Близости

Когда вытащенный с того света партнёр расхаживал мимо него в доме, Марти следил за ним с полумрачным скепсисом. За всё время их тесного соседства тот не то что не прикоснулся к нему ненароком - даже на диван рядом с ним не сел, предпочитая уединение с очередной макулатурой Шопенгауэра в лоджии; что за надменный ублюдок. Впрочем, Марти не жалуется. Он уже привык к нетактильной жестокости собеседника так же, как пасечник привыкает к жужжанию пчёл в ухе. Сегодня же, впрочем... Сегодня эти пчёлы вдруг резко вырубили свои жужжалки и стихли к чертям собачьим. А после - обратили свои жала вовнутрь. Потому что именно сегодня Растин Коул впервые пришёл к нему спать. Марти не врёт ни капельки: он правда в шоке. В полнейшем. В изумленьи настолько сильном, что того и гляди, подавится собственным языком; от едкой реакции, наверное? Не исключено. Нет, возможно, если бы он кого-нибудь решил об этом оповестить - тот бы его просто-напросто не понял. Не понял всего масштаба, всей сущности и абсурда ситуации, он имеет в виду... Поэтому он пояснит ещё раз. На всякий случай. Р а с т и н. К о у л. П р и п о л з. К н е м у. П о д б о к. . . .н а к р о в а т ь. Всё ещё ни много ни мало в шоке, Марти хватается ладонью за сердце. Если б ему кто-то, блядь, сказал лет пятнадцать назад, что он будет кипятком ссаться от соседства с асоциальным ублюдком - послал бы нахрен. Смачно послал, не стесняясь в выражениях; а их Мартин (храни Господь Америку и её идиоматические выражения) знал не так чтобы и мало. Поэтому когда Растин Коул впервые после побега из клиники заявился к нему на кровать в одних вислых брюках, Марти аж хрюкнул от удивления. Сумев ловко замаскировать глупый звук под зевок, правда - но вот шок не прикрыть ничем. Глядя, как Коул хладнокровно ложится в метре и застывает бревном на его матрасе, он по-прежнему не уверен, что бодрствует. Может, какая-то странная галлюцинация? С аккуратностью циркача он дотрагивается до него кончиком пальца. Раст не шевелится, одной ногой в дрёме, но плечом раздражённо дёргает: отъебись, мол. Горячечный пот с футболки отчётливей, чем когда бы то ни было. Вот он. Тут. Тёплый. Лежит. Марти и правда в шоке. Он хочет вырезать эти слова из башки и повесить в рамочку, чтоб любоваться сим чудом долгими зимними вечерами. Чтоб эта рамочка, такая нежная и приятная глазу, пылала, согревая его, Мартина, огрубевшее сердце... —Нет, ты не подумай, — говорил он потом Мэгги, от восторга исходя слюнями аж до края стола, — Не подумай - я не то чтобы какой-нибудь гомик. Или... Ну, э-э-э... Один из... «Этих». Не то чтобы я что-то имею против, разумеется, просто... Помешивая сливки в собственном латте, Маргарет терпеливо устремляет прекрасные очи ввысь. К облачку. Ей не привыкать. Её бывший муж тем временем продолжает свой месседж: —...так вот: вот эта вот вся глиномесия тут ни причём. Это просто, как... Знаешь... — напряжённый глоток. — Помнишь, Одри как-то притащила домой полуобдёрганного в рвань кошака? —Это который сначала орал дурным голосом, а потом отказывался находиться в одном помещении с кем-либо, кроме миски еды? — Мэгги интересуется безо всякого интереса. Котик ей нравился - она в принципе любила подобную живность, припоминает Марти - однако душу до сих пор травит печаль, когда того пришлось отдать родственникам из-за аллергии второй из девочек. Марти тоже немножечко жаль. Поэтому он с удвоенным энтузиазмом кивает: —Ага. Он самый. Помнишь, как мы ликовали, когда это дикое чудище забралось к нам в постель и заехало когтем мне по лицу?.. Довольный, он отхлебывает ещё кофе из своего стаканчика Старбакс. —Так вот: с Коулом та же фигня. И это даже не ирония, удивляется Марти. Когда рядом с ним плюхнулись кулем и подставили спину для совместного дележа сновидениями, он вообще пару минут боялся даже пошелохнуться; вдруг уйдёт? Но нет. Не ушёл. Ни тогда, ни на следующий день, ни через неделю - Раст просто оккупировал его спальню так, словно жил там всю жизнь, и на мнение её правомерного хозяина плевал с высоты своего эго. Мартину даже на это пофиг. Лишь бы был тут. Здесь, рядом с ним, тёплый и поразительно живучий подонок... Поясница под его пальцами всего полчаса к ряду была напряжена до предела. Оно и понятно: одно из самых уязвимых местечек на теле. Зазеваешься - и тебе переломят хребет, с хрустом в кроваво-сочных столбцах vertebralis; переломят так, что хер ты когда после этого оклемаешься. Вспомнив отрешённый взгляд партнёра во время рассказа о своей жизни в картеле, Марти чуть прикусывает губу. Он и думать не хочет, что конкретно из этого опыта заставило с такой осторожностью подходить к совместному времяпрепровождению в одной комнате. Вряд ли ностальгия по светлой любви. Перегнувшись через всю длину ложа, он лишь зарывается носом в чужую макушку. Чувствуя не без удовольствия, как расслабляются под его лёгким поглаживанием плечи; Растин тихонько ёрзает, стонет от едва сдерживаемой неги. Прикосновение губ к темечку - словно перина. Такое же мягкое и родное. Марти почти страшно. "Не мужеложство. Просто мужиково-мужицкое чувство привязанности", — Мартин сглатывает, копчиком чуя надвигавшийся кризис идентичности. Он очень надеется, что сможет отложить концептуализацию этой своей идеи на потом... Хотя бы на пару неделек. Что он, так многого просит?.. До тех пор, пока он не проштудирует кучу литературы, не посоветуется со своим личным психотерапевом, дочерьми, бывшей женщиной, друзьями - и со священником, на всякий пожарный, тоже. Хотя последнее было уже лишним; Марти готов был это признать. В конце концов, он же не собирается делать с Растом детей. А значит, это вполне вписывается в рамки крепких платонических отношений между напарниками. Успокоенный этой мыслью, Мартин снова переворачивается на другой бок. —Прекрати, Марти. Умоляю. Он резко вздрагивает. —А?.. Резкий свет от лунной поверхности озаряет острющие скулы. Вот это романтика. —Я не могу из-за тебя заснуть. Ты думаешь настолько громко, что у меня сворачиваются в узел кишки, — в охриплый от табака голос с трудом пробивается раздражение. Раст лежит на спине, подложив руки под голову, сопит и пялится ему в потолок - ну чем не Давид в Синьории? Марти надменно хмыкает: —Вставь в уши ватку. Может, сканает, чтоб не забивать эфир его высочества нашим бредом. Ну, или не в уши - могу ещё кое-куда запихнуть, раз уж мы все тут такие нежные... Ещё даже не договорив этот выпад до конца, он уже чувствует, как его выедают взглядом. Пугающим жестом Раст вдруг поворачивает к нему череп. Миг - и в сонную пару глаз уставлены два стремительно сужающихся кинжала: холодных, словно сама ночь за окном. И тёмных. Когда подобные люди глядят на всех прочих существ вот так (не то чтобы Марти вообще знал других таких же, как Коул; но всё же). Когда те глядят вам в глаза таким вот пронзающим все уровни психики взглядом, невольно начинаешь задумываться о существовании Дьявола - который по какой-то сраной ошибке развоплотился в тушу смертного павиана. Сбой в матрице, может быть, легонько вздыхает Мартин. Не иначе. Только теперь он понял, почему старый Кесада так жалел его грешную душу. Стараясь не обращать на жуткий зуд в мозжечке внимание, он улавливает сарказм: —Знаешь, что происходит, когда твой рептиловый мозг встаёт перед кризисом самоидентификации? Раст смотрит на него, не моргая. Марти переворачивается кверху пузом. —А он у тебя когда-нибудь там "вставал"? — на его язвительно-уточняющий вопрос не дают ровным счётом никакого ответа. Коул вообще, кажется, уже отвалился от мира живых - и теперь лежит вот тут, тихонький, как анчоус под соусом ахи. Рыбой только не воняет и хрен с ним, хмыкает Марти, отбирая у жмота свою половину одеяла. Однако спустя минуту всё же слышит выдох; кажется, гуру-таки решил снизойти до него мудростью древних: —У меня - нет. Я сужу по тебе и по тем несчастным, что придают слишком большое значение собственной сексуальной аскезе. Прозорливая сволочь, вздыхает устало Марти. Всегда чуял сомненье; как акулы унюхают кровь за тридевять километров - так Раст, мать его, Коул выцепит из недра чужой души все потаённые слабости. Затем лишь, чтобы утопить в этих слабостях с головой: Мартину очень хочется верить, что с ним этот его персональный радар будет использоваться не для паскудства. Впрочем, он его всё равно опасается. И радара, и самого Раста. Как там было, «держи друзей близко»?.. Что ж. Он вздыхает. Если бы ему кто-то сказал, что эта фраза не настолько буквальна, чуть ранее - он всё равно бы не послушал. Потому что с самого первого дня за их ланчем понял, что болезненно-острый взгляд не отпустит его от себя уже ни на йоту; и что Коул, даже в бытность свою ебанутейшим мизантропом, являл всё же поразительную способность влюблять в себя странных людей. Что самое идиотское - не прилагая к этому ни капли, вот прямо ни капельки усилий... Одного из них. Одного из тех странных людей он успел к себе прицепить точно. Мартин так и не понял с тех пор, хорошо это или плохо. Но - уже сам факт этот он хотя бы не отрицает. Не так уж и дерьмово, в принципе; осознание проблемы вообще, по его мнению, первый шаг если не к решению, то как минимум к поводу это осознание обмыть "Johnnie Walker". Заскучав, Раст наконец отводит от него свои лезвия вместо глаз куда-то в сторону. —Кризис чего бы то ни было есть возведение нового на руинах изжитого. Смерть ницшеанского Господа, если угодно такое сравнение. Это основа здоровой эволюции, — ему в лицо насмехаются, очень завуалированно и с явным подтекстом. Каким именно - Марти пока что не понял. Но обязательно когда-нибудь сообразит. Потом. Времени у них еще много, — ироничный оскал, совсем лишь немного приправленный горечью. Но до тех пор он предпочтёт выкинуть из головы все эти околофилософские бредни. Чуть фыркнув - и оттолкнув от себя чужое лицо: —Заткнись, Раст. А потом, с выражением: —Я просто рад, что ты здесь. Со мной. Неужели так сложно, блин, порадоваться за товарища? Блеск зажигалки. Раст берёт его твёрже за руку. —Марти. Я тоже рад, что я здесь. Смотрит ему в глаза близко-близко. Тон, расслабленный и спокойный, абсолютно серьёзен: —Ты раздражаешь чуть меньше обычного, — в словах человека, ненамногим лишь громче шёпота, отчётливо веет улыбкой. Щелчок механизма и шорох показывают, что Раст уже зашёлся любимым занятием: и комната погружается в приятное полумолчание. "Полу" - потому что прерывается лишь кашлем Мартина, который из-за перенесённого инсульта сигареты последние десять лет видел разве что на картинках. А ведь он даже ни разу в своей чёртовой жизни не дымил... Возраст, хрен бы его побрал. Отвратительно. Летящим годам наплевать на закалку и все вредные привычки: всё равно всем лежать в талой земле. И смысл вообще беспокоиться о своём теле?.. —О чём задумался, Марти? Насмешливый голос рядом резью сверлит в его мутном сознании. Так знакомо. Так... По-растовски, Мартин чуть хмыкает. А после отвечает со всей доступной ему язвительностью: —Да так. О бессмысленной экзистенции и изопренах в собственной, нахуй, квартире, — угрюмый вздох. Его пропускают мимо ушей. —Не увлекайся. Чрезмерное знание истины приводит слабых людей не к прозрению, а к психушке. Усмехнувшись с долей иронии (с чего бы?), Раст всё же тушит окурок о деревянный бочок тумбочки. Харт облегчённо вздыхает. И всё-таки - мстительный толчок в бок - он сильно надеется, что Коула в таком случае будет ждать что-то вроде язвы желудка; это было бы хоть справедливо, раз бронхит его относительно не берёт. Ему даже почти не стыдно за такую минуту своей слабости. Марти уже хочет, блядь, поинтересоваться - когда это он вообще его раздражал, если терпеть изо дня в день ницшеанские выкрутасы приходилось именно ему? - но тут же, забывшись, прикрывает обратно губы. Ну его к чёрту. Уйдёт ещё. И не оставит даже после себя горьковатого дыма, что навевал, как песня, воспоминания об их переплётенных совместно судьбах. От этого осознания Мартин как-то совсем неожиданно вздрагивает, потерянный. Хуй там плавал — раздражённый кивок. Он не для того вымаливал у всех известных богов, включая Ктулху, жизнь этого сучонка, чтобы тот просто взял и свалил от него в закат. Захочет - уйдёт, конечно, кто ж ему там запретит... Но пока что, думает Марти, вздыхая - пока что он попытается примирить собственный христианский кодекс с наличием Дьявола у себя в голове. Или - в постели. Последнее всё же более существенно. Замерев у человека над шеей, он облизывает чуть нервно губы. Тянет дрожащую руку к загривку. Раст не шевелится. Не слишком уверенный взгляд. Ладонь застывает над черепом: ...можно? Вместо ответа к нему двигают весь тощий вес тщедушного тела. Краешком мозга Марти прикидывает, как бы получше его откормить; чем-нибудь более калорийным и вкусным, чем кубометры никотиновой жижи во рту. Он не знает, как, когда, куда и к чему заведёт его эта кривая дорожка с заигрыванием логики - но предпочитает всего лишь забить на всё хрен, подвернув под себя корпус клубком. Раст и не против; позволяя ему, Марти, выворачивать своё туловище как душе угодно, чтоб не пихался во сне. Его напарник от такого почти что доволен. И именно так одно он может сказать с уверенностью. Единственный неосторожный шажок - и его обретённое самопознание полетит ко всем чертям в бездну Каркозы. Туда, где всё началось... И туда же, где ничего ещё, блядь, не закончилось. Уж Марти об этом позаботится. Для этого, правда, ему потребуется кое-что посильнее веры в хорошее. Не кое-что. Кое-кто. Чуть привстав, кожей он чует чужое дыхание. "Не уходи", — негромкий шёпот у уха. Растин прижимает горячий лоб к его слабо колотящемуся сердцу. "Не уйду." Засыпая, он чувствует, как к нему придвигаются ближе - и тихое, тёплое сопение в шею щекочет сознанье. Впервые за несколько месяцев Марти спит без сновидений.