нᴀ языᴋᴇ ᴨᴩиᴋоᴄноʙᴇний.

Саймон стоял перед зеркалом в спальне, заканчивая последний штрих своего дневного доспеха — идеально завязанный узел галстука. Его пальцы, ловкие и точные, выполняли привычное движение на автомате. В отражении он видел свое серьезное лицо, уставшие серые глаза, скрытые пока еще стеклами очков, строгий силуэт в белой рубашке и темных брюках. Всё было на своих местах. Всё было под контролем. И тут контроль рухнул. В отражении за его спиной возникла улыбающаяся физиономия Джека. Прежде чем Саймон успел что-либо сказать или повернуться, сильные руки обвили его сзади, а ладони — теплые, чуть шершавые, знакомые до каждой черточки — легли на его талию поверх тонкой ткани рубашки. Саймон замер, и его собственное отражение на секунду смутилось. — Джек, мне через двадцать минут на… — начал он, но голос потерял свою привычную твердость. — Знаю, знаю, на совещание, — Джек прошептал это прямо ему в ухо, и его губы краем коснулись мочки, от чего по спине Саймона пробежала знакомая предательская дрожь. — Они подождут. Его руки не просто лежали. Они изучали. Большие пальцы медленно водили по точному контуру, прощупывая под тканью упругие мышцы и узкие бедра. Джек прижимался к нему всей грудью, и Саймон чувствовал его сердцебиение у себя в спине — ровное, уверенное, живое. — Обожаю твою талию, — голос Джека был низким, почти воркующим, полным какого-то животного обожания. — Просто с ума схожу по ней. Саймон попытался сделать вид, что это его не трогает, что он собран и деловит. Но его веки непроизвольно прикрылись, а голова сама собой откинулась на плечо Джеку, подставляя шею для поцелуев. — Это… это просто анатомическая часть тела, — попытался он буркнуть, но это прозвучало слабо и неестественно. Джек рассмеялся, и его смех вибрировал у него в спине. — Для кого-то — да. Для меня — нет. Она идеальная. — Его пальцы слегка сжали ее, и Саймон непроизвольно выдохнул. — Такая узкая и крепкая. Я могу охватить ее почти полностью. Чувствую всю твою силу и всю твою хрупкость сразу. Одна рука Джека скользнула под рубашку, и кожа к коже прикосновение стало еще более интенсивным, еще более интимным. Его ладонь была шершавой от бесчисленных тренировок, и это легкое трение заставляло кожу Саймона гореть. — Я вижу, как ты ходишь по офису, такой строгий и недоступный, — продолжал шептать Джек, пока его пальцы чертили невидимые узоры на его коже. — И только я знаю, какая она на самом деле. Какая она здесь, под всеми этими слоями… Как она изгибается. Как трепещет. Он повернул Саймона к себе, все так же крепко держа за талию. Его изумрудно-голубые глаза были серьезны, в них не было и тени привычного баловства. — Это моё самое любимое место, — заявил он просто, как констатацию самого главного факта в мире. — Потому что когда я держу тебя вот так… Я чувствую, что ты — мой. Весь. Без остатка. И что я могу тебя удержать. Защитить. Не дать этому миру сломать тебя. Саймон смотрел на него, и все его доводы, вся его логика таяли под жаром этого взгляда и теплом его рук. Его собственные руки поднялись и легли на плечи Джека, цепко, почти отчаянно. Джек наклонился и прижался лбом к его лбу. — Твоя талия, — прошептал он, и это звучало как самая нежная, самая пронзительная клятва. И Саймон понял, что променяет тысячу совещаний на один такой миг. Потому что в этих руках, охватывающих его, он был не Саймоном в строгом костюме. Он был просто собой. Любимым. И самым что ни на есть желанным. Джек не отпускал его талию, лишь слегка ослабил хватку, чтобы развернуть Саймона к себе. Его изумрудно-голубые глаза, обычно полные озорства и дерзкой уверенности, сейчас были мягкими, почти благоговейными. В них читалось столько нежности, что у Саймона перехватило дыхание. — Ты никуда не торопишься, — прошептал Джек, и это не было приказом или капризом. Это было тихое, непреложное утверждение, словно он просто констатировал факт: земля вертится, трава зеленая, а они сейчас принадлежат только друг другу. Его ладони, все еще лежавшие на тонкой ткани рубашки, начали медленное, гипнотическое движение. Большие пальцы плавно выписывали круги на его пояснице, чуть выше линии ремня, едва касаясь, но прожигая кожу даже через несколько слоев одежды. Это было сродни магии — как эти сильные, способные на грубую силу руки могли быть такими невесомыми, такими аккуратными. — Джек… — имя сорвалось с губ Саймона слабым, почти беззвучным выдохом. Он пытался найти в себе протест, напомнить о совещании, о графике, о целом мире, ожидавшем его за дверью. Но все это казалось таким неважным, таким призрачным по сравнению с реальностью этих прикосновений. — Тсс, — Джек улыбнулся, уголки его глаз лучисто сморщились. — Я просто хочу немного полюбоваться моим личным произведением искусства. Он не стал торопить события. Вместо этого одна его рука медленно, давая Саймону возможность отстраниться, скользнула вверх, к пряжке ремня. Его пальцы не дернули ее, не стали расстегивать с привычной ему стремительностью. Они обошли холодный металл, лаская кожу вокруг, чувствуя подушечками легкое напряжение мышц живота Саймона. — Я всегда засматриваюсь на тебя, когда ты одеваешься, — продолжал Джек тихим, заговорщицким тоном, будто делился величайшей тайной. Его взгляд скользнул по строгому костюму, и в его глазах вспыхнул не просто голод, а глубочайшее восхищение. — Как ты затягиваешь этот ремень. Как прячешь все это под идеально отутюженной тканью. И только я один знаю, что скрывается под ней. Совершенство. Его пальцы нашли пуговицы на рубашке. Он не торопился. Одна. Две. Три. Каждое расстегивание сопровождалось едва слышным щелчком и горячим, влажным поцелуем на освобождаемом участке кожи. Он прикасался губами к ключице, к центру груди, к солнечному сплетению, и Саймон чувствовал, как его колени подкашиваются. Он держался за плечи Джека, уже не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы просто не рухнуть. — Ты дрожишь, — констатировал Джек, и в его голосе прозвучала ласковая укоризна. — Я ведь ничего такого не делаю. Он солгал, и они оба это знали. Он делал все. Каждым прикосновением, каждым взглядом, каждым шепотом он разбирал Саймона по кусочкам, снимал с него слои защиты, слой за слоем, пока не оставалась лишь суть — уязвимый, трепетный, жаждущий ласки человек. Рубашка медленно спала с плеч, но Джек даже не дал ей упасть, аккуратно поймав и отложив в сторону. Его руки вернулись к своей главной цели — к его талии. Теперь уже на голую кожу. Кожа к коже. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Шероховатые подушечки пальцев Джека, прошедшие через огонь и сталь, казались невероятно нежными на его чувствительной коже. Они скользили по ребрам, прощупывали каждый позвонок, спускались к тому самому изгибу, который сводил Джека с ума. — Вот, — выдохнул он, как археолог, нашедший бесценный артефакт. Его ладони легли на узкую талию, охватывая ее, и большие пальцы уперлись в напряженные мышцы низа живота. — Именно здесь. Это мой центр вселенной, Саймон. Все, что мне нужно — это чувствовать ее под своими руками. Он медленно, неотрывно глядя в затуманенные глаза Саймона, начал подводить его назад. Саймон шел, покорный, ведомый этим гипнотическим прикосновением, этим взглядом, полным обожания. Он не видел, куда его ведут, он видел только Джека. Пятки Саймона наткнулись на что-то твердое. Это был его же собственный рабочий стол, массивный, дубовый, заваленный аккуратными стопками бумаг. Мир его порядка и контроля. Джек мягко надавил, усаживая его на край стола. Бумаги мягко шуршали, а несколько папок соскользнули на пол с глухим стуком. Звук показался Саймону до смешного громким в оглушительной тишине комнаты, но Джек даже не взглянул в ту сторону. Он встал между его расставленных ног, его руки так и не отпускали его талию, лишь теперь его пальцы впились в нее чуть сильнее, уверенно, властно, но все с той же пронзительной нежностью. — Я могу держать тебя вот так часами, — прошептал Джек, наклоняясь вперед, пока их лбы не соприкоснулись. Его дыхание смешалось с дыханием Саймона. — Просто чувствовать, как ты дышишь. Как бьется твое сердце. Ты — самая точная и самая красивая конструкция из всех, что я когда-либо держал в руках. Одна его рука отпустила талию и медленно поползла вверх, по спине, заставляя Саймона выгибаться навстречу прикосновению, как котенок. Ладонь легла между лопаток, прижимая его ближе, и Саймон почувствовал, как его тело само собой подается вперед, навстречу его губам. Поцелуй был не страстным натиском, а медленным, исследующим, бесконечно сладким признанием. Джек как будто заново открывал для себя его вкус, его тепло. И все это время его вторая рука оставалась на своем месте — на его талии, крепко держа, утверждая его право быть здесь, быть его. Когда их губы наконец разомкнулись, Саймон был полностью раздет душой и телом. Его строгий костюм помят, волосы растрепаны, очки съехали на кончик носа, а в груди бушевало что-то теплое и стремительное, сметая все преграды. Джек снял с него очки с невероятной аккуратностью, сложил дужки и отложил в самое безопасное место на столе. Без них мир Саймона превратился в размытую акварель, где единственным четким и ясным объектом было лицо Джека. — Я тебя люблю, — сказал Саймон тихо, срывающимся голосом, и это прозвучало как самое правдивое и самое необходимое признание в его жизни. Джек улыбнулся — той самой, ослепительной, солнечной улыбкой, которую Саймон бессознательно искал в любой толпе. — Я знаю, костюмчик, — он снова поцеловал его, быстро, легонько. — А я люблю тебя и твою талию. И все, что к ней прилагается. Его руки снова задвигались, и на этот раз их движение было более целеустремленным, более уверенным, ведущим к неизбежному и желанному финалу. Но даже теперь, в предвкушении страсти, его прикосновения оставались удивительно нежными, полными того самого трепета, который заставлял Саймона чувствовать себя не объектом вожделения, а настоящим сокровищем. И центром, самой главной точкой этого сокровища, по-прежнему была она — его талия, которую Джек, казалось, не собирался отпускать никогда. Джек не отрывал губ от его кожи. Каждый поцелуй был неспешным, осознанным, словно он запечатлевал на карте его тела самые сокровенные места. Он перемещался от одной ключицы к другой, затем губы скользнули в ложбинку между грудных мышц, заставив Саймона вздрогнуть и тихо, сдавленно выдохнуть. Звук был тут же пойман и поглощен губами Джека. — Ты издаешь самые прекрасные звуки, — прошептал он, и его голос, низкий и бархатный, вибрировал у него на груди. — Тише шелеста этих твоих бумаг. Значительнее любого доклада. Его руки не прекращали своего гипнотического движения на талии. Пальцы то слегка впивались в упругие бока, то ласково поглаживали кожу чуть ниже пупка, то описывали бесконечные круги на самой чувствительной части поясницы. Это сводило с ума. Это лишало последних остатков здравомыслия. Саймон чувствовал, как его тело, всегда такое послушное и собранное, становится податливым, мягким, полностью отданным во власть этих рук. Он откинул голову назад, обнажая шею, и его глаза были закрыты. Мир сузился до темноты под веками, до ощущений, которые обрушивались на него лавиной. Тепло дыхания Джека на своей коже. Шершавость его пальцев. Неумолимое, твердое давление его ладоней на бедрах, удерживающих его на краю стола. И всепоглощающее чувство защищенности и любви. Джек медленно опустился на колени перед ним. Движение было плавным, почти церемонным. Его изумрудные глаза, поднятые на Саймона, горели таким обожанием, что тому снова перехватило дыхание. Он чувствовал себя божеством, объектом самого трепетного поклонения. — Джек… — его имя сорвалось с губ Саймона шепотом, больше похожим на стон. — Я здесь, любимый. Всегда здесь, — Джек улыбнулся, и его руки переместились с талии на пряжку ремня. На этот раз он не стал медлить. Тихий щелчок прозвучал невероятно громко в тишине кабинета. Металлическая змейка ремня медленно, с шипящим звуком, высвободилась из пряжки. Джек не стал стягивать его резко. Он медленно вытянул кожаную полосу из шлевок на брюках, его пальцы скользили по коже, задевая ткань и вызывая новые мурашки. Он отложил ремень в сторону так же аккуратно, как до этого очки. Каждый его жест был наполнен значением, будто он совершал ритуал. Его пальцы нашли пуговицу на брюках. Одна. Металлическая пуговица брюк со щелчком расстегнулась. Молния. Медленное, тягучее шипение расходящейся молнии было самым откровенным звуком, который Саймон когда-либо слышал. Он чувствовал, как жар разливается по всему его телу, сосредотачиваясь внизу живота, заставляя кровь пульсировать в висках. Джек не торопился. Он положил ладони на его бедра поверх ткани брюк, чуть выше колен, и просто смотрел на него снизу вверх. Его взгляд пил его, запоминал каждую деталь: взъерошенные темные волосы, раскрасневшиеся щеки, полуоткрытые губы, частое дыхание, поднимавшее обнаженную грудь. — Ты невероятен, — выдохнул Джек, и в его голосе слышалась неподдельная, голос ломался от переполнявших его чувств. — Абсолютно невероятен. Он наклонился вперед и губами, обжигающе горячими, коснулся кожи его живота чуть ниже пупка. Саймон резко дернулся, и его пальцы вцепились в край стола, чтобы не рухнуть. Поцелуй был долгим, влажным, исследующим. Джек словно пробовал его на вкус. Затем его руки взялись за пояс брюк и нательного белья. Ткань медленно, почти невесомо, соскользнула вниз по его бедрам, обнажая кожу. Прохладный воздух комнаты коснулся его пылающей кожи, и Саймон снова вздрогнул. Он был полностью обнажен перед ним. Уязвимый, открытый, прекрасный в своем возбуждении и своем стеснении. Но в глазах Джека не было и тени насмешки или просто животной страсти. Только бесконечное, всепоглощающее восхищение. Его руки вернулись на свое законное место — на его голую талию. Кожа к коже. Теперь ничто не мешало контакту. — Вот так, — прошептал он, и его большие пальцы уперлись в гребни подвздошных костей, аккуратно очерчивая изгиб. — Совершенство. Мое совершенство. Он притянул Саймона к себе, прижавшись лицом к его голому животу, и просто дышал. Горячее, ровное дыхание обжигало кожу, смешиваясь с частым, сбивчивым дыханием самого Саймона. Саймон запустил пальцы в его золотистые волосы, уже не пытаясь что-либо скрывать или контролировать. Он был голый не только физически. Он был обнажен душой, полностью отданный на милость этому человеку, этой любви. И это было самым страшным и самым прекрасным ощущением в его жизни. Здравый смысл уступил место чувствам. Протоколы и графики растворились в тумане наслаждения. Остался только Джек. Его руки на его талии. Его дыхание на его коже. И тихая, всепоглощающая уверенность в том, что это — единственное место в мире, где он должен сейчас находиться. Джек не спешил. Его руки, все так же крепко охватывающие голую талию Саймона, казалось, передавали ему все свое спокойствие и уверенность. Он чувствовал легкую дрожь, пробегавшую по телу темноволосого, видел, как его пальцы белее сжимают край стола, и знал — Саймон замер в ожидании, полном доверия и легкой тревоги. — Я здесь, — еще раз прошептал Джек, его губы снова нашли кожу на сгибе шеи и плеча Саймона, заставляя того содрогнуться от прикосновения. — Я с тобой. Дыши, любимый. Просто дыши. Одна его рука медленно, давая Саймону возможность привыкнуть к каждому движению, скользнула вниз, между их тел. Саймон инстинктивно напрягся, и его веки дрогнули, но он не открывал глаз, полностью доверившись Джеку. — Расслабься, — голос Джека был ласковым, но в нем звучала железная воля, способная успокоить любой шторм. — Я не причиню тебе боли. Никогда. Ты доверяешь мне? Саймон беззвучно кивнул, не в силах вымолвить и слова. Его доверие было абсолютным, слепым. Он отдал себя, и теперь все, что происходило, было волей Джека. Пальцы Джека были нежны и точны, как у хирурга или ювелира. Он не торопился, готовя его, растягивая каждый момент, каждое прикосновение, превращая ожидание в отдельное, сладкое мучение. Саймон начал тихо постанывать, его бедра непроизвольно двигались навстречу осторожным движениям, ища большего контакта, большей полноты ощущений. — Такой нетерпеливый, — улыбнулся Джек, чувствуя его отклик. Он наклонился и поймал его губы в глубоком, влажном поцелуе, одновременно углубляя проникновение. Саймон резко вскрикнул прямо в его рот, его тело вздрогнуло от неожиданного, непривычного ощущения. Боль была острой, но кратковременной, и тут же ее сменила волна жара, разливающаяся из самого центра его существа. Его пальцы впились в плечи Джека, цепко, почти отчаянно. Джек не отрывался от его губ, продолжая целовать его с той же нежностью, поглощая его стоны, его прерывистое дыхание. Его свободная рука не прекращала ласкать его талию, бедра, успокаивая, приглушая непривычные ощущения. — Все хорошо, — шептал он между поцелуями. — Все хорошо, я здесь. Просто прими меня. Прими всего меня. Он двигался пальцами медленно и аккуратно, давая телу Саймона привыкнуть к каждому миллиметру, к каждому новому уровню глубины. Каждое движение сопровождалось лаской, поцелуем, тихим словом ободрения. Боль постепенно утихала, сменяясь нарастающим, пульсирующим чувством полноты, которого Саймон никогда раньше не испытывал. Он чувствовал, как его тело, сначала сопротивлялось, теперь начало раскрываться, подстраиваться под ритм Джека, принимать его. Джек замер над ним, опираясь на локти. Его лицо было серьезным, сосредоточенным, будто он совершал самый важный ритуал в своей жизни. Одной рукой он нежно отодвинул темную прядь со лба Саймона, его пальцы задержались на его виске, лаская кожу. — Готов? — его голос прозвучал низким, бархатным шепотом, больше похожим на ласковое утверждение, чем на вопрос. Саймон, не в силах вымолвить и слова, лишь кивнул, его взгляд был полон безграничного доверия. Его руки лежали на мощных плечах Джека, чувствуя под пальцами напряжение готовых к движению мышц. Их поцелуй медленно растаял, оставив после себя лишь тепло общих дыханий и сладкое ощущение единства. Джек приподнялся на локтях, и Саймон издал тихий, жалобный звук — протест против разрыва этой волшебной связи, против потери его веса и тепла. — Тсс, солнышко, я никуда не ухожу, — прошептал Джек, его голос был хриплым от страсти и нежности. Он отстранился совсем немного, всего на несколько дюймов, но для Саймона это расстояние показалось бездной. Саймон лежал, завороженно наблюдая за ним. Его изумрудно-голубые глаза в полумраке комнаты казались бездонными, полными темного огня. Он не сводил с Саймона взгляда, пока его руки, сильные и уверенные, переместились к своему поясу. Пальцы Джека нашли пряжку его ремня. Металлический щелчок прозвучал неприлично громко в тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Он не отводил взгляда от затуманенных глаз Саймона, пока медленно, почти церемонно, вытягивал кожаную полосу из шлевок. Звук шипящей кожи был слышен отчетливо. Он отбросил ремень в сторону, и тот мягко шлепнулся о ковер. Затем его большие пальцы зацепились за пуговицу брюк. Небольшое усилие — и она расстегнулась. Молния. Медленное, тягучее, намеренно растянутое шипение расходящейся молнии заставило Саймона сглотнуть. Он видел, как ткань на бедрах Джека ослабла, как обнажилась полоска кожи и темного низа его боксерок. Он взялся за пояс и брюк, и боксерок вместе, и одним медленным, непрерывным движением стянул их вниз по своим бедрам, освобождая себя. Ткань соскользнула до колен, а затем он сбросил ее с ног, отправив вслед за ремнем. Он замер на мгновение, позволяя Саймону насмотреться. Его тело было воплощением силы и мощи — кубики пресса, мощные бедра, и его возбуждение, явное и внушительное, было посвящено только ему, только сейчас, только в этой комнате. Свет свечей играл на рельефе его мышц, отбрасывая золотые блики на напряженную кожу. И тогда он вернулся. Не торопясь, он снова наклонился над Саймоном, его тень накрыла его собой, и его тепло снова окутало его, еще более обжигающее, теперь уже без каких-либо преград. Его голая кожа коснулась кожи Саймона — грудь к груди, живот к животу, бедро к бедру. Саймон выдохнул со стоном, когда их тела встретились вновь. Это было совсем другое ощущение — более острое, более настоящее, более интимное. Он чувствовал каждую частичку его, каждое биение его сердца, каждый нерв, готовый к соединению. Джек медленно, с бесконечной нежностью, наклонился и поймал его губы в поцелуе. Это был глубокий, влажный, успокаивающий поцелуй, который заставил Саймона расслабиться еще больше. И в этот момент, пока его сознание было захвачено вкусом и теплом Джека, он почувствовал первое, осторожное давление. Оно было тупым, настойчивым, но не грубым. Джек не делал резких движений. Он позволял телу Саймона привыкнуть, принять его всего на долю миллиметра, задержаться, и лишь потом продвинуться чуть глубже. Это была мучительная, сладостная медлительность, растягивающая момент до бесконечности. Саймон резко, сдавленно выдохнул прямо в губы Джека, его пальцы непроизвольно впились в его спину. Боль была острой, но краткой, и тут же ее сменило нарастающее, незнакомое чувство заполненности. Его внутренние мышцы, сначала напрягшиеся от неожиданности, начали непроизвольно сокращаться, пытаясь адаптироваться к новому ощущению, к его размеру, к его форме. — Да… вот так… — выдохнул Джек, чувствуя, как внутренние мышцы Саймона обвивают его, сжимаются вокруг него. — Боже, Саймон… Ты невероятен… Он начал двигаться. Медленно, плавно, почти лениво. Каждый толчок был выверен, каждое движение доведено до совершенства. Он не просто занимался сексом с ним, он словно танцевал с ним некий древний, интимный танец, где вел его, чувствуя каждую реакцию его тела. Саймон откинул голову назад, его губы были приоткрыты, из них вырывались тихие, прерывающиеся стоны, сливающиеся в единую мелодию наслаждения. Его руки скользнули по мощной спине Джека, ощущая под пальцами игру напряженных мышц, тепло его кожи. Он чувствовал себя полностью заполненным, принадлежащим, любимым. Каждое движение Джека било по самым сокровенным струнам его души, заставляя их вибрировать в унисон. Его ноги обвились вокруг бедер Джека, притягивая его глубже, еще ближе, стирая последние остатки дистанции между ними. Он уже не просто принимал его, он отвечал ему, двигаясь навстречу, подстраиваясь под его ритм, находя ту частоту, которая заставляла их обоих терять голову. — Джек… — его имя сорвалось с губ Саймона мольбой, одобрением, криком души. — Я здесь, солнышко, я здесь, — Джек дышал ему в губы, его собственное дыхание сбилось, на лбу выступили капельки пота. Его руки крепче сжали его талию, пальцы впились в упругие мышцы, и он начал двигаться быстрее, сильнее, теряя остатки терпения. Нежность постепенно перерастала в страсть, плавные движения — в яростные, глубокие толчки. Стихия, которую Джек так тщательно сдерживал, вырывалась наружу. Но даже сейчас, в этом нарастающем урагане, его движения оставались выверенными, направленными на то, чтобы доставить наслаждение в первую очередь Саймону. Саймон закинул голову, его спина выгнулась дугой. Острые ногти впились в спину Джека, оставляя на загорелой коже красные, длинные царапины. Боль, смешанная с наслаждением, только подстегнула Джека, заставив его издать низкий, хриплый стон. — Да, Саймон… вот так… пометь меня… — его голос был прерывистым, хриплым от страсти. — Я твой… Только твой… Его имя на устах Саймона стало мантрой, молитвой, единственным якорем в бушующем море ощущений. Он повторял его снова и снова, то тихо и прерывисто, то громко, почти крича, когда очередное мощное движение Джека отправляло его на самый край пропасти. Джек чувствовал, как тело под ним начинает содрогаться в преддверии кульминации. Он видел, как глаза Саймона, широко открытые и невидящие, наполняются слезами от переполнявших его чувств. Он наклонился, прижался к его губам в последнем, отчаянном поцелуе, и его собственное тело напряглось, готовое к финальному рывку. Их ритм стал совсем диким, неистовым. Стол скрипел, отбивая их общий темп. Воздух был наполнен звуком их тяжелого дыхания, стонов, влажных шлепков тел и тихих, прерывистых слов любви и одобрения. Саймон вскрикнул, когда пик накрыл его, волна оргазма прокатилась по всему телу, выжигая изнутри все мысли, оставляя только чистое, ослепительное чувство падения и полета одновременно. Его тело напряглось и затрепетало в руках Джека, которое крепко держало его, не давая разлететься на тысячу осколков. Вслед за ним, с сокрушительным, низким стоном, оборвавшимся на полуслове, достиг пика и Джек, впиваясь пальцами в его бедра и талию так, что точно останутся синяки. Он рухнул на него, стараясь принять на себя весь свой вес, и они замерли, сплетенные в едином клубке, слушая, как их сердца колотятся в унисон, пытаясь успокоиться. Тишину нарушало лишь их тяжелое, выравнивающееся дыхание. Джек лежал на нем, его лицо было упрятано в шее Саймона, его губы время от времени оставляли легкие, беспомощные поцелуи на его влажной коже. Саймон лежал с закрытыми глазами, его руки все так же обнимали Джека, лаская его спину, чувствуя под пальцами влажность и следы своих же ногтей. Он чувствовал себя опустошенным и переполненным одновременно. Разобранным по винтикам и собранным заново. Целым. Никто не говорил ни слова. Слова были не нужны. Все, что они хотели сказать, уже было сказано их телами, их взглядами, их доверием. Тишина в кабинете была густой, сладкой и ленивой, как мед. Они лежали, сплетенные конечностями, приходя в себя. Сердца еще колотились, выравнивая свой ритм, кожа была влажной и горячей. Саймон не хотел шевелиться. Он хотел, чтобы этот момент растянулся до бесконечности, чтобы теплая тяжесть Джека на себе, его ровное дыхание у своей шеи и запах их кожи стали единственной реальностью. Но мир за дверью кабинета неумолимо существовал. И Саймон, даже в этом состоянии блаженной прострации, чувствовал его тиканье. Он глухо, неохотно пробормотал: — Совещание… Джек засмеялся прямо у него на шее, и смех его вибрировал приятно по всей коже. — Ненавижу твое совещание, — прошептал он, но его губы растянулись в улыбке. Он не двигался еще несколько драгоценных секунд, затем с театральным, преувеличенным вздохом приподнялся на локтях, окидывая Саймона сверху тем самым обожающим взглядом. — Посмотри на тебя. Совсем никакущий. Саймон и правда был картиной полнейшего разложения. Темные волосы были всклокочены, щеки пылали румянцем, губы запекшиеся, но пухлые от поцелуев. На шее и груди красовались свежие, заметные следы любви Джека. Глаза затуманены, серые и абсолютно беззащитные без очков. Он выглядел потрепанным, разобранным и бесконечно прекрасным. Джек мягко отстранился, и Саймон не сдержал тихого, жалобного звука — протеста против внезапной потери тепла. Джек улыбнулся, поймав этот звук. — Тише, костюмчик. Я же никуда не делся.- Ласково пролепетал Джек, смотря на Саймона, с нескрываемо     й любовью. Он спустился с стола и протянул руку, чтобы помочь Саймону сесть. Тот двигался медленно, неуклюже, как будто его конечности налились свинцом. Ему хотелось только одного — рухнуть обратно на стол и потянуть Джека за собой, в забытье. Но Джек уже взял с пола его смятую, но чистую рубашку. — Давай-давай, соберем тебя, — его голос звучал нежно и ободряюще, как няньки, собирающей капризного ребенка на прогулку. Он помог Саймону просунуть руки в рукава. Его пальцы, всего несколько минут назад такие сильные и страстные, теперь застегивали пуговицы с невероятной, почти церемонной аккуратностью. Каждое прикосновение к коже было одушевленным, ласковым. Он застегнул пуговицы до самого верха, поправил воротник, его пальцы ненадолго задержались на его шее, лаская ее. — Вот, уже лучше, — прошептал он, любуясь своей работой. Затем он поднял с пола брюки и присел на корточки перед Саймоном. — Поднимись немного, солнышко. Саймон, покорный, послушно приподнял бедра, и Джек натянул на него брюки с той же нежностью, с какой раздевал. Он застегнул ширинку, поправил складки, затянул ремень, но не слишком туго, чтобы не причинять дискомфорт. — Теперь туфельки, — Джек нашел его носки и бережно надел их на его холодные ступни, его большой палец нежно провел по подъему, заставив Саймона вздрогнуть. Он встал на колени, чтобы надеть на него туфли и завязать шнурки. Саймон сидел на краю стола, опустив руки, и просто смотрел на него. Смотрел на его золотую голову, склонившуюся у его ног, на его сильные, нежные руки, совершающие такие простые и такие пронзительные действия. В груди что-то сжималось от переполнявшей его нежности. Он чувствовал себя любимым. О нем заботились. Его собирали по частям после того, как разобрали до основания. Джек поднялся, нашел его очки на столе, тщательно протер стекла платком и водрузил их ему на переносицу. Мир Саймона снова обрел четкость, но теперь в нем не было прежней строгости. Теперь он был окрашен в теплые, золотистые тона. — Ну вот, — Джек отступил на шаг, критически оглядывая его. — Почти идеально. Кроме волос. Он достал из кармана свой собственный, маленький складной гребень — вещь, которую Саймон всегда над ним подшучивал. Но сейчас он молча позволил Джеку аккуратно, пригладить его темные непослушные волосы, уложив их в подобие привычной строгой прически. Джек закончил и положил гребень обратно в карман. Он подошел вплотную, поправил узел галстука, который сам же и завязал минуту назад, и положил ладони на его плечи. — Готов к бою, мистер Саймон? — спросил он, и в его изумрудных глазах танцевали озорные искорки. Саймон посмотрел на него — собранный, идеальный, пахнущий его собственным гелем для душа и их общей страстью. Он видел себя в отражении оконного стекла — строгий менеджер, готовый к совещанию. Но внутри он все еще был тем растрепанным, размякшим, влюбленным мальчишкой, который сидел на столе несколько минут назад. Он потянулся и схватил Джека за галстук, притягивая к себе для короткого, стремительного, влажного поцелуя. — Ненавижу тебя, — прошептал он беззлобно прямо в его губы. Джек рассмеялся. — Знаю. А я обожаю твою талию в этом костюме. Иди, поработай немного. А вечером, — он понизил голос до соблазнительного шепота, — я снова разберу тебя на части. Уже в постели. Обещаю. Он легонько шлепнул его по бедру и отступил, указывая на дверь. — Вперед. Я приберу здесь. Саймон сполз со стола. Ноги немного подкашивались, но он сделал шаг. Потом другой. Он шел на совещание, неся на себе невидимые следы его рук, его поцелуев и его обещания. И мысль о предстоящем вечере грела его изнутри лучше любого солнца.