Аргумент

      Сентябрьский дождь шумел заунывно, нагоняя тоску. Лужи на асфальте пузырились. Ковальчук натянул пониже кепку, пряча от дождя лысеющий лоб. Поморщился, передернул от холода плечами, застегнул молнию на куртке до самого подбородка. Черный зев обклеенного рекламой подъезда выплюнул его на улицу, в осеннюю сырость. Темнело, на столбах уж зажглись фонари.       «Чтоб меня черти драли!» — в сердцах выругался Ковальчук. Кто бы мог подумать, что эта дурацкая присказка, привязавшаяся как репей, окажется чуть ли не сраным пророчеством. Черти драли его душу неистово, методично, зло. Совесть от этого стонала, как пульпитный зуб.       Идти после скандала искать старшего сына неведомо где страшно не хотелось. Сам Ковальчук посидел бы еще дома, в тепле и сухости, поберег бы поясницу и колено, а там, глядишь, Котька и сам вернется. Набесится да вернется. Подумаешь трагедия — ремня получил! Стоило из-за этого вообще убегать? Сердиться и переживать в такую погоду дома куда приятней. Но, во-первых, время было уже позднее — половина девятого, а после девяти все должны быть дома — таково непреложное правило. Пусть казарменное, но четкое. Дети — это семья. Семья — это дом. А дом — квартира на третьем этаже пятиэтажки. И без Котьки явственно ощущалась в семье недостача. А во-вторых, Зинка хоть и не вмешалась в воспитательный процесс вовремя, а стоило сыну выскочить за дверь в слезах и в одной толстовке, как сразу устроила такую головомойку, что выбора не осталось — пришлось идти.       Супругу свою Ковальчук любил, уважал и побаивался, спорить с ней не умел, да и чувствовал — права. А он — не прав. Не надо было так. Не стоило за ремень хвататься. Строгость наказания явно не соответствовала масштабу проступка. И сына Ковальчук любил. Сильно, до тошноты — по собственному грубому выражению. Это значило так, что от мыслей болела голова и крутило живот — не каждый раз, конечно, а только иногда, когда за Котьку волновался. От этих самых волнений и рука за ремень взялась, хотя никогда такого раньше не было.       Говорить о чувствах Ковальчук не любил, не мужское это было занятие — душу выворачивать. Нет, выражать словами эмоции как раз получалось хорошо — емко, коротко, ярко. На стройке научился. Но слова были такие, какими дома не разговаривают. А других подбирать не было таланта. Даже Зинке предложение в свое время и то сформулировать не удалось, так — смято как-то. Тезисно.       — Ты, Зинаида, что решила-то? — спросил он тогда, теребя в руках букет пунцовых гвоздик.       — Насчет чего?       — Ну дык, насчет этого. Ясно же, чего! — Ковальчук сглотнул и выдавил: — Супружества.       Обстоятельства требовали искренности. Нежности какой-то, что ли. Слов правильных. А их не было — от волнения голова делалась пустой и гулкой, как порожняк.       — Ты не думай, я непьющий! — выложил он козыри на стол. — Специальность у меня хорошая. На следующий год четвертый разряд дадут! Квартиру купим, с этим родители помогут. Машину — все, что надо. Не хуже, чем у других!       Мало этого было, мало. Ковальчук понимал. И добавил, поборов робость:       — А я, Зинаида, все к твоим ногам. Все! Как в той песне. Ну, сама знаешь…       — А я? — спросила она тогда.       — А ты… — замялся Ковальчук и признался: — А ты такая красивая, что аж тошно!       Другая бы на эти слова обиделась, запихнула бы ему букет в подходящее место, но Зинка оказалась умная. Поняла. Какой есть, таким и приняла. Так и расписались.       А теперь вот снова надо было искать слова, да не абы какие.       Сын нашелся быстро. Ковальчук заприметил родной силуэт во дворе, на детской площадке. Котька сидел на качелях, натянув на голову капюшон, и смотрел куда-то вдаль, за гаражи.       «Ну, хоть сидит, — с облегчением подумал Ковальчук, — значит, не так уж я сильно…»       До сына было метров сто — рукой подать. Но ноги не шли. Ум в голове елозил, искал по сусекам правильные слова, но бестолку. Что говорить, опять было неясно. Ковальчук потоптался, нащупал в кармане пачку Лаки-страйка, достал сигарету, помял. Выкинул, сплюнул.       — Что за дела-то, а? — крикнул он. — Простудиться хочешь?       Котька вздрогнул, обернулся. Хотел было сбежать, но передумал. Сжался только и вцепился в щербатую голову деревянного конька. Его курносый профиль заострился, глаза — Зинкины, синие — сощурились. Кофта на нем совсем намокла и потемнела на плечах и на спине.       — Ситуация следующая, — заговорил Ковальчук по-деловому. — Сердиться имеешь право. Можешь даже ненавидеть. Но дома и не долго. Ясно?       Котька молчал. Лицо у него было бледное и мокрое. Не то от слез, не то от дождя. Ковальчук сформулировал парой слов подходящую эмоцию, но сдержался. Снял куртку и кинул сыну на плечи.       — Ты это, Константин, — сказал он. — Закругляйся. Время позднее…       Не то это было. Не то. Ковальчук понимал.       — Дай-ка курево мое. Там в кармане. Ну, куда полез? В левом!       Закурил. Присел на корточки, чтобы сыну в глаза заглянуть. Тот взгляд отводил, но разок все-таки удалось: обида там была горькая.       — Мать котлет нажарила, — сказал Ковальчук невпопад, чтобы хоть с чего-то начать. И тут же стал оправдываться: — Ты сам посуди. Тамара Николаевна мне позвонила. Двоек ты, говорит, нахватал. Только год начался, а уже лебеди. Ты, говорит, мальчик умный. Только дисциплины, говорит, не хватает. Мне-то что было делать? Добро б ты был тупой, я бы и не напрягался! А так… И ты еще туда же: «Сам разберусь, отстань»! С меня стружку снимают, меры, говорят, принимайте. Какое тут «отстань»! Сроки горят. Квартал-то быстро кончится… Как там ее? Четверть!       Ковальчук говорил легко, гладко. Как по писаному. Сигарета тлела красным огоньком, дымок струился. Слов наконец стало много — но все пустые, все мимо.       «Да ебись она в рот, школа эта! — подумал он с раздражением. — Сам девять лет мучился, от звонка до звонка. Будто этого мало! А теперь за ребят еще страдать. Место проклятое». И вдруг мелькнула верная мысль:       — А хочешь на выходных на рыбалку махнем, а? На Утесы! Коть… Щуку на блесну потаскаем? Палатку возьмем. Костер, звезды. Отдохнем от всего этого.       Котька поглядел в ответ устало, но хотя бы без ненависти.       «Нащупал нужную струнку», — выдохнул Ковальчук.       — Пошли домой, а? Там поговорим.       — Поговорили уже, — буркнул сын, слез с качелей, выразительно потер задницу.       — Чего там? — нахмурился Ковальчук. — Я уж вроде слегка…       — Слегка? — Котька вскинулся на отца яростно, фыркнул.       — Да брось, — хмыкнул тот. — Я-то разницу помню. Вот меня бывало… — начал Ковальчук, но осекся. Не к месту были сейчас воспоминания. Другие времена. Другая ситуация. А то начнешь рассказывать, только запутаешься. Сболтнешь еще лишнего — за какие такие заслуги отец ремнем гонял.       Сын вытер лицо рукавом его куртки, скинул капюшон. Вихрастая голова под ним была мокрая, пряди слиплись. Струйки бежали по тонкой шее за шиворот, и Ковальчук вздрогнул — потянуло в брюхе знакомое чувство. Он положил Котьке руку на плечо:       — Ну?       — До свадьбы заживет, — проворчал тот.       — Мир? — обрадовался Ковальчук.       Сын нахмурился, пожевал губами, явно прикидывая выгоду. «Моя кровь», — улыбнулся Ковальчук.       — Только уж не на Утесы! — недовольно сказал Котька. — Отродясь там щуки не было, уклейка одна и гондоны!