнате. Это были звуки войны. Звуки ее тела, отчаянно пытающегося справиться с ядовитым вторжением. Тошнота вернулась с новой силой. Аня вскочила и бросилась в ванную, упав на колени перед унитазом. Она ждала, молилась об облегчении, о спасительном извержении, которое могло бы хоть немного уменьшить это чудовищное давление. Но ничего не происходило. Таблетка держала оборону. Тело билось в конвульсиях, спазмы сотрясали ее от диафрагмы до горла, но все оставалось внутри. Это была пытка. Ее собственный организм, ее собственный желудок умолял об освобождении, но она сама же и заперла его в этой камере пыток. Она плакала от бессилия и боли, уткнувшись лбом в холодный фаянс. Слезы смешивались с потом, выступившим на ее лице. В зеркале напротив отразилась жалкая, растрепанная фигура с безумными глазами. Победительница. Чемпионка. Ей стало так стыдно, что захотелось разбить это зеркало. Стыд был даже хуже боли. Боль была физической, животной. А стыд проникал в душу. Она вспоминала лица людей в толпе. Их жадные, любопытные взгляды, пока она, давясь, запихивала в себя кусок за куском. Они смотрели на неё не как на спортсменку, объект ставок, не видя в ней человека.

***

Пустота, пришедшая на смену боли, была недолгой передышкой. Она была лишь затишьем перед новой, ещё более жестокой атакой. Аня, лежа на полу, чувствовала, как внутри нее зарождается что-то новое. Это уже не была острая боль от переедания, а нечто медленное, ползучее и куда более зловещее. В отчаянии она дотянулась до телефона, дрожащими пальцами набрав в поиске: «Что делать при сильном отравлении и переедании». Экран слепил глаза. Статьи советовали одно и то же: обильное питье, лучше всего — зеленый чай, и легкая ходьба для стимуляции пищеварения. Совет казался насмешкой. Она заставила себя подняться. Каждый мускул протестовал. Добравшись до кухни, она поставила чайник. Пока вода закипала, она смотрела на свое отражение в темном стекле духовки. Бледное, измученное лицо, всклокоченные волосы. Она не узнавала себя. Чашка с чаем в ее руках дрожала. Аромат, который обычно успокаивал, сейчас вызывал приступ тошноты. Она поднесла чашку к губам, но ее тело взбунтовалось. Глотательный рефлекс, казалось, отключился. Сама мысль о том, чтобы влить в это внутреннее болото еще хоть каплю жидкости, была невыносимой. Она поставила чашку, так и не сделав ни глотка. Попытка походить обернулась еще большей пыткой. Каждый шаг отдавался внутри тяжелым, перекатывающимся толчком, словно она носила в себе мешок с жидкостью и камнями. Она сделала два шага по коридору и со стоном прислонилась к стене, сползая на пол. Двигаться было невозможно. И тогда началось вздутие. Сначала это было просто чувство распирания, но оно нарастало с ужасающей скоростью. Ее живот, и без того полный, начал раздуваться, как воздушный шар. Она слышала это. И чувствовала. Внутри нее что-то бродило, шипело и булькало. Это были звуки активного гниения, химической реакции, вышедшей из-под контроля. Ее тело превратилось в герметичный сосуд для отвратительного эксперимента. Дышать стало больно. Раздувшийся желудок и кишечник подпирали диафрагму, не давая легким расправиться. Каждый вдох был коротким, поверхностным и требовал огромных усилий. Это была жалкая пародия на вдох, приносившая лишь новую волну боли от натяжения внутренних органов. Ей казалось, что она вот-вот лопнет. Джинсы, которые еще утром сидели свободно, теперь впивались в тело, как тиски. Металлическая пуговица давила на раздувшуюся плоть с невыносимой силой. В панике, задыхаясь от нехватки воздуха и боли, Аня начала пытаться раздеться. Это было невероятно сложно. Она лежала на боку, не в силах сесть. Пальцы не слушались, дрожали, соскальзывали с пуговицы. Наконец, после нескольких мучительных попыток, ей удалось ее расстегнуть. Раздался тихий, но отчетливый звук, похожий на щелчок лопнувшей пружины. Молния на джинсах с треском разошлась сама по себе, и ее живот, больше не сдерживаемый плотной тканью, вывалился наружу, огромный и неестественно круглый. Аня со слезами на глазах стянула с себя джинсы, отшвырнув их в сторону. Затем она стащила через голову футболку. Оставшись в одном белье, она с ужасом посмотрела на себя. Это было не ее тело. Это было тело какого-то чудовища. Ее живот был натянут до предела, кожа на нем блестела, как пергамент, и стала почти прозрачной — сквозь нее проступала синяя сетка вен. Он был твердым, как камень, и горячим. Любое прикосновение к нему вызывало острую, пронзающую боль. Он жил своей жизнью, урча, булькая и переливаясь. Она лежала на полу в своей тихой квартире, обнаженная, беспомощная, раздутая до неузнаваемости, и слушала эти унизительные звуки, доносящиеся из ее собственных недр. Маленькая белая таблетка, ее спасение от публичного позора, теперь стала ее тюремщиком. Она была пробкой, намертво закупорившей этот сосуд с ядом, не давая ему никакого выхода. Стыд сменился животным страхом. Она умирает. Она действительно умирает, здесь, одна, на полу, в результате самого глупого и унизительного поступка в своей жизни. Но даже этот страх не мог пересилить стыд. Мысль о том, что врачи увидят ее в таком виде, увидят... это. Часы, проведенные на полу, слились в один бесконечный цикл боли и унижения. Время утратило всякий смысл, оставшись лишь последовательностью судорог и коротких, мучительных вдохов. Аня перестала ждать, перестала надеяться. Она просто существовала в этом аду, созданном ее собственными руками, смирившись с тем, что ее квартира станет ее гробницей. Но ее тело не смирилось. Сначала это было едва заметное изменение. Гулкое, перекатывающееся брожение внутри сменилось новым ощущением — глубоким, нарастающим давлением снизу вверх. Это была не просто боль. Это была целенаправленная сила. Ее организм, доведенный до предела, начал последний, отчаянный штурм. Первый спазм был настолько сильным, что она вскрикнула, изогнувшись дугой на полу. Это было похоже на удар электрического тока, прошедший от самого низа живота до основания черепа. Ее желудок сжался в тугой, вибрирующий узел. Противорвотная таблетка, ее безмолвный тюремщик, все еще держала оборону, но в ее химической стене появились первые трещины. Началась самая страшная часть пытки. Ее тело отчаянно пыталось извергнуть яд, но путь был заблокирован. Каждая конвульсия была чудовищной. Ее диафрагма сокращалась с такой силой, что казалось, ребра вот-вот сломаются. Мышцы горла сжимались, но тут же запирались, не давая ничему пройти. Это была война, и полем боя были ее собственные внутренности. Она задыхалась, давилась пустотой, чувствуя, как давление внутри достигает критической точки. И затем, с силой, которая не имела ничего общего с человеческой, плотина прорвалась. Это не было похоже на обычную рвоту. Это было извержение. Неконтролируемый, бурный поток вырвался из нее с такой силой, что ее отбросило назад. Звук был ужасающим — нечеловеческим, рваным. А запах… Запах был воплощением гниения. Едкая, кисло-сладкая вонь брожения, химических консервантов и разлагающейся плоти ударила ей в нос, заставив слезы хлынуть из глаз. Она не могла остановиться. Ее тело билось в конвульсиях на полу в ванной, пока она извергала из себя все до последней капли. Это была не просто еда. Это была темная, пенистая, отвратительная субстанция, физическое воплощение ее стыда, ее глупости, ее саморазрушения. Когда все закончилось, она осталась лежать на холодном кафеле, дрожа всем телом. Она была пуста. Абсолютно пуста. Чудовищное давление, которое грозило разорвать ее на части, исчезло. Боль в животе никуда не делась, она осталась глубокой, ноющей раной, но она больше не была острой, невыносимой пыткой. Она могла дышать. Глубоко, рвано, но дышать. Первым чувством было облегчение. Животное, первобытное облегчение выжившего существа. Но оно длилось лишь мгновение. Потому что потом она осознала, где она находится и что ее окружает. Она лежала в собственной блевотине. Едкая жижа пропитала ее волосы, ее белье, она была повсюду. И новый, еще более сокрушительный виток стыда накрыл ее с головой. Если раньше она чувствовала себя монстром, раздутым и уродливым, то теперь она чувствовала себя животным. Грязным, жалким, отвратительным животным, валяющимся в собственных нечистотах. Собрав последние силы, она поползла к душу. Каждое движение было пыткой. Она включила воду, не заботясь о температуре, и встала под ледяные струи, которые обжигали ее разгоряченную кожу. Она терла себя докрасна, пытаясь смыть не столько грязь, сколько само воспоминание об этом унижении. Выбравшись из душа, она, шатаясь, взяла тряпку и ведро. Уборка ванной стала актом покаяния. Она оттирала пол, стены, унитаз, задыхаясь от запаха хлорки, который смешивался с остаточным смрадом. Она отмывала следы своего позора, зная, что никогда не сможет отмыть его из своей памяти. Наконец, обессиленная, она рухнула на кровать. Острая фаза кризиса миновала. Она выжила. Но ее тело было разрушено. Ее бил озноб, хотя кожа горела огнем — поднималась температура. Живот болел тупой, постоянной болью, словно его избили изнутри. Она лежала, глядя в потолок. Самое страшное, как ей казалось, позади. Но тишина в квартире была обманчивой. Аня, лежавшая под одеялом, чувствовала это каждой клеткой своего истерзанного тела. Облегчение, которое она испытала после чудовищного извержения, оказалось лишь временной передышкой, иллюзией победы. Враг не был полностью разгромлен. Он лишь отступил, чтобы перегруппироваться. Она задремала в лихорадочном, поверхностном сне, но ее разбудило знакомое, зловещее ощущение. Оно начиналось глубоко внутри, как тихий гул, который она уже знала слишком хорошо. Брожение. Сначала она отказывалась верить. Этого не может быть. Она все извергла. Внутри не осталось ничего. Но гул становился громче, превращаясь в отчетливое, булькающее урчание. То, что осталось — жалкие остатки, микроскопические частицы ядовитой трапезы, — снова начало свою темную работу. Процесс гниения возобновился в ее опустошенном, воспаленном кишечнике. И снова началось вздутие. На этот раз оно было другим. Более медленным, но каким-то более злым и неотвратимым. Ее живот, опавший и мягкий после рвоты, снова начал твердеть и надуваться. Это было похоже на кошмар, повторяющийся наяву. Она с ужасом наблюдала, как ее тело снова предает ее, превращаясь в раздутый сосуд. Паника, холодная и липкая, снова начала подкрадываться к ней. Она только что пережила это. Она не вынесет этого снова. Мысль о повторении той агонии, тех конвульсий, была страшнее всего, что она испытывала до этого. Она села на кровати, и это простое движение вызвало новую волну боли. Дыхание снова стало затрудненным. Она чувствовала, как давление внутри нарастает, подпирая диафрагму. «Нет, нет, нет…» — шептала она, раскачиваясь взад-вперед. Она знала, что на этот раз ее не вырвет. В желудке было пусто. Все процессы теперь происходили ниже, в глубине ее кишечника, где газы, продукты распада, скапливались, не находя выхода. Она была заперта в этой ловушке. Страх перед повторением рвоты сменился еще более ужасающим страхом. Что если ее тело не сможет избавиться от этого? Что если газы будут продолжать скапливаться, пока что-то внутри не лопнет? Она посмотрела на свой живот. Он снова был натянут, как барабан. Не такой огромный, как в первый раз, но твердый и болезненный. Она была слаба. Температура поднималась, ее бил озноб, а затем бросало в жар. Каждая клетка ее тела кричала о помощи. И в этот момент что-то сломалось. Стыд, который был ее главным тираном все это время, который диктовал ей каждый шаг, заставляя страдать в одиночестве, внезапно показался ей маленьким и незначительным по сравнению с огромным, всепоглощающим страхом смерти. Она умирала. Медленно, мучительно, и на этот раз она это понимала с абсолютной, ужасающей ясностью. Ее рука, дрожа так, что она едва могла попасть по кнопкам, потянулась к телефону. Она больше не думала о том, что скажут врачи. Она не думала об их осуждающих взглядах. Она думала только об одном: она хочет жить. Она хочет, чтобы эта пытка закончилась. Она набрала номер скорой помощи. Когда на другом конце провода ответил спокойный голос диспетчера, Аня не смогла произнести ни слова. Из ее горла вырвался только сдавленный, жалкий всхлип. «Алло? С вами все в порядке? Говорите, что у вас случилось?» — голос диспетчера стал настойчивее. Собрав последние остатки воли, Аня прошептала в трубку, задыхаясь от боли и слез: «Помогите… мне кажется, я умираю…» Она назвала свой адрес, с трудом выговаривая слова. И после того, как звонок был завершен, она уронила телефон на пол и впервые за эти бесконечные сутки позволила себе потерять сознание, надеясь лишь на то, что помощь успеет прийти вовремя.