Лабильность

Если бьют - надо отвечать, резко, с болью, так, чтобы у противника не осталось и шанса на то, чтобы выйти из драки победителем, так, чтобы больше никто не смел к тебе притронуться. Аказа знает это как закон, как едва уловимый сознанием рефлекс, чувствует, когда она отвечать, даже если его противник только замахивается рукой - он знал это человеком, позже, теперь, знает и будучи третьей высшей луной, эти знания спасают от верной гибели перед лицом охотников, которые решили, что он по зубам и они вправе отрубить ему голову. Знает и когда низшие демоны бросают ему вызов, игнорируя тот факт, что он поубивал многих из таких же дерзких тварей как они, тело двигается само по себе, знает сколько раз ударить и с какой частотой, чтобы превратить чужое, некогда тело лишь в кусок пугающе фарша, который будто пропустили через мясорубку. Аказа знает - знает его тело, такое тренированное и красивое. Знает, хотя никогда не учил это как мантру, знает инстинктивно, как котенок знает, что около матери тепло и хорошо, вкусно кормят и она всегда защитит от того, что тебя попытаются сожрать, до тех пор, пока ты сам не отрастить острые клыки и длинные когти, которыми будешь перерезать чужие глотки, в отвращении после смотря на их уже мертвые тела. Знания Аказы ломаются на Доуме. Ответить на острую, манящую боль не получается, высшая луна всегда знает больше, оплетает разум и тело длинными лозами, не даёт шевелиться, будто притянув его к себе, не дают пошевелится конечностью, чтобы ударить в ответ, со злостью раздробить чужие кости, сломать череп, дёрнуть длинные волосы, чтобы показать, как же хороша иногда бывает боль, что ее не бывает много, лишь столько, сколько твое сумеет вынести. А тела демонов выносят слишком многое, от чего разум ломается как печенье, в сухую крошку, спадая на пол. Пальцы Доумы не причиняют боли, если не находят сопротивление - это странно, ведь в них обоих хорошего ничего, только пустая злоба злость, но Аказа списывает это на раздражение поврежденного мозга, кусается в ответ, как только тонкие ветви с яркими, красными цветами, цвет крови, в которой пачкаются пальцы, но он не хочет думать сейчас об этом, мог бы отключиться, вообще бы не о чем не думал, наконец перестают его держать. Должно быть, это ещё больше веселит вторую луну, но он хотя бы попытается сделать больно в ответ, показать, что им нельзя вертеть словно куклой, тряпичной игрушкой на нитках, только потяни и она в твоих руках, раздевай и одевай как хочется, кукле же плевать, она не имеет чувств. Аказа имеет, но он сжёг их, бросил в огонь ради того, чтобы это перестало причинять боль. В первый раз было страшно, странно, неприятно, во второй - он отвечал с агрессией, но все равно терялся, будто брошенный посреди яркой ярмарки ребенок, он заблудился в своем теле, что до этого не подводило но разу. Теперь он не знает куда бить и с какой скоростью, потому что его удары не приносят результатов, не приносят ничего, только лозы больше сдерживают движения, а Доума отпускает какую-то пошлую шутку в ответ на его рычание. Глупо подогнать, что из этой тюрьмы ты выберешься сам, глупо думать, что тебе хватит на это сил. Яркая жилетка идёт в клочья, штаны туда же, но Аказа не думает об порванных вещах, но все равно находит это слишком диким и неприятным. Доуму хочется избить, показать, как красива боль, а после убить собственными руками, чувствуя, как все его грехи смывает теплая кровь демонами, горячая, она почти кипит на ладонях, а если он слижет ее длинным языком, то почувствует всю температуру. Аказа теряется. После третьего раза, пытается выбить из него всю душу, но ничего не выходит - демоны друг друга убить не могут, но Аказе все равно, он продолжает бить, продолжает отвечать на удары, даёт все, что может, Доума послушно, едва ли против, принимает, тешится глупыми словами, разбрасывая их невпопад, явно лишь смеха ради. Ему бы не демоном быть - актер без признания, а в театре, вот где нашел бы себе поклонников и тешился собственным эго, а не портил ему жизнь, смывая каждый раз то противном склизкие ощущение. Люди смертны и Аказа начинает им завидовать, ведь смерть, такая естественная, его манит, если раньше он боялся ее, был слишком живым, диким, неспособным себя держать, то теперь в нем человеческого все больше, люди ведь тоже не знают, когда бить, они столь глупы, что умирают каждый день сотнями, потому что ничего не знают, но теперь он чувствует с ними единство. Как гулять по лесу, забыв, в какой стороне дом и молится на то, чтобы ноги вспомнили, куда тебя нести, куда идти. Когда проходятся по полочкам татуировок, едва ли режут кожу, радужные глаза в темноте горят ярче, чем могло показаться, но Аказе они противны до безумия, хочется их вырвать, но протяни руку и ее тут же схватят, потому что знают, что он ответит, знают, что тело помнит все удары, что он когда либо наносил. Аказе кажется он слышит в далёкие падение поезда, вспоминает о Ренкогу, вспоминает его смерть, как она улыбалась, забирая хаширо огня в свои объятия и думает, что приди она снова, спросил бы ее - текут ли по ее мертвым глазам слезы или она уже давно свое отрыдала, оставила эмоции и лишь серой тенью следует за всеми живыми существами, которые хотят в ее чертогах? Он теряет равновесие, ноги сплетают тонкие ветви нитей, инстинктивно падает в чужие объятия, бьёт на отмажь, хоть и знает, что сейчас это ничего не принесет, только чужой смех, что растворится в воздухе, Аказа злится сам на себя, на предательское тело, на всех вокруг, но больше всего - на вторую высшую руку, когда его пальцы дразня, спускаются ниже, под тонкую полоску штанов, обводят все чувствительные места, а Доума болтает так, что хочется заткнуть, очень сильно хочется, чтобы не смел говорить больше ничего, зачем ему это, зачем такой длинный. Аказа в поцелуй кусается, пытается отстраниться, но ему не дают, зажимают сильнее и тело не знает как реагировать, как ударить так, чтобы больше и сунуться не смел, обходил стороной как только мог, будто они в праве это сделать. От их связи на теле ничего не остаётся и Доума лишь вздыхает, так притворно ласково, что хочется ударить посильнее, сломать окончательно, занять его место, потому что Аказа потерялся и сам не знает, что нужно делать. Тонкие полоски заживают в мгновение ока, укусы, что саднили несколько секунд больше не украшают кожу своими бутонами. Он в порядке. Бесит. Он остаётся один каждый раз и тихая ночь служит ему долгожданной подругой. Аказа знает многое, как жить и куда, чтобы больше не билось сердце, но что делать если твое его придает, ему невдомёк.