dark room.

- Я ненавижу его, Хёнджин, — рычит Минхо, закатывая глаза. - Ты любишь его. - Я знаю! Музыка в ночном клубе в самом центре города, в который часто ходит Хёнджин, и на этот раз решил потащить с собой лучшего друга, бьет по барабанным перепонкам, ломает хрящи, и переворачивает мысли с ног на голову. В андерграундном клубе стало душно, и Минхо почувствовал, как дыхание каждого человека в этом помещении легло к нему на плечи. Из дальнего угла доносятся женские довольные визги, и Ли постоянно отвлекается на них, несмотря на то, с каким усердием он старается сконцентрироваться на голосе друга. В этом клубе есть не только основной танцпол, но ещё и несколько залов с разной тематикой. Самый популярный из них — «Dark room». Помещение, где громко играет чувственный трип-хоп, и в воздухе чувствуется определенная загадочная атмосфера, которая словно снимает колючие прутья с твоих рук. Но назван этот зал «тёмным» вовсе не из-за атмосферы — в нём буквально царит кромешная темнота, сопровождающаяся только маленькими огнями на аппаратуре. Это место, где можно потерять себя в определенной свободе, анонимно касаться незнакомцев, и ощущать только звук и прикосновения. Посетителям требуется соблюдать правила, но часто они нарушаются по взаимному согласию. - Может мне с тобой встречаться? — Минхо, изрядно выпивший, начинает нести бред, который давит Хвану на виски. - Минхо, — строго говорит Хёнджин, смотря на друга исподлобья. - Да всё, всё… Ли в своей стихии: взгляды красивых парней и девушек направлены на него, громкая музыка разъедает мозг, яркие огни светодиодов приятно давят на глаза. В «Тёмную комнату» Хван не решался пойти с Минхо. Тот, будучи пьяным, становится слишком неконтролируемым и несносным, и контролировать его в темноте — уж точно не получится. Взгляд Лино скользит по залу, но замирает, когда в конце помещения видит знакомое лицо. Кристофер не был похож на типичных посетителей подобных мест. Он был одет в строгое, дорогое пальто поверх рубашки. Собранное выражение лица, руки в карманах, и шлейф тяжёлого парфюма словно пролетел через весь зал, и ударил прямо в нос Минхо. Крис пришёл явно не танцевать. Он поймал взор младшего на себе. Глаза Чана резали, как скальпель — точно, холодно, безжалостно. Он видел Ли насквозь. Минхо почувствовал, как позвоночник пронзили мурашки. Инстинкт кричал: «Беги!», но ядовитая гордость шёпотом заставляла оставаться на месте. Он медленно провёл языком по верхнем губе, оставляя влажный блестящий след, глядя прямо на Чана. Послание было ясным: «Смотри. Мне всё равно.» Крис даже не моргнул. Лишь его губы дрогнули в еле-заметном, презрительном движении. Он твёрдо начал двигаться вперёд, сквозь толпу, словно разрезая густой воздух, как прирождённый хирург. Адреналин ударил в виски, как и трип-хоп, доносящийся из-за приоткрытой двери «Тёмной комнаты». Это то ли отрезвляло, то ли напротив — опьяняло ещё сильнее. Игра началась. - Кажется, мне пора, — бросил Минхо Хёнджину, и, не слушая ответа, ринулся в глубь клуба, подальше от пронизывающего взгляда Криса. Он знал, куда бежать. Единственное место, где можно было спрятаться — зал с кромешной тьмой. Ли забегает туда, по пути нечаянно задев несколько человек плечом. Дверь за ним захлопывается, поглотив в бархатную темноту и окутав гулкими звуками танцпола. Воздух вибрировал, наполненный шёпотом, усмешками, и сдавленными вздохами невидимых тел. Минхо прислонился к стене, пытаясь перевести дыхание. Сердце колотилось в груди, и его стук словно переползал на стену, сотрясая её. Парень зажмурился, и темнота стала ещё гуще. Но сердце перебралось в горло, когда Минхо почувствовал не звук, и не движение, а присутствие. Оно влилось в помещение вместе со струёй холодного воздуха, когда дверь приоткрылась и закрылась снова. Парень замер. Казалось, что и отчаянная музыка стала играть тише, а звучание сердца затмило все звуки в зале. - Думал, в темноте потеряешься? — раздался над ухом тихий, спокойный голос, от которого шея покрылась «гусиной кожей», а колени затряслись от нахлынувших воспоминаний, — Твоё сбитое дыхание выдаёт тебя, Минхо. Сильная, и жёсткая рука схватила младшего за запястье, расположив руку над его головой. Тело Чана, тёплое и несгибаемое, вплотную прижалось к нему. - Зачем припёрся? — язвит Ли в ответ, напрягаясь всем телом, чтобы оказать сопротивление настойчивым касаниям. - А зачем люди приходят в клуб? — произносят с легкой усмешкой. - Решил уже новую пассию завести? — фыркают. - Узнаю старого тебя. Минхо почувствовал запах его парфюма — дорогого, терпкого, того самого, по которому страдало сердце все эти несколько месяцев разлуки. - Отвали, — прошипел Ли, но голос предательски дрогнул. В темноте обоняние и осязание обострились до болезненности. - Ты ведёшь себя как бунтующий подросток, Минхо, — продолжил Чан, несмотря на возмущения парня, — это твоя новая роль? Быть дешёвой достопримечательностью для распутных нариков, которым лишь бы за задницу тебя полапать и дорогу с тобой снюхнуть? - А тебя это волнует? — Минхо попытался вырваться, но его попытка была жалкой и тщетной. Его бёдра сами подались на встречу чужому бедру, — Ревнуешь, что ли? Пауза повисла в воздухе. Густая и тягучая. Да, — наконец выдохнул Крис. В этом коротком слове было столько подавленной ярости и желания, что у Ли перехватило дыхание, — игра в «Кошки-мышки» закончена, малыш.Не называй меня так, — Минхо не ведётся на сладкий голос, и злостно шипит в ответ. Свободная рука Чана нащупала пряжку на его брюках. Резкое движение — и металл, холодной слезой, отскочил в неизвестность. Здесь люди, Крис…Они заняты собой, — голос Чана был низким, властным, обволакивающим. Он не оставлял места для споров, — И им нет дела до тебя. Зато тебе есть? Верно. Ладонь Чана грубо проникла под ткань белья, сжимая упругую плоть его ягодиц. Минхо застонал, запрокидывая голову, и ударяясь затылком о холодную стену. Боли от удара он не почувствовал, ведь всё его внимание было сконцентрировано на собственной обнажённой душе, и на твёрдых, точных чужих касаниях. Минхо был полностью уязвим, и лишён своего главного оружия — зрительного контакта. И Крис использовал это преимущество мастерски. Рукой он двинулся ближе к промежности, пытаясь исследовать сладкое тело, уже забытое руками спустя несколько месяцев. - Нет, я не хочу, — прошептал Хо, но тело его говорило об обратном. - Врёшь, — тихо и уверенно отрезал Чан ему в ухо, кусая мочку, — Минхо, мы не один день знакомы. Если бы ты действительно не хотел этого, я бы прекратил. Но я знаю твой язык тела. Минхо заскулил оттого, насколько прав был старший. Ведь и правда — его нежелание было обычной маской, скрещенной с гордостью. Ли всегда был таким. Гордым, упрямым, и неподатливым. Чан одной рукой расстегнул свои собственные брюки. И звук молнии прозвучал как приговор. Между своих ягодиц Минхо почувствовал горячее давление, которое сжигало оставшиеся частички разума, и буквально плавило ноги, на которых парень и так еле стоит. Это давление было жарким, властным, и знакомым до боли в глазах. Он зажмурился, хотя в темноте это не имело никакого смысла. Первое проникновение было подобно падению с высоты — резкому, лишающему дыхания, переламывающему кости гордыни. Минхо вскрикнул, но его крик был поглощён ладонью Криса, которая тут же легла ему прямо на уста, заменяя кляп. - Тебе нужно быть потише, малыш, или все будут знать, что ты поплыл с одного прикосновения, — голос Чана был раскалённый, словно песок, засыпающий рану. Он двигался не просто медленно; он входил неумолимо, заполняя все пустоты, выбивая многомесячные наслоения лжи и отрицания собственных чувств. Боль была схожа с ломкой — острая, очищающая, сменяющаяся волной наркотического блаженства. Чан знал его не как любимого человека; он знал его, как создатель знает своё творение. Его руки стали не просто инструментами для удовольствия, а скульпторами, которые вновь вылепливали из тела и души Минхо то, что было ему угодно. И точно без злого умысла. Все его действия были не угрозой, а венцом власти — тяжёлым, холодным, и по-своему успокаивающим. Рука на шее тихо напоминала, что можно перестать бороться. Нарастающая волна внутри Минхо стала настолько оглушительной, что тело взбунтовалось. Пальцы Минхо, дрожащие и непослушные, лишь на мгновение коснулись собственного тела, ища хоть какого-то контроля над шумной бурей. Но контроль уже был далеко не его. Запястье оказалось в стальной петле пальцев Криса. Я не разрешал, — голос старшего был тихим, но в нём звенела сталь. В этом не было никакой злобы, лишь констатация факта: его воля была законом, а Минхо — его нарушителем. И тогда ритм распался, уступив место хаосу, что был безумнее любой бодрой мелодии. Каждое движение Чана было не толчком, а вопросом, вбиваемым в самую душу Минхо. И его тело отвечало стонами и рыданиями — протяжными, и выворачивающимися наизнанку. Ли тонул не в океане, в котором есть риск погибнуть, а в самом Кристофере, и это было падением в бездну, которое он жаждал все эти месяцы одиночества. И дно этой бездны было единственным местом, где младший чувствовал себя цельным. Он рыдал в чужую ладонь, пахнущую его собственным грехом. - Чан… — вырвалось у него, и это имя прозвучало как последняя молитва утопающего. Как обращение к Богу той самой зародившейся бури. И Бог услышал. Наклонившись, Крис впился губами в его шею, и его спешное дыхание смешалось с гортанными стонами Минхо. - Кончай, — одно слово, обжигающее, как раскалённый металл. Это была не просьба, это был финальный акт подчинения. Лишь одно слово, и Минхо почувствовал, как внутри него взрывается солнце. Ослепительная вспышка, сжигающая всё дотла. Оба достигли своего пика одновременно. И оба погрязли в оглушительной тишине сознания. Они стояли, тяжело дыша. Два побеждённых, и два победителя в одном лице. Темнота, пахнущая их общим грехом, солью, и дорогим табаком, казалось единственной возможной реальностью. Минхо дрожал, прислонившись к стене, как тряпичная кукла, и слышал, как Чан поправляет одежду. Его собственное дыхание было сдавленным и сбитым, в то время как старший дышал ровно и спокойно. В один момент — вспыхнул резкий свет. Он на мгновение поймал их в своём плену. В забрызганном зеркале на противоположной стене Минхо увидел своё отражение: растрёпанное, помотанное, выдохшееся, и с глазами полными покорности. И Криса рядом. Безупречного, собранного, с горящим тёмным огнём во взгляде. Их глаза встретились в зеркале на долю секунды, и это было страшнее и интимнее, чем всё, что было до этого. Тьма поглотила их снова. Раздался щелчок зажигалки. Крошечное пламя осветило подбородок и влажные губы Чана. Он закурил. - Завтра. В восемь. У тебя дома, — его голос по-прежнему был стальным, не терпящим возражений, — будь готов к разговору. И прекращай убегать от меня. Как я и сказал, твоё дыхание всегда выдаёт тебя, Минхо. Он вышел из зала. Дверь вновь открылась и закрылась обратно, впустив на мгновение другой жанр музыки с основного танцпола. Минхо медленно сполз на пол. Его мир разбился на большие осколки, и самое ужасное то, что под этими осколками он нашёл то, что безнадёжно искал долгое время. Себя настоящего. Рухнувший мир ощущается сейчас не как внутренний апокалипсис, а как разрушение обманчивой ненависти и отрицания собственных чувств к конкретному человеку. Завтра в восемь он будет ждать.