Запретное исцеление

Воздух в кабинете начальника Аврората был спертым, пахшим чернилами и пропитанным холодным высокомерием. Гай Стоут отодвинул от себя два пергамента с печатями медицинской комиссии, и этот легкий шорох прозвучал громче любого приговора. — Решение окончательно, — его голос был ровным, безразличным. — Поттер, Малфой. Вы отстранены от полевой работы на неопределенный срок. До стабилизации состояния. Гарри стиснул зубы. Пальцы его инстинктивно сжались, и по коже, где мерцали серебристые следы нейротоксина, пробежало ледяное, знакомое покалывание. Драко, сидевший рядом, не дрогнул ни единым мускулом, но его взгляд стал остекленевшим, уставшим от борьбы, которую он уже проиграл. — Основания, — потребовал Драко, и его голос прозвучал удивительно ровно, почти бесстрастно. — Вы — ходячая угроза режиму безопасности, — холодно констатировал Стоут. — Поттер не может гарантировать контроль над своей магией. Малфой не может гарантировать контроль над собственным телом. Аврорат — не благотворительная организация. Вам положено пособие. На этом все. Они вышли из кабинета, и гробовая тишина между ними была гуще и тяжелее, чем когда-либо. Они были лишены не работы. Они были лишены части себя, своего предназначения. Гарри остановился у огромного окна, выходящего на залитый солнцем атриум Министерства. Авроры строем заходили на брифинг, их мантии развевались за ними как знамена. Всего час назад он был одним из них. Его пальцы снова сжались в кулаки, и он почувствовал, как предательски дрогнула мышца на запястье. Он с силой прижал руку к груди, словно пытаясь зажать источник боли внутри. Он был героем войны, но теперь его собственное тело стало полем боя, которое он проигрывал. Драко, в отличие от него, не смотрел на прощание. Он выпрямился, вжал подбородок в шею и застегнул свой мундир с такой ядовитой, отточенной точностью, будто облачался в доспехи для следующей схватки. Но его глаза, холодные и остекленевшие, видели не коридор Министерства, а бесконечную вереницу будущих дней, каждый из которых будет похож на предыдущий: тихий, бесполезный и бесцельный. Он чувствовал, как тяжелый взгляд каждого проходящего чиновника впивается в его спину, и каждый такой взгляд был иглой, вонзающейся в броню его гордости. Они молча дошли до лифта, и эта тишина говорила громче любых слов. *** Тишина в доме на площади Гриммо была иной — гнетущей, беспросветной. Пыль медленно кружила в лучах света, пробивавшихся сквозь грязные окна библиотеки Блэков, оседая на корешках книг, которые они перебирали уже третью неделю. Воздух пах старым пергаментом, тоской и поражением. Отчаяние — великий мотиватор. Оно заставило Гарри Поттера, героя войны, смиренно сидеть в пыли, листая трактаты о редких ядах, пока Крестраж в виде письма какого-то родственника Сириуса злобно шипел на него со стеллажа. Оно заставило Драко Малфоя, наследника древнейшего рода, униженно просить доступа к семейным архивам Забини и Ноттов. Теодор Нотт, вечный меланхолик, допустил их в свою библиотеку без лишних слов, лишь бросив на Гарри многозначительный, тяжелый взгляд. Блейз Забини выразил свое «фи» целой тирадой о «чистоте крови и неприемлемости определенного соседства», но манускрипты все же предоставил — для Драко. — Он ненавидит меня, — констатировал Гарри позже, когда они выбирались из прохладных, надменных стен поместья Забини. — Он ненавидит беспорядок, — поправил его Драко, пряча полученный фолиант в складки мантии. — А твое присутствие в его идеально упорядоченном мире — это квинтэссенция хаоса. Но для меня он сделал исключение. Именно в мрачной, похожей на склеп библиотеке Малфоев, под пристальным взглядом портретов предков, это случилось. Они сидели на полу, окруженные грудами книг, и отчаяние уже начало пахнуть пылью и тленом. За недели их странного совместного затворничества в библиотеке установился свой странный порядок. Гарри неизменно занимал место у камина, даже летом растопленного Драко «ради правильной атмосферы и сохранения фолиантов». Драко же предпочитал большой дубовый стол, заваленный свитками и его личными, идеально структурированными заметками. Между ними возникло негласное перемирие: Гарри научился не ставить чашки с чаем прямо на древние переплеты, а Драко перестал вздрагивать от каждого шороха, который Гарри производил, листая страницы. Порой они часами молчали, и лишь шелест пергамента и потрескивание огня нарушали тишину. Иногда Гарри, уставший, засыпал прямо на ковре, растрепав свои вечно непокорные волосы, а Драко, отрываясь от книги, какое-то время молча наблюдал за ним, его лицо теряло привычную надменность, становясь просто усталым и человечным. — Ничего, — хрипло произнес Гарри, отшвыривая от себя очередной фолиант о свойствах пламени дракона. — Сплошные басни и полуправда. Как кого-то склеили птичьим молоком и слезами единорога. — Если бы ответ лежал на поверхности, Поттер, нас бы уже давно вылечили знахари, специализирующиеся на подобном, из Св. Мунго, — не поднимая глаз от древнего трактата по некромантии, бросил Драко. — Ищи глубже. И аккуратнее, это первое издание. Но это был тупик. Целители разводили руками. Официальная медицина оказалась бессильна. В отчаянии Драко протянул Гарри тонкую, потершуюся книгу в кожаном переплете. «Сердце Зверя: О единстве магии и плоти». Старый трактат не о современной упрощенной анимагии, а о древнем, ритуальном искусстве полного превращения. — Это что, предложение? — устало потер Гарри переносицу. — Стать зверюшками и забыть о проблемах? — Это предложение понять, что наша проблема — не в магии или в нервах, — тихо, но твердо сказал Драко. Его палец лег на пожелтевший абзац. — Она в дисбалансе. Между тем, кто мы есть, и тем, чем мы должны быть. Ритуал анимагии… он не меняет тебя. Он возвращает тебя к твоей самой истинной, самой чистой форме. К той, что была до всех ран, до всех проклятий. Он уравновешивает. Идея казалась безумной. Но не безумнее, чем сидеть и ждать, пока они оба сгниют заживо. Споры были долгими и жаркими. Но общее отчаяние и упрямство, присущее им обоим, в конце концов, победило. Определение своих анимагических форм стало первым испытанием. Для Гарри все было ясно почти сразу — мощный беркут, король небес. Это отозвалось в нем глубинным, интуитивным пониманием. Свобода. Сила. Высота. С Драко все оказалось сложнее. Ритуал раскрытия показал ему небольшого, юркого зверька с белой шерсткой и черным кончиком хвоста. — Горностай? — он произнес это слово с таким ледяным, сокрушенным презрением, что у Гарри сжалось сердце. — Горностай? Это что за насмешка? Я должен превращаться в это… этот пушистый комочек для дамских муфт?! Гарри не смог сдержать сдавленного смешка, но, увидев подлинную боль в глазах Драко, поспешил исправиться. — Эй, погоди. Ты вообще знаешь, что символизирует горностай? — Он потянулся к книге по геральдике. — Чистоту. Благородство. Его мех носили короли. А еще, — он не удержался от ухмылки, — они бесстрашные до безумия маленькие ублюдки. Они атакуют добычу вдесятеро крупнее себя и никогда не отступают. Внешне — утонченный аристократ. Внутри — свирепый боец. Это идеально для тебя. Драко промолчал, вглядываясь в изображение маленького свирепого хищника. Что-то в его глазах изменилось. Протест сменился задумчивым, почти болезненным принятием. Подготовка заняла недели. Изготовление зелья, ежедневные медитации с мантрой «Амито Анимато Анимагус» — все это они проделывали вместе. Самым сложным и странно интимным оказался процесс варки зелья. Они по очереди дежурили у медного котла в подвале поместья Малфоев, где воздух был густ от пара и странных запахов. Гарри, привыкший действовать быстро и решительно, с трудом выдерживал монотонный ритуал: семьсот семьдесят семь круговых движений по часовой стрелке, каждый раз с новой, точно отмеренной интонацией заклинания. Драко, к его удивлению, был тут в своей стихии — его движения были выверенными, почти изящными, а голос, шепчущий заклинания, терял привычные язвительные нотки, становясь низким и сосредоточенным. Однажды ночью, когда зелье уже начало мерцать нужным серебристым светом, а Гарри клевал носом от усталости, Драко, не глядя на него, тихо сказал: «Иди спать, Поттер. Я доделаю. Твоя неуклюжесть все равно все испортит, и придется начинать сначала». Это было так похоже на старые колкости, но прозвучало беззлобно, почти по-дружески. Гарри лишь кивнул и не стал спорить. Их странное партнерство окрепло за это время. Они ссорились о методах, спорили об ингредиентах, могли часами молча сидеть рядом в библиотеке Малфоев, пока за окном гас день, погруженные в общее дело. Они написали Макгонагалл. Письмо было долгим, подробным и полным отчаянной надежды. Ответ пришел с той же совой: коротко и ясно. «Запретный лес — подходящее место. Предупредите Хагрида. Будьте осторожны». *** Ночь в Запретном лесу была пронизана магией. Воздух трещал от энергии, пах хвоей, влажной землей и чем-то древним. Ветви деревьев казались руками, готовыми удержать падающих. Они молча выложили круг из собранных камней, расставили свечи. Когда все было готово, они замерли по разные стороны круга, словно два дуэлянта. Свечи отбрасывали пляшущие тени на их напряженные лица. Шум леса вдруг стих, будто затаив дыхание в ожидании. Гарри поймал взгляд Драко — в темноте его глаза казались почти черными, бездонными. В них читалась та же гнетущая смесь страха и решимости, что клокотала и в его собственной груди. Это был прыжок в пропасть. Вуаль между человеческим и звериным была тоньше пергамента, но никто не мог гарантировать, что они смогут вернуться обратно целыми — не только телом, но и разумом. Гарри глубоко вдохнул, вдруг осознав, что доверяет Малфою в этот решающий миг больше, чем кому-либо еще на свете. И это осознание было почти так же пугающе, как и предстоящее превращение. — Кто первый? — голос Гарри слегка дрожал. Его рука инстинктивно потянулась к палочке, но он остановил себя. — Я, — не раздумывая, сказал Драко. — Если мой организм решит взбунтоваться, тебе будет проще меня удержать, чем мне тебя в твоей беркутячьей ипостаси. Он встал в центр круга, зажмурился. Губы его шептали древние слова. Гарри замер у края, сжимая палочку, готовый в любой миг броситься на помощь. Он видел, как тело Драко содрогалось, как знакомая, ненавистная дрожь пробежала по его рукам. Но это была не та, болезненная дрожь. Это было преображение. Сверкающая дымка окутала его, и через мгновение на земле, в центре круга, сидел маленький белый зверек с черными бусинками глаз. Горностай потряс головой, оглядел свои лапки, издал тонкий, удивленный писк и замер. Судороги прекратились. Тело было послушным, сильным, готовым к движению. Он рванулся вперед с невероятной скоростью, описав по поляне ликующий круг. Гарри выдохнул, не понимая, как сильно он боялся. Теперь его очередь. Процесс был болезненным и оглушающим. Мир перекосился, кости с хрустом перестраивались, перья пробивались сквозь кожу. Но когда он расправил крылья впервые, вся боль забылась. Он парил! Он взмыл в ночное небо с криком, в котором было столько свободы, что перехватывало дыхание. Он видел каждый листок на деревьях, каждую мышцу на спине маленького белого зверька, что с восхищением смотрел на него снизу. Тот самый нейротоксин, что отравлял его магию, теперь был лишь легким холодком на кончиках перьев. Он был свободен. Они носились по поляне — беркут делал круги в воздухе, а горностай лихо петлял между корешками и прыгал на пни, его движения были точными и уверенными. Затем они вернулись в человеческие формы. Драко отряхнулся, его глаза горели. — У меня не дрожали руки, — прошептал он с изумлением, разглядывая свои ладони. — Ни разу. Ни капли. И тогда это случилось. Волна эйфории, облегчения, торжества и благодарности нахлынула на них одновременно. Они схватили друг друга в объятия, закружились на месте, смеясь и крича что-то бессвязное о полетах, о скорости, о том, что у них получилось. Их сердца колотились в унисон. И в этом вихре эмоций Гарри наклонился. А Драко потянулся навстречу. Их губы встретились. Поцелуй был таким же стремительным и искренним, как их полет — жадным, соленым от пота и сладким от победы. В нем было все: месяцы молчаливой заботы, недели отчаянных поисков, минуты страха за другого и безграничная радость общей победы. Они отпрянули друг от друга одновременно, словно обжегшись. Воздух между ними загустел, наполнившись оглушительным трепетом. Щеки Драко залил яркий румянец, а Гарри почувствовал, как уши его горят огнем. — Это… — начал Гарри, сглатывая. — Ничего не было, — быстро, почти резко перебил его Драко, отводя взгляд и поправляя идеально чистые манжеты. Его пальцы дрожали — но на этот раз не от проклятия, а от шока. — Адреналин. Эмоции. Забудь. — Конечно, — кивнул Гарри, слишком быстро. — Ерунда. Забудем. Забудь. Слово повисло в воздухе пустым, никчемным звуком. Как можно забыть вкус его губ? Соленый от пота, сладкий от победы, настоящий. Это не было похоже на поцелуй с Джинни, тот был предсказуемым и теплым, как домашний очаг. Этот поцелуй был как удар током, как падение с высоты — стремительный, опасный и начисто сбивающий дыхание. Это был поцелуй Драко Малфоя. Злейшего врага. Надменного соперника. Человека, который последние недели делил с ним самое сокровенное — свое отчаяние. И сейчас, глядя на его отведенный взгляд и идеально поправленные манжеты, Гарри понимал, что они соврали. Ничего не забыто. Все изменилось. Они стали спешно собирать свои вещи, избегая смотреть друг на друга, два сильнейших аврора своего поколения, смущенные как первокурсники после первой неудачной вечеринки. Ложь висела между ними тяжелым, душистым занавесом. Магия вокруг была все еще живой и звенящей, а на их губах все еще витал вкус чего-то нового, пугающего и неизбежного. Они договорились забыть. Но оба знали — некоторые двери, однажды открывшись, уже не закрываются. Их эпилог только начинался, и пах он уже не пылью библиотек, а хвоей, ночным воздухом и горьковато-сладким послевкусием невозможного поцелуя. Теперь путь домой предстоял самый долгий в их жизни.