Отпечатки пальцев

      Гита с детства любила загадки: от детективных романов, прочитанных украдкой ночью под одеялом, до предугадывания развязки телесериалов, что от скуки смотрела мама. Потом это переросло во что-то более взрослое и грязное — первые учебные выезды на места преступлений в ходе учёбы в академии. Привкус у тайн становился железным, а отблеск кроваво красным, но всё равно это манило Блом своей скрытой притягательностью. Тайны-тайны-тайны…       И сейчас перед Гитой была самая главная и самая интересная тайна. Вспотевшая в полумраке так, что по рельефному телу стекали капельки солоноватого пота, прочерчивая дорожки от висков по челюсти до волос на груди. С до сих пор темнеющими следами её рук на безупречной шее. Под звук медленно восстанавливающего хриплого, сорванного дыхания из приоткрытых губ, что Блом наконец-таки попробовала на вкус. И имя этой тайне было — Мадс Лауритцен.       Тот самый старший оперативник, что вернул ей долбанный зонтик, что защитил от нападок Андерса, да и просто единственный, кроме Сафаа, кто верил в первое взрослое дело Гиты Блом. Она разгадывала Мадса по крупинкам, разбирая слой за слоем эту луковицу, и запоминала в памяти каждый момент. Как Лауритцен сталкивается с ней полуголый и мокрый в чужом доме, как закатывает глаза на шутку про такси, как отогревает её безропотное тельце, как услужливо подставляет плечо, чтобы она вздремнула в машине. И как просит придушить его во время секса.       В ушах у Гиты ещё гудело от адреналина и ритмичного секса, а в груди разнылась та самая знакомая, такая сладкая вибрация, когда ты прошёл по самому краю, посмотрел в самую бездну и отшатнулся в последний момент. Вот Мадс — тот самый сухой и чопорный офицер с редкой улыбкой на губах, пахнущий бюрократией и какими-то древесными запахами, а теперь вот раскинулся на сбитой от движений простыне, весь измятый, настоящий, со свежими царапинами от её ногтей на лопатках.       И этот контраст — между тем Лауритценом и этим — сводил с ума, вызывая не просто любопытство, а какую-то жгучую, почти физиологическую потребность ковыряться в нём, пока не наткнёшься на пулю или на самую суть, что сделала его таким. Блом не понимала, что скрывается за молчаливым одобрением, за этой странной, почти отцовской опекой, вдруг обернувшейся страстью вдали от дома. Может, такая же гниль, как у всех? Та же тоска, что скребётся по ночам в животе, как голодная крыса? Или что-то иное, куда более страшное и притягательное своей неизведанностью? А разгадывать было до дрожи страшно, ведь ответ может оказаться таким, что потом всю жизнь Гита будет отплёвываться, пытаясь избавиться от привкуса чужих тайн и ран, въевшегося в язык.       — Не удивлюсь, если сейчас из твоих глаз зажгутся лазеры и выжгут во мне две дыры, — Мадс усмехнулся как-то незло, просто констатирует замеченный факт. Он вообще удивительно спокойно притих после произошедшего, словно и не стонал в полный голос, сжимая её бёдра. — О чём задумалась?       — Скорее уж я попрошу кого-нибудь провести вскрытие, чтобы добраться до того, что ты так старательно прячешь за всеми этими своими корректными отчётами и идеально застёгнутыми рубашками, — в тон ему парировала Блом и, заметив его напряжённо-озадаченный взгляд, добавила, нервно дёрнув плечами: — Ты же сам это начал.       — И что же ты надеешься там найти, Гита? — ни тени насмешки в таком простом вопросе. — Ошмётки нервов? Обострённое чувство долга, перемолотое в труху годами возни с преступниками? Или тебе нужна конкретная травма, скажем, папа-тиран или мама-жертва, чтобы сложить всё в удобную схему и поставить на полку с пометкой «разобрано»? У всех нас там, внутри, просто месиво из перемолотых детских страхов и взрослых разочарований.       Лауритцен говорил беззлобно, даже с какой-то отстранённостью, словно его это касалось в последнюю очередь, и от этого жгучее любопытство внутри Гиты становилось ещё более уродливым и неприличным. Сказать честно, Блом ненавидела Мадса за эту способность сохранять холодную голову, даже когда мир вокруг рушился.       — Мне нужно знать, почему ты просишь меня сделать тебе больно, — тихо, но до дрожи честно прошептала Гита.       — Это не про боль, а про… контроль. Всё куда примитивнее и пошлее, — вздохнул Лауритцен. — Не скажу, что мой отец был тираном, он просто считал, что ласка для мужчины — это слабость, а любовь нужно заслужить болью. И я заслуживал до потери пульса.       Блом вдруг страшно захотелось ударить Мадса из-за раздражения, которое в ней вызывала вот эта вот глубокая безысходность. Но девушка поступила иначе и провела пальцем по влажному желобку между мышцами его живота, ощущая под подушечкой лёгкое вздрагивание кожи — не страх, нет, только физиологическая реакция, мышечная память, не более того. Рука Гиты бережно скользнула выше к груди.       — Представляешь, обычная история, — продолжил Лауритцен с болезненной иронией в голосе. — Маленький мальчик верил, что если он будет очень-очень хорошим, очень тихим и незаметным, то его наконец приласкают. А вместо этого получал подзатыльники за малейшую провинность или, что было ещё хуже, всепоглощающее безразличие. И вот это вот… это чувство собственной ничтожности оно въедается в кожу.       Это было страшнее любой истерики — вот так, лёжа рядом, спокойно констатировать, что внутри тебя ничего не осталось, кроме выжженного поля, на котором даже сорняки не пытаются прорасти. Блом вдруг с отвращением вспомнила, как в детстве случайно раздавила лягушку: под подошвой что-то хрустнуло и обмякло, стало тёплым и липким, и тогда её впервые стошнило от осознания того, как легко всё живое превращается в грязное пятно на асфальте. Сейчас с ней происходило что-то похожее. Гита с таким азартом разбирала Мадса по частям, а теперь не знала, что делать с правдой, пахнущей болью и одиночеством.       — И знаешь, что происходит потом? Ты начинаешь верить, что боль — это единственный способ почувствовать себя живым, — его губы искривились в подобие улыбки, но получилось что-то неуместное. — Я не умею доверять, Гита. Не потому что не хочу. Просто не могу.       И Блом вдруг с абсолютной ясностью осознала, что Лауритцен не боится доверять. Он разучился. Это умение атрофировалось у Мадса, как мышца, которую перестали использовать. Она усохла, окостенела и теперь лишь мешает движению, напоминая о себе тупой болью при попытке сделать неверный шаг. А на самом деле всё было до идиотизма просто и до тошноты грустно. Вот почему Лауритцен с лёгкостью определил её в кроты — так было проще защититься от предательства, просто заранее пережить ту боль, которую она могла бы принести. И, очевидно, здравомыслия Мадса совершенно не хватало на то, чтобы рассмотреть какие угодно другие варианты.       — Ты либо контролируешь всё, либо тебя контролируют через боль… — подытожила Блом, практически без эмоций. — Других вариантов нет, да?       Неожиданно Лауритцен приподнялся на локте, и его лицо оказалось так близко к её, что Гита могла разглядеть каждую пору на коже, каждый крошечный рубец, каждую ниточку лопнувших капилляров в белках его глаз. И Блом продолжила ковыряться в нём не руками уже, а взглядом, разглядывая каждый след времени на его теле и пытаясь сопоставить это с тем человеком, которого знала до сегодняшнего дня. Мадс же всё разглядывал её напряжённое лицо, пытаясь оценить, насколько Гита готова к его искренности.       — Были, наверное, — Лауритцен провёл ладонью по своему лицу, на секунду отводя взгляд от карих глаз напротив. — Когда-то очень давно. Я могу работать с тобой, могу прикрыть тебя в перестрелке, могу не смотреть на тебя, как последний мудак, но я не могу… отвыкнуть от того, кем был всё это время. Я прошу тебя сделать мне больно, потому что в каком-то извращенном смысле это даже доверие — позволить другому человеку увидеть себя таким. Это единственная форма близости, которую я вообще способен распознать и принять.       Блом хотела что-то сказать, найти какие-то слова, которые не были бы ни жалостью, ни оправданием, ни попыткой заткнуть эту зияющую рану банальностями, но язык будто онемел.       — Вот ты и узнала мой большой секрет, Блом, — тихо произнёс Мадс, наконец поднимая взгляд на девушку. — Никакой тайны. Разочарована?       — Я не хотела… — начала Гита, но слова застряли в горле, потому что это была бы очевидная ложь. Она именно что хотела. Требовала ключи к его шкафу, заваленному скелетами, а теперь, когда дверь распахнулась, Блом тошнило от запаха. — Я не должна быть для тебя ещё одним источником боли, Мадс.       — А кем же ты тогда будешь? — спросил Лауритцен тихо, и в его голосе, пожалуй, впервые прозвучала не ирония, а любопытство. — Спасительницей утопающего?       Сначала Гите показалось, что Мадс снова бросил колкость в сторону её прошлого самоубийственного выхода на лёд на снегоходе и в очередной раз попытался оттолкнуть, но нет… Лауритцен смотрел с лёгким, почти незаметным недоумением, будто не понимая, откуда в напарнице столько наивной, почти детской уверенности в том, что всё можно починить, всё можно исправить, все раны можно залечить. И Блом видела, как где-то в глубине его взгляда шевельнулось что-то тёплое, живое, но почти сразу же погасло, задавленное годами привычки не верить, не надеяться, не рисковать. Это было похоже на вскрытие — ты режешь плоть, копаешься во внутренностях, пытаясь найти источник болезни, а находишь лишь ещё больше разложившихся тканей, и понимаешь, что уже поздно что-либо менять.       — Нет, чёрт возьми. Я не собираюсь тебя спасать, Лауритцен, мне это и в голову не приходило. Это было бы… непростительной наглостью, — мотнула головой Гита.       — Большей непростительной наглостью, чем спать со старшим по званию? — с усмешкой прищурился Мадс, стараясь отшутиться, лишь бы она не коснулась чего-то внутри.       — Мадс, я тебя… — Блом осеклась, ведь привычное злое «придушу» в их контексте теперь имело какой-то нездоровый оттенок.       — Ну извини, — хоть после такого, но Лауритцен улыбнулся. — Продолжай.       Но вместо этого Гита лишь опустила голову и прижалась щекой к его груди, слушая ровный, монотонный стук сердца под рёбрами, и закрыла глаза, пытаясь представить того маленького мальчика, который до сих пор сидел внутри этого взрослого, сильного мужчины и ждал, когда же его наконец приласкают, или накажут, или просто заметят. И не дожидался. В ответ Мадс просто провёл рукой по её спине — таким жестом, в котором было больше благодарности, чем в любых словах.       — Ты ведь понимаешь, что я могу и не остановиться? — прошептала Блом ему в кожу, и это было скорее признание собственного страха перед той бездной, что она в себе носила и которую Мадс так доверчиво разбудил. — Однажды адреналин перебьёт все предохранители, и я просто не успею опомниться. И тогда ты станешь ещё одним трупом, который снится по ночам.       — Ты думаешь, я этого не знаю? — после нескольких минут молчания всё же произнёс Лауритцен. — Я это понял, Гита, ещё когда… неаккуратно высказался о твоей семье. Видел, как ты смотришь на край пропасти. Это не то, чего нужно бояться со мной.       Гита подняла голову и посмотрела на него, вглядываясь в знакомые черты, которые за последние часы стали такими близкими и в то же время бесконечно чужими. Она искала в глазах Мадса хоть каплю страха, намёк на сомнение, но видела лишь усталую ясность, проступающую сквозь привычную сдержанность.       — Я не буду делать вид, — твёрдо сказала Блом, внезапно осознавая, что другого пути для неё просто нет. Она не умела отступать, не умела забывать, могла только двигаться вперёд, даже если под ногами земля расползалась разломами. — Я не буду притворяться, что ничего не знаю или не понимаю.       — Я и не просил, только что нам остаётся, Гита? — почти риторический вопрос. — Мы можем только нести это с собой дальше и стараться не стрелять друг в друга на поражение, когда станет совсем душно.       — Ты сумасшедший, — в голосе Гиты не было ни осуждения, ни злости, лишь констатация факта, от которого становилось одновременно и легче, и невыносимо страшно. — Ладно, Мадс, ты победил. Но если я однажды всё-таки сорвусь и перейду грань… ты должен будешь остановить меня.       Лауритцен не ответил сразу, и Блом почувствовала, как под своей щекой его мышцы напряглись, а сердце на секунду забилось чаще. Как и всегда, Мадс аккуратно взвешивал свой ответ или, может, просто обдумывал природу их отношений. Ведь ещё каких-то пару часов он избегал её и вёл себя полнейшим мудаком, не желая даже посвящать Гиту в свои обвинения, а сейчас что?.. Сколько не пытайся, секс, особенно такой быстрый и внезапный, не сможет залатать зияющую дыру недоверия, в котором Блом оказалась не по собственной воле. Было ли это чем-то, что поможет Лауритцену поверить в неё и искренность её чувств? Гита не знала, а сейчас, разморенная страстью и уставшая от разговора, не хотела даже размышлять.       — Договорились, — вырвав Блом из собственных раздумий, ответил Мадс и инстинктивно прижал девушку ближе к себе. — Но тогда и ты должна будешь сделать то же самое для меня. А теперь спи.       Преувеличенно командирский тон Лауритцена вернул Гиту с небес на землю, в чернеющую вечерней темнотой комнату мотеля, где они позволили эмоциям вскружить их головы. Блом чувствовала под щекой лёгкое движение грудной клетки при вдохе и выдохе, и это было самым реальным за весь вечер с этой новой версией Мадса, который теперь позволил ей подобраться так близко. Жалел ли он? Жалела ли она сама? У Гиты не было ответа, как дальше закрутятся эти отношения и в какую пропасть это может завести их обоих, но зато она с пронзительной честностью признала самой себе — не жалеет. Последнее, что Блом ощутила перед тем, как провалиться в сон, осторожное касание Лауритцена к её волосам, словно он боялся разбудить её.       — Я слышу, как ты думаешь. Серьёзно, спи уже, Блом, — усмехнулся Мадс. — У нас завтра много дел.