Бихромат

В лабе пахнет химозой и чем-то откровенно паленым, но Шигараки не жалуется. Откровенно говоря, он заебался, ведет практикум уже третий час подряд и хочет курить настолько сильно, что уже разодрал себе все руки, а идиот Тодороки, который умудрился поставить на плитку не термостойкий стакан ухмыляется так, что хочется вмазать ему в рожу. Ну или выебать, одно из двух. Хотя там еще есть вариант, чтобы он его выебал. Ладно, из трех. Вообще, студентам нельзя встречаться с преподавателями. Так думает Шигараки, когда пахнущий какими-то дешевыми сигами, Даби до сих оправдывается, что это были не "Корсары", Тодороки зажимает его где-то под лестницей в подвал и целует. Целует так, что подкашиваются коленки, а бошка идет кругом. И сразу, конечно, получает пощечину. Но и Шига не преподаватель, лишь аспирант, ведущий практикум по химии. И сейчас его зажали, словно сопливую девочку-подростка. Все равно бесит. Томура мог бы сказать, что в этот момент вспомнил себя в четырнадцать, если бы тогда интересовался всей этой херью, которую другие люди с невероятной для наивных подростков гордостью называли отношения. И у него никогда не порхали в животе эти блядские бабочки, скорее тараканы копошились, доедая там остатки обвалившегося из головы строения, которое его психотерапевт окресстил " сломанная психика", и коленки никогда не подкашивались ни от чего, кроме бега на длинные дистанции, а руки дрожали только от истерик и нервных срывов. И тут вот это все... От языка Даби во рту горчит, словно Томура только что выпил отвратного растворимого кофе, наслаивается вкус сигарет и той бурды, которую Тойя пьет. И пахнет он также мерзко, только в нос помимо пали, исходящей от Тодороки, лезет еще и подвальная пыль и грязь. Пирсинг в губе Даби ударяется о зубы и с противным скрежетом проезжает по резцам, и в этот момент Томура думает, что если это продлиться еще пару секунд, то у него встанет. Шигараки почти отдирает от себя этого идиота, как корки от расчесанных ран, хватает его тонкой костлявой ладонью за подбородок, ногти врезаются в пробитые пирсингом щеки. Даби успевает укусить его напоследок, из итак трескающейся губы медленно начинает идти кровь, которая противной тонкой пленкой растекается по языку. Какое же это блядство. На следующей практике Шигараки валит его. Задает вопрос за вопросом, бесконечно придирается, почти шипит, а через пять минут после окончания бежит в туалет дрочить. Он закуривает "Парламент", за секунду становится абсолютно плевать на то, что по всему этажу на каждой стене противным красным мелькают таблички "Не курить", прикрывает глаза и медленно ведет рукой по члену, представляя, как насаживает на него черноволосую голову, как ухмылка стирается с бледного лица, как щеки, украшенные в некоторых местах витиеватыми татуировками, натягиваются под давлением. Он кончает за две минуты, брезгливо вытирает руку и моет ладони с мылом два раза, а потом выходит в коридор и подставляет пальцы под дозатор с антисептиком. Сейчас он смотрит, как Тодороки с измученным лицом, на котором залегли синяки от типичного студенческого недосыпа, раскручивает электрическую плитку, потому что жижа из лопнувшего стакана залила ее не только снаружи. Металлический корпус весь покрыт оранжевыми кристалликами соли, которая осталась там после испарения всей влаги. Никто так нормально и не смог объяснить Шигараки, что было в этом стакане, но за грубое нарушение техники безопасности всей группе светило наказание. Даби как всегда надменно улыбался. Они поняли лишь то, что там был бихромат и, возможно, какое-то количество серной кислоты. Честно говоря, если бы у Шигараки была такая возможность, он бы отчислил всю группу разом, но ему остается только цедить сквозь сжатые зубы тихое "уебки", при этом отворачиваться к монитору, потому что такое недопустимо для педагога. Даби остается отмывать все, потому что Шигараки так приказал: потому что Даби улыбается так, словно ничего не произошло, потому что Даби держит плечи расслабленными и потому что смотрит в его глаза так пристально и неотрывно, это кажется прямым вызовом. Шигараки пьет кофе. Нормальный, не такой, каким закидывается этот идиот Тодороки перед сессией, молотый, сваренный в кофемашине. Он знает, что в лабе курить нельзя, понимает, что если его застукают, то придется писать в деканат еще одну объяснительную и, вполне вероятно, выплачивать штраф, но Томуру это мало волнует. Он запирает дверь на ключ и включает тягу на максимальную мощь. Грохочет она так, что Шига не слышит, как течет вода в раковине, когда Тодороки начинает промывать металлические детали. Честно говоря, он и не понимает, что конкретно так грохочет - труба вытяжки или его кровь в висках, когда он смотрит на стройную спину. Она тоже покрыта тату. Он не сразу замечает, что Тодороки снял халат и теперь работает в одной майке. Будь тут кто-то еще, он бы точно сделал замечание, но в этой ситуации ему остается только смотреть. Мышцы под кожей Тойи так натягиваются, что наблюдая за ними Томура не сразу понимает, как докуривает сигарету и прямо в его руках начинает тлеть фильтр. Осознает он это только в тот момент, когда жар достигает его пальцев, и то, что осталось от сигареты, противным маленьким огарком валится на белоснежную плитку. Шигараки шипит, подрывается с места, проходится своими красными конверсами по окурку и опускает пальцы под струю воды в соседней раковине. Никаких намеков и слов, никаких противных и склизких подкатов, которые так любит Даби, никакой отвратительной язвительности, только несколько долгих, словно бесконечность, секунд, когда они смотрят друг другу глаза в глаза. И за эти пару секунд их черти сговариваются. Грохот оставленной в раковине плитки означает окончательную капитуляцию, так бы выразился Шигараки. Даби бы сказал, что тот просто устал выделываться. Нет, он бы сказал еще грубее. Перестал строить из себя целку. Даби костлявый, у него проступают ребра, в некоторых местах майка сырая, потому что аккуратно мыть посуду Тодороки не умеет, и она чертовски сексуально облегает его тело. Он горячий. В прямом смысле - когда Шигараки касается его, то Томуре кажется, что его руки жжет, словно он прижал их к колбе, в которой только что проводили очень интенсивную экзотермическую реакцию. Он чувствует, как острое колено протискивается между его ног, и как Даби с силой грохает его об стену. Именно грохает, потому что Шигараки больно ударяется затылком о крашенную поверхность, от чего в голове противно звенит, а в некоторых местах сбоку отваливаются куски шпаклевки и чего-то еще. Ебанная старость. Острые пальцы, похожие на корявые сучья, дерут кожу на плечах Тойи и тот рычит. Судорожно и хрипло, как это делают хорошие порноактеры, от этого перехватывает дыхание. Даби подтягивает его бедра к своим, цепляясь пальцами за шлевку на его джинсах: сегодня он - его ремень. Шигараки в долгу не остается, путается рукой в черных волосах, как путается птица в сетях, судорожно наматывая их на костяшки, переплетая друг с другом и с болью выдирая пряди. Оттягивает голову, прямо перед ним под тонкой, полупрозрачной кожей туда-сюда двигается кадык. Рулонные шторы за спиной валятся к подоконнику, отгораживают их от внешнего мира полностью. Шигараки откидывается назад, обхватывая тонкий кошачий торс, подаваясь навстречу. Если забивать хуй на уважение к самому себе, то лучше делать это полностью, и путь этот процесс будет прямо пропорционален вбиванию этого самого хуя, принадлежащего Даби, глубже в Томуру. Шигараки не стонет, лишь противно морщится, когда расстегнутая молния царапает внутреннюю сторону его бедра, пальцы сжимают подоконник, а Тойя горячо прижимается к его заднице, наклоняется вниз и сгибает Томуру пополам, как гребанную раскладушку. Он позволяет себе лишь судорожное "блядь" и похабное выражение закатившихся глаз, когда Тодороки начинает медленно вбиваться, противно хлопая взмокшими от пота бедрами по его ягодицам. Под пальцами начинает крошиться край подоконника, от чего на ладони оседают обломки белой краски. Тяга гремит, поэтому вульгарных мокрых шлепков почти не слышно, однако это не мешает Томуре наслаждаться процессом. Когда Даби целует его влажно и так глубоко, что в голове вообще мыслей не остается, Шигараки едва сдерживается, чтобы не оставить на черной майке студента еще одно мокрое пятно, только с белесым оттенком. Язык Тодороки проникает в рот огромным, горячим слизнем и сразу заполняет там все пространство, проходясь по зубам и щекотно лаская небо, Шигараки прижимается грудью через несколько слоев одежды к груди Даби, ведет пальцами по позвоночнику. На ощупь это похоже на внутреннюю часть обратного холодильника. Шигараки знает, он как-то разбивал такой, когда был младше. Шигараки никогда не думал, что трахаться можно так хорошо. И это совсем не похоже на первый секс между двумя людьми. Даби словно знает все его слабые места, знает, как нужно сделать правильно, как сделать хорошо. И Тойя делает это. И в этот момент Томуре кажется, что они спят друг с другом минимум несколько месяцев. Даби отстраняется, прижимаясь губами к аккуратному бледному завитку хряща, прикусывает его и этот долбанный пирсинг холодным металлическим полукольцом идет по коже, от такого контраста по спине бегут мурашки. Шигараки сглатывает, цепляется пальцами за кошачью спину и хрипит. Он не стонет, это похоже скорее на звуки загнанного животного: они судорожные, до мерзкого тихие и приглушенные, отвратительно влажные и даже свистящие иногда, потому что от судорожных вздохов воздух проходит через легкие Томуры так, как сильный ветер пролетает через прикрытые окна, скрипя и завывая. Даби посмеивается, перехватывая своими огромными, по сравнению даже с бедрами Шиараки, ладонями его ляшки, тонкими пальцами оставляя на полупрозрачной коже синеватые вмятины. Когда он царапает пальцами, похоже, словно он пытается забраться под кожу. Это напоминает свежевание дичи: когда нож заходит за шкуру, оставляя начальный надрез, а потом охотник резкими движениями постепенно сдирает все остальное. Кровь вскипает в жилах, и Шигараки уже не замечает, как сам целует Тодороки, делает это дико, кусает за губы, оттягивает их, словно в каком-то абсолютно нелепом жесте самозащиты, хочется разорвать Тойю, погрузиться руками в кожу до мяса, прижаться сильнее. Хочется сожрать его целиком. Под зубами бежевым лоскутом рвется кожа, прямо над ключицей, потом - над плечом и по шее. Томура старается зацепить все места, которые может, вгрызается в раздражающие тату так, что Даби гортанно рычит и шумно сглатывает. Спину дерет сильнее с каждым толчком, она неприятно скользит по облупившемуся подоконнику. Куски краски оставляют за собой отвратительные ссадины: их точно будет ужасно жечь вода, когда Томура пойдет мыться. Хочется разорвать кожу, чтобы было не так противно ощущать это. И когда Томура думает о том, какое значение он вкладывает в широкое слово "это", то теряется. Потому что сейчас выгибаться и закатывать под Даби глаза от удовольствия было намного приятнее, чем думать о всем том, что будет происходить потом. И о том, как этот ебанный Тодороки будет делать вид, что ничего не было. А Шигараки знает, так и будет. В голове такая отвратительная бурда, что он сам не понимает, как кончает. Тело пробивает немой судорогой оргазма, по спине и шее идут мурашки и Шигараки с усталостью отмечает, что у него приятно тянет ноги и поясницу. На секунду он задыхается, в немом крике распахивает рот, от чего трещина на нижней губе противно трескается. Ноги выгибаются, а мышцы натягиваются в беспорядочном спазме, взмокшие волосы липнут к вискам, лбу, щекам и затылку, короче, ко всей голове, оплетая ее тонкой влажной паутиной. Где-то об череп стучится тусклое "мне хорошо". Даби приходит на практикум только спустя две недели, и он действительно заходит в кабинет точно также, как делал это с самого первого дня. С надменными вскинутыми бровями, самодовольной улыбкой и широко расправленными плечами он похож на идол. Или Шигараки так кажется, потому что он уже вылепил его для себя. Отвратительное, жестокое, древнее божество, которое требует человеческих жертвоприношений. Для которого детей и стариков сжигают в их домах. От него пахнет теми же сигаретами, он выглядит гордым, но на какую-то жалкую долю секунды Томуре кажется, что он видит в этих глазах что-то знакомое. Ад, в котором хочется заживо сгореть. Он - его личная преисподняя. В тот же день Даби получает вторую пощечину. Точнее, даже не вторую. Шигараки ударяет его один раз и чувствует, как под ребрами что-то умирает. Ударяет второй, и удостоверяется в этом, когда не встречает сопротивление. В глазах напротив - кровь и пепел. Желудок скручивается в мерзкое подобие рогалика, Томура отворачивается и его рвет в стоящую рядом раковину, потому что ситуация идиотская и располагает к этому. Он прикрывает глаза, умывает лицо холодной водой. Она сбегает по длинным светлым прядям и оставляет мокрые разводы на воротнике халатаа. Затем поворачивается на Даби и окунается в его глаза, пронзительные голубые, похожие на кипящее море. Плевать, даже если он сварится.