Взгляни в глаза мне,
Соври, что все в порядке,
что здесь люди счастливы
и что жить здесь так сладко.
Жаждал свободы,
Но система проста тут:
Здесь навесят оковы,
Как услышишь ты в дверь стук.
«blood water — музыкант вещает»
Джекс хотел бы держаться в стороне ото всех. Выдернуть себе язык, выбить зубы, зашить кривую улыбку двойным стежком, завязать яркий красный бант поверх. Рагата бы оценила его швейные способности, будь она чуть проще. Он хотел бы заткнуться, но дерьмо из его рта лилось быстрее, чем он успевал просто осознать, что именно ему сказали. Он далеко не был идиотом, но когда дело доходило до людей — он срывался, как полоумная псина и капал на всех своей ядовитой слюной. Делал ли он себе лучше подобным образом? Ничуть. Его голова, и без того полная ненависти и удушающей злобы к себе, была готова взорваться в такие моменты. Он настолько сильно ненавидел свое дурное Я, что не мог и представить, откуда берутся силы на эту щемящую нежность в спокойные моменты, к ребятам.
Возможно, он был слеп и цеплялся за привязанность, за мнимое чувство мгновений комфорта, за слова, которые уничтожали его изнутри, сказанные еще там — в реальном мире. Возможно, он и правда, делал хуже себе и другим одним лишь своим существованием. Чего таить — он рос эгоистом, последней сволочью, которая думает только о своем комфорте. Человеком, который не погнушается ткнуть во все что угодно и выставить всех вокруг виноватыми. В действительности Джекс не думал, что окажется кем-то настолько ужасным в чужих глазах. Но сомнения на этот счет очень быстро росли, и их становилось с каждым днем больше. И пока ненависть, уже плотно обосновавшаяся в его груди, множилась, он начинал уверяться в том, что действительно такой. Познакомьтесь все — Джексон, кролик с фиолетовой шерстью и просранным хвостом, потенциальный мудак и последний эгоист, никогда не отдавайте ему свое сердце, иначе он растопчет его и станцует на ваших костях.
Отчего он не может радоваться обыденным вещам, перебороть усталость, улыбаться нормально и не кривить лицо? Ведь здесь нельзя по-другому, а его шутовская маска улыбчивого парня давно дала столько трещин, что отвалилась и обнажила кривую далеко не радушную улыбку. Обидней всего теперь было признавать себя несостоятельным человеком в каждой сфере своей жизни. И если раньше насмешки над другими были его маленькой отрадой для нервно мечущейся по ребрам, души, то теперь успокаивать себя было нечем. Местный клоун из него был на троечку с большой натяжкой от такого же криво улыбающегося Кейна.
Бежать и раньше было некуда, но сейчас, когда все обросло клубком из обидных слов и груза вины, осознанного, но не всегда его личного. То усталость затопила всю грудину, растекаясь по венам, затапливая лапы красными росчерками, пока он их в панике расчесывал. Жизнь стоит на месте, а Джекс бежит от собственных косяков к другим, совершенно таким же. И это все так тошно. Почему дурной язык молотит все, что вздумается, почему так крепко приклеенная маска, дала такого размера трещины, что под ними стало видно голое гниющее мясо его души? Отчего его мысли полны черноты и издевки к себе и другим? Кого он больше ненавидит себя или этот мир? Это такой бесконечно бессмысленный вопрос, в целом, как и все его существование. Кому он нужен, если умеет лишь быть сволочью да эгоистом? Он бы, правда, хотел помочь другим, но за десять лет так и не смог помочь себе, затолкав себя в еще более глубокое дерьмо, чем когда-либо мог себе представить.
Не то чтобы его действительно не заботили окружающие. Ну там Зубл, Рагата, конечно Гэнгл, ну Королер, Помни. Вот эти все ребята не были ему чужими уже, наверно, пару лет. В цифровом мире возможности адекватного и правильного времяисчисления не было, а потому оставалось полагаться только на свои ощущения.
только свои ощущения
гадость какая
выключите кто-нибудь это
тишины
«
Если думать о посредственном, как о последствиях собственной череды действий, то складывается не всегда радостное событие. Но стремление стать чище и светлее способом исповеданий лицом в землю или крестом в лицо до капель крови, делает мир менее изысканно-грязным. И об этом великом стечении обстоятельств, когда они не являются радостным пиком жизни, стоит слагать глухие рыдания, полные кривых усмешек и сарказма. Постепенно увеличивая тембр звучания жизни, используя сольную оду смерти будучи стервятником у ног собственного трупа. Еще не изгнившего до конца чужими словами, вымаранными в освящённой соли. И быть может, тогда, вымоленная связь души с этим миром раскованным, будет стоить тебе чуть меньше, чем целая рука и сердце в придачу. Потому что относительности света этого и нижнего позволять тебе коснуться самого мироздания и связать воедино свои глупые стремления счастья и действительные ощущения реальности.»
Джексон с раздражением захлопнул дневник, в котором пытался изобразить хоть что-то приличное, но безуспешно. Текст на страницах был кривым и размазанным, а его идея удовлетворяла разве, что его самую темную часть злого Я. Сейчас он постоянно нервничал, не мог уснуть по ночам, бродил по темным коридорам цирка, упиваясь собственным удушающим осознанием. Они все, и непосредственно он сам — Джек, попали туда, откуда просто невозможно найти выход. И это не было просто удручающим фактом, это было сущим адом, в который он поверил почти сразу, как ему стоило здесь оказаться. Ни у кого из них не было и шанса добраться до заветной двери с желанной надписью, да и было это совершенно бессмысленно. За ней каждого из них ждало лишь напоминание о том, какое они убогое разочарование для себя и других в реальной жизни.
Это не было тем, о чем Джек хотел бы когда-либо вспоминать. Душа каждого из них потемки, но он даже не сомневался, что его душа самая отвратительно грязная на вид развалина из спекшейся крови и гниющего мяса. Он сам себе противен и ненавистен и эти чувства, вместо надежды и веры сопровождают его в цирке. Конечно, здесь у него появилась свобода, о которой он раньше и не мог мечтать. Не нужно было перед кем-то отчитываться, спать по отбою, играть в удобного и послушного мальчика, лишь бы быть чудесным сыном.
В первое время цирк ощущался свежим глотком воздуха. Джексон позволял себе дурачиться, выбрал имя какое-то явно дурное, шутил со всеми, сквернословил. Конечно, страшно тоже было, но без вечного гнета опеки старших людей, когда тебе уже за двадцать, а они думают, что ты под стол пешком ходишь и говно по стенке размазываешь, пока солнышко рисуешь. Поэтому он, ну веселился. А все остальные сочли его больным придурком, что можно было бы счесть действительно обидным, если бы не одно но. Считая его редкостным идиотом или же местным сумасшедшим с ним никто не хотел иметь дело, оставляя его в одиночестве сразу после пройденных путешествий. Со временем, конечно, к нему привыкли под эгидой — пусть и дурной, но свой. К тому времени Джек уже намертво сросся со своей маской дурного шутника, и расстаться с ней значило бы предстать совершенно голым, перед уже далеко не чужими людьми.
Отвлекшись на время от своих мыслей, Джексон ощутил, что время близилось за полночь. В это время цирк обретал особо гнетущую атмосферу, которая просачивалась даже в их комнаты. Но поняв, что сегодня ему снова не суждено не то, что уснуть, а хотя бы просто полежать с закрытыми глазами, давая измученному телу хоть какой-то покой, он все же выскользнул за двери своей комнаты, аккуратно закрывая ее обратно. Тишина по ночам казалась мягкой и успокаивающей, она манила к себе непроглядной чернотой, и он никогда не мог отказаться от столь заманчивого предложения, несмотря н животный страх, каждый раз сжимающий его в тиски. Ночные вылазки, когда ничего толком не видно, разве, что коридор с их комнатами слабо подсвечен, были для него подобно новой маленькой смерти.
И здесь, когда его никто не видел и не слышал, он мог признаться самому себе. Ему страшно, Джекс перестал справляться, он больше не может жить в этом чувстве. Истерика накрывает с головой, паника душит горло, ему нечего предложить этому месту за свое спасение, и он не может перестать бояться. Как бы темнота не манила за собой, цирк все равно оставался его главным кошмаром, когда громадные стены сдвигались, сплющивая его тонкую фигурку. Когда он не успевал поймать кого-то вовремя, и очередной персонаж этой дурацкой истории был убит, но по-настоящему. Ему мерещилось, что он забывает лица всех присутствующих, слышит громкий смех по углам, и тихие перешептывания. Это часто становилось невыносимым, но оставаться в комнате, мучаясь не от страха, а от своих мыслей, порой было намного тяжелее. Джекс устал, ему хотелось иметь возможность отдыхать. Но это считалось эгоизмом, хотя в глубине души он так не считал.
Передвигаясь дальше по коридору, цепляясь руками за стены, он раздумывал о необходимости еженочного аттракциона страха, который он себе снова организовал. Было ли это так уж бессмысленно, как казалось каждый раз, когда он выбирался в пугающую тьму совершенно один. Был ли оправдан этот глупый риск?
В какой-то момент глаза различили в темноте крохотный огонек света, и без долгих раздумий Джекс поторопился туда. Пусть это и было совершенно нелогично в его ситуации. Вскоре, не встретив на своем пути никаких новых препятствий, он добрался до двери, из-под которой тонкой полоской сочился теплый свет. Немного подумав, он неловко постучал и заглянул внутрь. От обилия, неожиданно, солнечного света, заслезились глаза, приятный ветерок коснулся его волос, потянуло запахом свежескошенной травы и чем-то знакомым, но неуловимым. Джекс неверяще уставился на свои лапы, увидев вместо них обычные человеческие руки. И не успев даже осмыслить то, что он только что увидел, вспомнил этот момент из своей реальной жизни и не решил поучаствовать в этом очередном глупом спектакле.
Как и тогда психотерапевт кажется ему неприветливым на первый взгляд человеком, хотя Джекс без труда угадывает в нем Кейна. Он чувствует себя неуютно, когда смотрит на мужчину в белом халате и думает о том, что ему хотелось бы видеть на нем повседневную одежду, но главное упаси боже не тот красный костюм. Сам кабинет был довольно невзрачным, но стоит ему вглядеться в детали интерьера, вспоминая все подробности, как дышать стало чуточку проще. Ярких цветовых акцентов в кабинете почти не наблюдалось, которые в общем то его часто нпрягали. За исключением, желтого махрового пледа, что приветливо расположился на спинке бежевого кресла. Стены были почти белые с какими-то блестящими элементами. В углу, неподалеку от актера-врача находился живой уголок из нескольких полок с растениями.
Он неуверенно кивнул на вопросительный взгляд Кейна. И все-таки двинулся в сторону кресла, тут же чересчур быстро заматываясь в плед, скидывая кеды, залез с ногами в мягкое, даже какое-то воздушное пространство. Джексон образовал собой большой ярко-желтый кокон с копной фиолетовых волос наверху, чем немало удивил Кейна.
— Так, что же тебя привело ко мне сегодня?
— Звучит так, словно это не ты меня сюда затащил, — выдавил из себя Джекс, после недолгого молчания. Все равно он ощущал себя здесь некомфортно, и чувство страха не желало покидать его. Врач тихо выдохнул и что-то записал в своей тетради.
— Джексон, правильно? Или ты предпочел бы другое имя? Я знаю, что нет. Это шутка! Эй, не кидайся в меня подушками, они для красоты, а не для пола. Если ты не хочешь говорить о том, зачем мы здесь с тобой собрались, мы могли бы поговорить о чем-нибудь другом, — непривычно мягко для себя произнес Кейн, — чтобы тебе хотелось обсудить из твоей повседневной жизни?
Джекс задумался, пытаясь сосредоточится на ощущении тепла от шершавой поверхности пледа, но это не помогало, от перенапряжения начинало покалывать кончики пальцев.
— Я, — он замялся сразу, но, все же немного подумав, продолжил, — мне нравится моя внешность, вот эта, которая человеческая, а не та бесхвостая пародия на кролика, — Кейн утвердительно кивнул. Если пациенту есть, что сказать хорошего о себе в первый же прием и в первую очередь, то он, наверняка, имеет все шансы стать чуточку счастливее.
— Она всегда тебе нравилась? — он снова сделал несколько пометок в тетради и со спокойным интересом взглянул на Джекса.
— Я не уверен, что это будет правильной формулировкой вопроса, — тихо ответил тот.
— Почему? — Кейну не особо нравилась его зажатость, на фоне его обычного поведения, это начинало казаться странным.
— Я никогда не думал о том, что не люблю свою внешность. Возможно это понятие было для меня тогда непонятно или даже неизвестно. Но я не могу сказать и того, что испытывал восторг при виде себя в зеркале, как это бывает сейчас. Вернее бывало, пока там не было шерсти по всему телу. Хотя, теперь я все равно настолько устал, что в отражении на меня смотрит осунувшееся лицо с синяками, вряд ли это кому-то понравится. Я не разлюбил свое тело, просто считаю, что у него были времена получше и было бы неплохо к ним вернуться.
После неожиданно сорвавшегося с губ признания, он резко посмотрел на Кэйна, тот ухмылялся и с искренним весельем смотрел на его панику. И пока Джекс пытался совладать с внутренней дрожью, силясь сделать хоть один глоток воздуха, картинка вокруг сменилась на совершенно другую, все еще знакомую, но не менее ужасающую его сознание. Он смотрит по сторонам, разглядывая свою подростковую комнату, и прикасается рукой к старым исписанным тетрадям, которые переполнены его болью, и сердце в груди резко сжимается. Комната окрашивается в еще более мрачные и холодные тона, словно кто-то резко выкрутил выключатель на минус и забыл об этом предупредить. Он пялится в потолок, пытаясь перебороть желание бросить это все к чертям собачьим и одергивает руку. Кончики пальцев жжет, Джекс недоуменно смотрит на них и до покраснения растирает их. В голове сквозит туман, неприятно окутывая чем-то склизким и холодным. Ему, правда, лучше бросить эту затею, но он делает несколько затяжек от сигареты, внезапно оказавшейся в зубах, и снова тянет руку к тому, что лучше не трогать.
В первую очередь, он открывает самую страшную на свой взгляд. Именно ту, которую писал одну неделю на уроках, ничего не видя и не слыша вокруг себя. Впервые, окунаясь с головой в пучину отчаяния и жестокости мира. Каждая заметка была о самоубийстве. Ему было тринадцать лет. Сейчас он уже полгода, как смирился с этим фактом в цирке, чего вспоминать то дурное прошлое. Но от понимания собственных чувств здесь и сейчас до невыносимого раздирающих внутренности, ему просто страшно. Страшно от того, что он чувствовал, когда хотел умереть и осознавал это впервые? Что чувствовал, когда спокойно решил, что этот мир сможет существовать и без него.
Порой ему кажется, что в тот момент ему было уже плевать. Но давайте, честно. Что на самом чувствует человек, когда ему плевать на свою жизнь настолько, что он хочет ее закончить? Сколько боли и чувств прячется за показным равнодушием? И Джексу так больно за себя прошлого. За то, что не уберег, не защитил, не показал жизнь, в которой есть свет, или вернее мог бы быть. Не помог себе, так глубоко наплевав на все свое естесство, зарылся в свои невзгоды и не поднял взгляд к небу. За то, что своим самоубийством привел себя в ад, из которого нет выхода.
Тогда он был болен и зависим, этим миром и людьми, ворохом проблем, и даже не искал способа излечиться. Не пытался создать хоть что-то лучше для своей жизни. И сейчас был ничуть не лучше, продолжая убивать свою и без того мертвую душу. Как бы он сейчас хотел, пусть все еще и поломанный донельзя, сказать пару слов маленькому глупому себе. Умолять, его никогда не совершать такой глупой ошибки, чтобы там по ночам Джекс не думал о своей никчемной жизни, все-таки она была лучше цирка.
Как бы он хотел, на самом деле, чтобы этого вовсе не было в его жизни.
Он вновь возвращается к тетрадям, чувствуя болезненный приток эмоций и тревоги, руки начинает потряхивать. Он неуверенно смотрит на красную обложку и витиеватые белые узоры. С трудом читает свою подпись, и замерев на короткое мгновение, рвет ее напополам с громким хрустом. В груди все также нарастает тревога, и глаза застилает мутная пелена из слез. Он хватается за другую тетрадь, за ворох исписанных листочков, за какие-то безумно психоделические рисунки и рвет все в порыве безудержной злобы, не чувствуя ничего кроме сбитого дыхания и клокочущей где-то на дне сознания истерики.
Пускай ничего от этого не останется.
Он оставляет лишь несколько по-настоящему красивых рисунков. Один из них вообще никак не связан с его эмоциональным состоянием, лишь изобилирует непривычными для него яркими красками. Один слишком страшный и детский одновременно, но от того еще больше ему нравится. От последнего он должен был избавиться в первую очередь. Но он. Он описывает в себе все, что тогда произошло и как это было на самом деле. Он нарисовал его последним, и это понимание является слишком жестоким для него. Человек прикованный к таблеткам и канцелярским ножам. Человек с пустым лицом и перемотанный кровавыми бинтами. Человек настолько шаблонный и серый в его понимании, именно Он. Джекс помнит себя именно таким, изувеченным своими же руками, убитым морально, и воскрешенным физически. Но поменяло ли это хоть что-то в то время.?
Тогда все думали, что все закончилось. Психотерапевт отпускал его восвояси, уверенный в том, что его пациент пережил этот переломный момент и хочет жить дальше. Джекс прятал рисунки куда подальше и истерически смеялся, потому что тогда ничего не поменялось, а лишь усугубилось. А сейчас он сидит в захламленной комнате, опирается спиной о стену и думает о том, во что же превратилась его жизнь, после смерти. Он не понимает, что его переполняет, не может описать и дать характеристик, простого этого так много, что больно даже дышать.
И когда темнота поглощает его полностью, перекрывая доступ к кислороду, пока он отчаянно хватается за стены и дверные косяки, в попытке вырваться из ловушки то ли Кейна, то ли собственного подсознания, находит себя в постели. В дверь стучат и не дожидаясь его разрешения, внутрь заглядывает Помни. Она мягко смотрит на него и дает в лапы кружку с горячим молоком. Джекс переводит недоуменный взгляд с кружки на Помни и даже не знает, как себя вести в этой ситуации. Ему, конечно, приятна забота мелкой. Но с чего бы вдруг? Да и ради ее же безопасности ей не стоит ошиваться рядом с ним. Он не лучшая версия ни друга, ни брата, ни пары, как бы это ни было больно признавать.
— Ты вчера в обморок упал, когда мы вернулись из путешествия, — с мягкой улыбкой, наконец-то сказал она, здорово нас всех напугал. Мы думали ты, — ее голос дрогнул, но лишь на мгновение — рассеешься.
Джекса передернуло от ее слов, не от заботы, нет, даже не от собственной беспомощности. А только от мнимой возможности рассеяться уже становилось не по себе.
— Что ж, тогда я должен поблагодарить тебя за заботу, и наверное, всех остальных да?
— Если ты хочешь, — неопределенно повела плечами Помни, опуская глаза в пол, — сейчас тебе стоит еще поспать. Судя по всему тебя всю ночь мучали кошмары, ты бредил и звал кого то и....
Джекс одернул ее, резко схватив за руку, заставил посмотреть себе в глаза.
— Не продолжай, и, пожалуйста, забудь все, что ты видела или слышала. У меня нет больше возможности закончить все одним движением ножа. Так что прекрати набивать мое ватное тело своими сожалениями по поводу моей жизни. Мне хватит и собственных, — она неуверенно кивнула, а потом порывисто обняла его, крепко прижав к себе.
Ни у кого из них не билось сердце, ведь его просто больше не было, не текла по венам кровь, пальцы не замерзали в ожидании чужого согревающего тепла. Вообще с их телами не происходило никаких изменений — они ведь игрушки, совершенно пустые. Но душа, теплилась в каждом из них, не позволяя забыть, кто они на самом деле. И пусть оказавшись на дне ужасно глубокой ямы больше нет света, не отказывайтесь от объятий, ведь их сможет подарить даже самая непроглядная тьма.
