"Дааа...твою ж мать!"

*****

Большие, чёрные глазёнки с любопытством осматриваются. Длинные ресницы трепещут при частом моргании, цепляясь за волнистые пряди смоляных волос, длинная чёлка раз за разом падает на глаза, когда омега без остановки крутит головой, озираясь по сторонам. Помещение небольшое, но риэлтор не обманул, квартирка действительно чистая, со свежим ремонтом, огромные окна пропускают столько света, что омежка даже щурится. Комнат — две, они маленькие, но такие светлые, цвета слоновой кости обои, такого же оттенка паркет и белые навесные потолки — это действительно то, что он так давно искал и представлял себе в своих мечтах. Отец с папой и братом постарались на славу, район спальный, здесь тихо и так спокойно на душе, ни тебе ревущих моторов машин, ни гула метро, да и людей тут почти не слышно, только небольшое, приглушённое эхо соседских голосов за окном. Самое то для студента! — Ну что, тебе нравится? — старший омега смотрит с прищуром и с нежной улыбкой, внимательно наблюдая, как младший братик с восторгом рассматривает квартирку и каждый раз охает, тихонечко притрагиваясь к новенькой, цвета светлого дерева мебели. Улыбка младшенького растягивается такая широкая и воодушевлённая, что родинка под нижней губой словно зрительно увеличивается, мягкие, пухлые губы облизываются розовым язычком, что цепляется за слегка выпирающие передние зубки. Мордашка омеги сияет и писклявый визг разносится по квартире. — Хося, я тебя обожаю, тебя и родителей. Господи, Боже, у меня есть собственное жильё, я как будто совсем взрослый! — парнишка подпрыгивает на месте, когда видит ответную улыбку брата и уже несётся к нему в объятия. Старший омега хихикает, разводя руки в разные стороны, зная, что братик сейчас влепится в него с размаху, как это делает постоянно. Совсем не понимает, что уже подрос и достаточно окреп и может снести с ног. Но… что поделать — привычки с детства остались. — Родители оплатили квартиру, я новую мебель, но единственное, что мы не успели, это привести в порядок балкон, ремонтная бригада уже съехала, так что придётся самим. Ты не против? Омега быстро-быстро кивает в отрицании, смешно поскуливая в широкую грудь старшего. — Хося, да я готов прямо сейчас приступить к покраске, квартира невероятная, я очень-очень счастлив. Потешная, самая милая улыбка на свете для старшего брата, когда младшенький поднимает лицо, чтобы заглянуть на Хосока, отчего острый подбородок задирается высоко и родинка под нижней губой сияет яркой точечкой в летних лучах июньского солнца. — Гука, я только тебя об одном прошу, будь аккуратен и не сожги квартиру в первый же день, да и потом не сожги тоже! И себя береги. — Хосок качает головой для острастки, а сам посмеивается от заискивающей моськи, что уже кривится в передразнивании его самого. — Гука, я не шучу, твоя рукожопость нас всех когда-нибудь в могилу сведёт. — Я само золотце, просто слегка неуклюжее. Не надо на меня наговаривать, все мои «нелепости» происходят сами по себе и ты это знаешь. Я вообще ни в чём не виноват. Чонгук забавно скалится, уже отлипая от старшего брата и подпрыгивая на обеих ногах, как на пружинках, уже скачет кузнечиком в сторону балкона. — Давай распакуем мои чемоданы, переоденемся в рабочее и быстренько покрасим балкон, я хочу поскорее с этим закончить и уже наслаждаться жизнью одиночки, я уже совсем большой и взрослый! — Чон заливисто смеётся, оборачиваясь на брата уже возле балконных дверей. — Чем быстрее мы закончим, тем быстрее ты сможешь слинять на своё свидание. Хосок широко лыбится и на правах старшего брата уже командует процессом, переодеваясь в домашние штаны и футболку, наблюдая, как Гуки заныривает в застиранный, видавший виды голубой, джинсовый комбинезон, цепляет белую футболку и водружает на свой курносый носик прозрачные очки в тонкой, серебряной, круглой оправе. И глядя на него очень сложно сейчас назвать его «большим и взрослым», когда округлые щёки пылают розовым окрасом, а большущие, всегда такие живые и выразительные глазенята светятся ослепительными искорками счастья и веселья. Гук, наспех запихав вещи в шкаф и уже полностью нарядившись в рабочее, снова бежит на балкон, второпях запинаясь о собственные ноги, облачённые в резиновые шлёпки. Хосок размешивает белую, эмалевую краску, орудуя деревянной палочкой в пластмассовой банке. — Гука, не суетись, твои кисточка и банка с краской на подоконнике, начинай с левой стены, а я буду красить правую, нам дел-то на пару часов! Только аккуратней, там шнур от зарядки… Гуууууууук… Но как это всегда бывает у младшенького, Чонгук уже запинается за длинный провод зарядки от телефона и всем телом плашмя летит на тот самый подоконник. Баночка белой краски, со всего маху снесённая ладошкой, что искала опору в полёте, уже летит с пластикового подоконника балкона прямо вниз с третьего этажа. И Чон сначала на панике выглядывает в открытое окно застеклённого балкона, высовываясь только одним кончиком носа, а потом сыкотливо пищит, когда слышит гулкий удар литровой банки и громкое, басистым: — Дааааа… твою ж мааааать!!!

*****

Альфа бегло, уже, наверное, в сотый раз, просматривает мелкие строчки многостраничного договора и хмурится, поскольку вся эта документация должна быть отправлена в срок, он удостоверился, что все пункты данного соглашения верны и осталось только скинуть их файлом. Но долбанная электростанция так не вовремя вспыхнула коротким замыканием, давая сбой на целый район, что зубы скрипят от злости и негодования. Он снова нажимает на кнопочку селектора на рабочем телефоне и уже рычит взбешённой зверюгой, обращаясь к своему помощнику, что сидит буквально за стеной в приёмной. — Хаям, если в течение часа наш айтишник не придёт на работу, я сначала уволю его, а потом уволю тебя! Потом вас всех поубиваю к чёртовой матери! Я долго буду сидеть без интернета? Рык альфы разносится по его огромному кабинету, ударясь низким, басистым эхом о стекла панорамных окон и громогласным низким хрипом разлетается уже по всему офису. Хаям вжимает голову в плечи, так же удерживая кнопочку для связи с гендиректором, но вот страха, как такого, нет, поскольку знает, что даже если начальник злится, это ненадолго, его мягкий характер добродушного альфы победит взрывного главнокомандующего, как это происходит уже много лет изо дня в день. Их молодой программист не вышел на работу с самого утра и на телефон не отвечает, и ведь надо было так облажаться именно в день передачи такого долгожданного начальником договора в Японию по электронке. Дверь кабинета распахивается и толстое стекло тихонько гудит от напора, высокая, статная фигура гендиректора замерла на пороге замершей глыбой, вперивая сердитый взгляд на своего помощника, что так и не снял палец с кнопки селектора. Гендиректор зол, это очевидно, но вот его каштановая шевелюра из мелких, отросших кудряшек, что хоть и ухоженно лежит на голове, но всё же пушится сейчас и светится ореолом над головой в свете ярких лучей солнца, что заполоняют каждый сантиметр просторного кабинета, выдают в нём невероятно красивого и тёплого натурой джентльмена. Карие глаза прищуриваются, кончик языка резво проходится по пухлым губам, пробегаясь сначала по верхней, потом по нижней, задевая коричневое пятнышко родинки на каёмке. Его излюбленная привычка. Точёный нос морщится и тёмная отметинка родинки, словно, подпрыгивает на его кончике. И весь его вид голосит о том, что все вокруг сейчас будут испепелены его праведным гневом, но вот только стоит Хаяму быстренько прошептать, что программист скорее всего заболел, ведь никогда за год не пропускал работу, жгучий взгляд карих тут же смягчается. Как и всегда. Мощное, накачанное тело, облачённое в чёрную, облегающую водолазку и свободные, тёмно-серые брюки, подпоясанные кожаным ремнём, будто обмякает и весь «звенящий» в напряжённом от его бурлящих флюидов доминанта воздух уже размагничивается. Камфорные, дымные нотки древесного чёрного кардамона уже не душат, а плавным, мягким шлейфом пряного цитруса осядают в узком помещении приёмной. Можно выдохнуть, зверь поутих и размяк. — Ты думаешь, с ним могло что-то случиться? Мог заболеть? Надо срочно его проведать! Ты смож…? И запинается… Чересчур сладкий, почти приторный аромат цветущей фиалки вдруг жахнул по носовым рецепторам. И снова рык взбешённого, но скорее от волнения, а не от злости, альфы. — Ты что, сидишь на работе с течкой, Хаям? Да твою же мать, совсем ошалел? Чтоб через секунду твоя худая задница уже испарилась отсюда! — голос гендиректора балансирует между взвинченным и приглушённым, словно он ещё сам не разобрался в свои эмоциях. — Это случайно произошло, я забыл выпить блокаторы и сию минуту удаляюсь домой, господин Ким, только молю, не ругайтесь. — помощник блеет, поскольку хоть и знает, что начальник простит, но вот в данную минуту он сам словно в гон уходит, спектр его эмоций то возвышается по стобальной шкале до верхнего предела, то падает стремительно вниз, сдавая взрывные позиции. Омега протягивает вырванный из блокнота листик и премиленько улыбается своему директору: — Господин Ким, я тут написал адрес нашего айтишника, может отправите к нему своего водителя, пока я отлежусь до завтра. Вдруг получится выяснить, что с ним? Крепкая ладонь протягивается навстречу и длинные пальцы сжимают листок. Карие на мгновение блеснули алыми всполохами, отчего помощник, осознавая, что у него до бешенства начальника остались лишь считанные секунды, пятится задом к выходу из приёмной, напоследок желая господину Киму «хорошего дня». У альфы скулы заходили ходуном, потому что от мысли, что даже водителя не может отправить по написанному аккуратным почерком адресу, ведь он ещё вчера отпустил его на всю следующую неделю, поскольку его омега родил малыша, голова идёт кругом от скопления в ней негатива и злости. «Да твою же мать!» — чертыхается излюбленной фразочкой. Ворчит, а сам уже надевает пиджак в цвет брюк и, сгребая с большого, дубового стола ключи от своей Ауди, уже спускается по лестнице, не желая торчать лишних пару минут в ожидании лифта. Вся мощь альфьего раздражения фигачит по огромному офису, отчего подчинённые стараются даже не дышать в сторону полыхающего злобой гендиректора. Ким садится в машину, хлопая дверью со всей своей психованной дури и заводит двигатель, мельком взглянув в зеркало заднего вида. Карие уже темнееют от буйства и длинные, пушистые, прямые ресницы опускаются, веки зажимаются в желании перезагрузиться и выдохнуть, ведь хоть и день с самого утра не задался, по сути ничего страшного не случилось и уже не должно случиться. Он найдёт по адресу своего айтишника, убедится, что тот жив и здоров, а иначе сердце не на месте, ведь мальчишка очень ответственный и добрый, и не приведи Господь, с ним что-то случилось, тогда он просто обязан помочь молоденькому альфе, таких толковых голов ещё поискать. Ну а если всё-таки заболел, для начала поможет, а уже после в срочном порядке будет искать нового программиста, хотя бы на время больничного. Хаяма напряжёт по полной, пока тот не отыщет ему грамотного специалиста. Чёрная, глянцевая Ауди заезжает в спальный район и судя по навигатору, в который он забил адрес своего работника, дом верный, но вот узкая, асфальтная дорожка, которая, видимо, служит лишь тротуаром для пешеходов, не даст возможности проехаться по двору, а посему, альфа фыркает в новом приступе раздражения и снова хлопает дверью своего авто, выходя из него. Солнышко так приветливо светит, что карие щурятся и Ким поправляет свой дорогущий костюм от Гуччи, попутно сверяя адрес. Да, судя по указанным цифрам на уже помятом листочке, подъезд ему нужен первый, а значит, блестящие, лакированные туфли должны пройти четыре подъезда от конца и он на месте. Альфа вышагивает медленно, вдыхая летний зной ноздрями, стараясь не взвинчиваться до максимума. «Он спокоен и расслаблен, он не будет злиться и, вообще, день не такой уж и плохой!» Спальный район на то и называется «спальным», что здесь тихо, умиротворённо, спокойно. Слышно пение птичек и иногда раздаются приглушённые голоса жителей дома. Во дворе ни души, все заняты своими делами и от этого пространственного затишья хочется вдохнуть полной грудью. Какой-то странный шум сверху, словно падающего тела, а после будто свист над головой, привлекает внимание и альфа поднимает голову вверх, останавливаясь около второго подъезда. И в этот миг пластмассовая банка прилетает ему в лоб, практически вышибая мозги от жёсткого удара, этот гулкий звук приземления литровой тяжести о его черепушку он теперь не забудет никогда, а сразу после эмалевая, тягучая и густая по своей структуре краска белого цвета уже разливается по его лицу, волосам, костюму… И с особым остервенением за весь накопившийся за день пиздец: — Дааааа… твою ж мааааать!

*****

Гуки скулит от ужаса, сжимаясь на полу балкона в дрожащий комочек, потому что рык альфы настолько глубокий, словно он только что подстрелил медведя и тот озлобленной зверюгой голосит сейчас на весь двор. Хосок реагирует мгновенно и уже несётся с балкона к входной двери, матерясь себе под нос, как он делает всегда, потому что… — Гука, ну каждый раз одно и тоже, Господи Боже… Ну хоть бы один день без катастрофы… Ты не человек, ты тридцать три несчастья! И его причитания затихают, когда он вылетает на лестничный пролёт. Не проходит, кажется, и трёх секунд, а брат уже тараторит внизу, под балконом. Чонгук снова приподнимается на дрожащих ногах и высовывает свою расстроенную моську в окно. Хосок пытается успокоить обозлённого альфу, чьи доминантные феромоны тут же ударили омежке в нос, отчего он неожиданно чихает громко и с оглушительной отдачей. Альфа рефлекторно поднимает голову вверх, как раз в тот момент, когда Хосок старательно вытирает ему лицо вафельным полотенцем, пытаясь хоть как-то смыть весь этот красочный трындец. Взгляды прищуренных карих и огромных чёрных сталкиваются, врезаются друг в друга и, будто, проваливаются в мягкое, тягучее небытие… Оба вздрагивают и замирают. Гук смотрит вниз, всё так же высовываясь из-под подоконника одним только носом, отчего очки слегка сдвинулись ко лбу, а альфа, задрав голову, ещё сильнее прищуривается, не моргая, внимательно разглядывает лохматое нечто над собой. — Позвольте мне пригласить вас подняться в квартиру, — Хосок не понимает, что заставило этого угрюмого альфу в такой жуткой ситуации вдруг поубавить свои бешеные феромоны, но пока он молчит и практически не дышит, тараторит снова, — вы переоденетесь в чистую одежду, а мы угостим вас вкуснейшим кофе и постараемся весь этот кошмар оттереть растворителем. — Мы? — низкий полухрип звучит с очевидным удивлением и явным намёком на немедленный ответ. — О, да… Мы. Я и мой младший братик… Мы затеяли ремонт на балконе и я нечаянно уронил банку вниз, а тут вы… — брать всю вину на себя Хосоку не привыкать, лишь бы малой не огрёб. — Про ремонт охотно верю, а в остальном вы совершенно не умеете врать, эээ… — альфа басит и его глубокий, низкий бархат сейчас шелестит совершенно иначе, чем в первые секунды его отборного мата после лобовой встречи с банкой, словно в нём затаилось что-то ещё. — Хосок, — представляется, понимая, чего от него ожидают, — Чон Хосок, — и протягивает руку, пальцы уже тоже заляпаны этой гремучей белой краской, пока оттирал лицо этого невероятно красивого мужчины, чьё лицо всё так же направлено вверх. И альфа переводит взгляд уже на него, в карих ещё мелькают всполохи алого от былой злости, но они медленно угасают, там появляются золотые искры заинтересованности. — Ким Тэхён, — пожимает руку в ответ, — ведите меня уже скорее, не хочется позориться ещё больше, ваши соседи весьма любопытны. И оба озираются по соседним окнам, где жители уже рассматривают их, не отлипая от стёкол. В квартиру заходят шумно, разуваются и слышно только Хосока, что неустанно оправдывает всю эту катастрофическую ситуацию небольшой неуклюжестью своего горячо любимого братика, тараторя звонким, взволнованным фальцетом. — Поверьте, это вышло совершенно случайно, Гука не хотел вас обидеть, просто так вышло. «Гука» — молниеносно фиксируется в голове Кима и он с интересом осматривается в несдержанном ожидании. — Ну и где же этот ваш Гука? — альфа не бесится уже, не рычит и не проклинает, лишь снова щурится, переводя свой пылающий взгляд на Хосока. — Эээмм, Гуки, выйди к нам, пожалуйста, — Хосок волнуется, как бы братику не прилетело от этого мужественного, массивного альфы, чей космически дорогой костюм тот безбожно испортил. Слышны тихие шаги и с балкона уже высовывается трагически печальная моська, длинный пальчик поправляет на лице очки, а чёрные глазенята распахнуты до размера чайных блюдец. — П… Простите, — тихий голосок вибрирует от волнения и язык пробегается по пересохшим от глубокого переживания пухлым губам, — я нечаянно, честное слово. Курносый нос морщится в искреннем самобичевании, когда омега разглядывает альфу во всей его «эмалевой» красе. — Выйдите к нам, Гу-ка! — альфа звонко и тягуче выделяет имя и смотрит внимательно на несчастное чудо перед собой, почти не моргая, стараясь надолго запечатлеть весь этот лохматый, потешный образ юного омеги. — Я правда не хотел, извините… Чонгук всё-таки заставляет себя перешагнуть порог балкона и входит в гостиную, ему бы от страха глаза опустить и голову тоже, но он не может отвести заворожённого взгляда от нереальной красоты альфы. Тот, словно, древнегреческий Бог, широкоплечий, статный, такой высокий, его мощь сводит с ума и заставляет омегу дрожать всем телом, каштановые кудри уляпаны белой краской, на лице белёсые разводы, но это нисколько не портит весь его прекрасный внешний облик. Чонгук не дышит, затаился и ждёт кары, причём, на данный момент её ждать гораздо страшнее, чем во все предыдущие разы его каждодневных косяков, потому что так опозориться именно перед Ним, этим жгуче восхитительным красавцем, ещё хуже. Гук понимает, что даже в самые лучшие моменты его жизни, когда он наряжен и ухожен с иголочки, всё равно бы никогда не привлёк внимания Такого Альфы, но от этого ничуточки не легче. Хочется зарыться с головой в песок, в данном случае, в пол, как страус и избежать всей этой позорной ситуации. И почему он не мог облить краской кого-нибудь пострашнее и победнее, Господи прости… — Так, давайте мы вас переоденем во что-нибудь чистое, а после подумаем, как очистить волосы и лицо от этой едкой краски. — Хосок не пытается даже вникнуть, почему эти двое замерли, как истуканчики, не сводя друг с друга внимательных глаз, причём от альфы разит таким удушающим пряным цитрусом, а не убийственно горьким кардамоном, как в первые секунды встречи, что и сомнений нет, мужчина сейчас далеко не зол. Да и аромат белой фрезии Гука сейчас не освежает своей прохладой и нежной изящностью, она сейчас приторно сладкой патокой оседает на язык и Хосок замечает, как альфа облизывается, рассматривая Гука, как какую-то неземную диковинку. Сомнений нет, здесь происходит какая-то бушующая химия, но времени мало, краска засыхает в считанные минуты и оттереть потом её будет вдвойне сложнее, поэтому он подумает об этом позже. И Хосок снова привлекает к себе внимание: — Вы присядьте пока на диван, а я принесу вам свой офисный костюм, вы не переживайте, он новый, я привёз его к брату на всякий случай. — старший омега суетится, несётся к новенькому, еще запечатанному целлофаном дивану и одним рывком стаскивает прозрачную, шелестящую упаковку. — Я так понимаю, вы специально мебель в пакетах храните, чтобы Гу-ка, — и снова выделяет имя более звонко, — её не испортил, верно? Оба омеги вдруг понимают, что этот богатый, судя по астрономически дорогому на нём костюму, больше не злится, он потешается, он сейчас совершенно точно шутит, он их стебет. Вот так, стоя в этой небольшой, скромной двушке в спальном районе, весь в засыхающей на нём краске, не скалится от гнева и злобы, не кричит, не ругается, а забавляется. Причём весь его вид говорит о том, что он не пытается обидеть и насмехается совершенно по доброму. — Боюсь, что даже это не поможет. — Хосок смеётся и подмигивает братику, замеревшему у балкона, тот как каменная статуэтка, не подаёт признаков жизни, лишь иногда медленно, заторможенно моргает, не сводя с альфы своих чёрных, круглых глазенят. — Гука у нас талант по непредвиденным ситуациям. Оба взрослых смеются, и если звонкий смех брата Чонгук пропускает мимо ушей, потому что знает его с рождения, то низкий, грудной смешок альфы вызывает бесконтрольный табун мурашек, что разбегаются сейчас по всему его телу и очевидными, малюсенькими бугорочками появляются на оголённой коже рук. Гук об этом и не думает, он лишь растворяется в этих непривычных ощущениях, лишь слегка передёргивая плечами от подкожной щекотки, а вот альфа смеяться перестаёт, вперивая прищуренный взор на омежку, внимательно отслеживая шустрый бег мурашек, лаская глазами кожу рук, шеи и округлых щёк. — Гука, свари нашему гостю твой коронный кофе, а вы, Господин Ким, пройдёмте со мной в спальню, вам всё-таки нужно переодеться. — Хосок щебечет, стараясь не замечать сгустившихся в воздухе ароматов этих двоих, не до этого сейчас. — Гуки студент, поступил на первый курс художественного факультета, мечтает стать великим художником, но вот как бариста он уже давно состоялся, я вас уверяю, вы влюбитесь в этот напиток с первого глотка. «Как и в самого Гука с первого взгляда.» — пронеслась в голове альфы шальная и неожиданная мысль, отчего его карие с насмешливого прищура перешли на идеальный круг. Гука уже уносится на кухню, где вся техника еще стоит в коробках, пытается сосредоточиться на поисках его любимой турки, поскольку кофе он любит варить вручную, а у самого щёки пылают так, словно их подпалили костром. Он не слепой и заметил заворожённый взгляд альфы, что скользил по нему так, будто ленивый кот предвкушает лизнуть жирный шмат сметаны. И думать об этом сейчас он не будет, потому что он и так сам по себе завершённый рукожоп, а от волнения и смущения руки вообще ходят ходуном, а ноги превратились в желейку. Альфа смотрит на него так, будто он что-то невероятное, его глаза искрятся и блестят, сканируя бедного омегу вдоль и поперёк, а ведь Чон отдаёт себе отчёт в том, что сейчас он совершенно точно смешон в своём безразмерном комбинезоне, на пятой точке которого ткань вышаркалась больше всего. Но пока шёл на кухню, боковым зрением засёк в зеркале, как альфа плотоядно облизнулся, рассматривая именно это место. Гук молится всем Богам, чтобы кофе получился хоть более менее вкусным, пока скрупулёзно готовил его на плите, помешивая ложечкой густую пенку, осознавая, что такой богатый мужчина уж точно пил напитки получше всех его коронных рецептов. Альфа уже восседает на диване в чистом костюме, что явно сковывал его в движениях, облегая совершенно неприлично, поскольку Хосок хоть по возрасту и был скорее всего ему ровесником, но всё же он омега, более тонок в фигуре. — Аромат просто изумительный, я уже весь в нетерпении, Гу-ка, очень хочется попробовать ваш вкусовой шедевр. И как только Чонгук на негнущихся ногах приближается, альфа вдруг улыбается, очень широко и открыто улыбается, открывая свои ровные, белые зубы, его пухлые губы растянулись и приняли необычную форму сердца, отчего сердце самого Гука подпрыгнуло к горлу, перекрывая весь доступ к кислороду, а руки сами взметнулись вверх. И то, что он специально держал кружку двумя ладошками сразу, пытаясь унять волнение, чтобы накрепко и уже точно не уронить, ему не помогло, пальцы дрогнули в самый неподходящий момент. И чашка, подпрыгнув в воздухе, сделав небольшой кувырок, уже летит на крепкую грудь, облачённую в чистое, заливая белую рубашку и синий пиджак кипящим напитком, прожигая кожу дымящей горячностью. — Аааааааааай…твою ж мать!

*****

Альфа бесится, вдыхая ноздрями воздух так шумно, что, кажется, будто, в салоне стены сужаются от напора воздуха. Персонал на взводе, все бегают на панике, стараясь угодить столь почтенному клиенту, низко склоняют голову каждый раз проносясь мимо него и услужливо улыбаются. Парикмахеры практически собрали консилиум, взволнованно обсуждая самую важную на данный момент проблему — причёска Господина Кима в ужасном состоянии и это срочно нужно исправлять! Как оттереть каштановые пряди от засохших кусков белой краски — та ещё задача! Омега-массажист разминает напряжённые плечи, кое-как стянув с широких плеч мужчины узкий, совершенно не по размеру синего цвета пиджак с тёмно-коричневыми разводами в районе лацканов, а здешний медик усиленно колдует над красным пятном ожога на груди. Ким молчит, максимально стараясь успокоиться, лишь скалится и то и дело прикрывает глаза. Что произошло с этим богатым и известным в своих кругах господином не знает никто, но каждый из работников салона старается вылезти из кожи вон, лишь бы угодить и задобрить, а самое главное — привести в надлежащий вид, ведь в таком обличии господин Ким ни разу не появлялся в стенах этого элитного салона. Спа-процедуры уже подготовлены, тёплая купель пузырится ароматной пеной, мастер по банным процедурам уже нервно мнётся в стенах сауны, держа банный веник, как грёбаный транспарант. На готове все и ситуация с каждой пройденной минутой улучшается, господин Ким приводится в порядок со скоростью света и со всем возможным профессионализмом, но персонал никак не может взять в толк, почему же взбешённые феромоны достопочтенного альфы никак не угомонятся. Ким и сам уже почти задыхается собственным кардамоном, и если учесть, что его обычно камфорный аромат отдаёт приятными дымными нотками, то сейчас древесный запах жжёт даже его собственный нос, словно эту пряность сожгли на углях. Он здравомыслящий человек, у него высокое ай-кью и высшее образование, он гендиректор крупной компании, в свои двадцать девять лет ни разу не терял над собой контроль, но каждую минуту, пытаясь собрать свои мысли в порядок и понять, что именно его так выбило из колеи — образ юного омежки всплывал перед глазами. Его ошарашенный, испуганный вид и круглые от шока глазёнки, когда альфа взвизгнул на пару тонов выше собственного голоса после опрокинутого на него кипящего кофе, его дрожащие губешки, когда он пытался извиниться, запинаясь практически на каждой букве и когда Тэхён не выдержал и подскочил с дивана, на скоростях удаляясь в коридор, покидая его квартирку, отчётливо услышал тихий, но такой отчаянный всхлип — сердце чуть из груди не выскочило. Из той самой обожжённой груди. И так хотелось обернуться и успокоить, но жгло чертовски больно, ну не мог же он, взрослый, такой могучий Альфа показать, насколько ему жжёт и щиплет. Вот и пришлось спасаться бегством, чтобы не упасть в грязь лицом, но вот малыш явно воспринял всё иначе и подумал, что он зол на него и видеть его, якобы, не хочет. А хочется так, что хоть волком вой, вот тем самым, что сейчас психует внутри и гневается так, что холка приподнимается и кардамон уже норовит задушить всех вокруг своей жгучей пряностью. Хочется снова окунуться в нежнейшую тонкость фрезии и провалиться в неё с головой, вдохнуть полной грудью и снова посмотреть в эти чёрные глазенята, что прожгли его душу похлеще кипящего кофе. «Гу-ка…» Снова и снова вертится на языке, а в голове сплошной сумбур и почему-то постоянно под прикрытыми веками вырисовываются большие букеты ромашек. «Точно, вот сейчас он приведет себя в порядок, переоденется в новый, купленный по пути сюда костюм и рванёт обратно… С большим букетом ромашек!» Ну почему-то ему кажется, что они очень подходят этому сладкому малышу. И что вообще делать со всеми своими желаниями он больше думать не будет, не перестанет уж точно, но и сомневаться не стоит, он взрослый мужчина, а то, что Гуки ещё совсем юнец, это не страшно, судя по словам старшего брата — Гуки студент, а это уже однозначное совершеннолетие, да и ответную симпатию он точно почувствовал. Пусть этот мальчишка неловкий и, возможно, он ещё хапнет с ним проблем, но была не была, сердце томится и уже начинает разгоняться в исцеляющейся под заживляющими мазями груди. И когда все процедуры завершены, Ким уже не ощущает то негодование, что мучило его в самом начале прибытия сюда и ощущение сладостной истомы в предвкушении увидеть его снова обволакивает альфье сердце, будто, в пуховое одеяло.

*****

— Гука, ты скоро? — Хосок уже почти подпрыгивает от нетерпения, нанося кисточкой последние штрихи со своей стороны балкона, усиленно прижимая трубку к уху плечом. Свидание пропустить уж очень не хочется, да и Джини уже писал несколько раз, уточняя, всё ли в силе. Ведь за десять лет в браке Хосок сотню раз жаловался, что хочется романтики, как в былые времена, и его чуткий муж старается сделать всё, как омега и просил, а посему, опаздывать было бы не хорошо, вот и торопит своего младшенького. — Да еду я, еду, она тяжёлая, боюсь уронить… Чонгук пыхтит, работая ногами ещё усерднее, ступни уже не успевают за педалями, да и видимость очень плохая из-за непрекращающихся слезинок, что раз за разом наворачиваются на глаза. Он вообще никогда ничего подобного не испытывал, не припомнит и мгновения, чтобы сердечко так рьяно колотилось в груди, норовясь то и дело выпрыгнуть через глотку. Такого волнения и щемящего тяготения сроду не было, никогда, а этот альфа так сильно запал в душу, что хоть плачь. Вот омега внутри и скулит побитой собачонкой, покоя не даёт, а ведь мозгами то понимает, что это вообще глупость несусветная, нельзя так проваливаться в человека, который тебе ни то, что не пара, а вообще далёк от тебя, как тот самый космос, про который он так любит читать в интернете. Эта ситуация не просто сюр, это вообще запредельный нонсенс. И мечтать о таком альфе — самое настоящее издевательство над самим собой. Но вот только несчастное омежье сердечко не спрашивает разрешения, когда колотится, как заведенное, тараня рёбра своими неистовыми ударами. «Ну ведь и правда, где он и где Господин Ким, Господи Боже, ну как же обидно-то!» Ведь всё нутро тянется к нему, он даже в магазин ехать не хотел, как мог отбрехивался, лишь бы ещё чуть-чуть подольше постоять в гостиной и подышать его пряным ароматом. Будь неладна эта долбанная банка с краской, что опрокинулась на этого прекрасного мужчину. Такой вид знакомства уж точно самый ужасный из всех возможных, так ещё и внешний вид омеги был смешон и глуп. Комбинезон этот мешковатый, лохматые пакли на голове и очки в уродливой, круглой оправе, как у дедушки, честное слово. Всё, всё не в его пользу, вся его жизнь скромного студента не в его пользу, вся его рукожопость никогда не была в его пользу, а сейчас и подавно. И так грустно, что снова прозрачные слезинки наворачиваются на глаза. Промаргивается усиленно, чуть склоняя голову вниз, чтобы те, что уже брызнули, побыстрее скатились по щекам и не мешали и так нулевой видимости. Велосипед несётся на всех парах, пальчики изо всех сил сжимают руль, на котором висит новая банка белой краски, через пелену слёз он видит, что на верном пути, его новый двор уже мельтешит густыми, зелёными кустами каштана и осталось совсем чуть-чуть. Впереди паркуется чёрная иномарка, нужно её объехать и до подъезда рукой подать, педали разгоняются с новой силой, руль поворачивается чуть влево, к бордюру, у которого он планирует припарковаться, но тот оказался гораздо ближе, чем предполагалось, и колесо таранит выступ бордюра с громким визгом, отчего омежка сначала очень удивляется неожиданному столкновению, а после пугается, когда от мощи удара его вместе с великом отбрасывает назад. И все, что он видит через зарёванные, широко распахнутые глазенята, делая незапланированный вместе с великом кувырок в воздухе, это банка краски, пролетающая у него над головой и со всей дури приземляющаяся на капот той самой иномарки и отлетевшая в сторону крышка даёт полную волю эмалевой жидкости. Та шмякает на чёрную, глянцевую поверхность авто огромным, жирным, растекающимся пятном. И в поле зрения сначала попадают большие, ошалевшие карие глаза, выглядывающие из-за огромного вороха ромашек за лобовым стеклом, а уже после… …Оглушающе громкое, по звериному отчаянное и уже такое знакомое: — Дааааа… твою ж мать… Гукааааа!!!

*****

Чонгук подскакивает с асфальта, как ужаленный, большие глазёнки снова наполняются слезами, когда сначала он ощущает жгучую боль под правой ягодицей, которой он смачно припечатался на остриё бордюра, а после окончательно осознаёт, кто перед ним после того, как дверь машины хлопнула так, что в ушах зазвенело. Альфа даже не взглянул на весь «красочный» ужас, что стекает сейчас с его капота, прямиком направляется к нему и у омеги коленки дрожат и подгибаются от страха, мальчишка прижимает к себе оторванный руль велика и замирает, прикрывая глаза. Ждёт нагоняя, ведь рев альфы до сих пор стоит в ушах. Сжался в комочек и трясётся: от страха, что альфа взбесится и возненавидит его пуще прежнего; от сожаления, ведь они снова встретились, но опять совсем не так, как хотелось бы; от утяжелённого альфьего аромата, что забивает ноздри; от собственной усиливающейся фрезии, что сейчас распустилась и сластит на языке, выдавая его с потрохами. Ведь он здесь. Стоит сейчас и дышит хрипло, аж свистит лёгкими, правда Гук не знает, что именно он там думает, ведь глаза так и не открывает, головёнку опустил, да так низко, что лохматые завитушки щекочат кончик носа. — Гу-ка, а ты решил, что первого раза мне было мало, да? И Чонгук открывает глаза, ну потому что голос у альфы хоть и низкий до невозможности, басистый и глубокий, но вовсе не злой. В нём смешливые нотки, игривые будто. Тэхён стоит и смотрит на него во все свои лисьи глаза с таким умилением, облизывается, протягивает руку и выдёргивает из цепких от нервозности лапок злосчастный, покорёженный руль, а второй подаёт огромный букет ромашек. — Я не знаю, почему именно эти цветы. Но мне захотелось подарить тебе именно их… — альфа не шепчет, говорит достаточно громко и членораздельно. Но Чонгук слышит плохо, очень плохо, потому что в голове творится треш, там сейчас желе вместо мозгов и нет ни одной здравой мысли. — Это… Это… мне? — Тебе. И я надеюсь, ты его примешь от меня в знак симпатии. — Ким уже улыбается, осознавая, что не ошибся, он тоже нравится, этот малыш смотрит на него, как на Бога. — Но… но… я… — Я бы хотел пригласить тебя на свидание, если ты не против. Что скажешь, Гу-ка? — альфа слегка наклоняет голову в бок и прищуривается, широко улыбаясь. — Меня? Ме…ня?! — Тебя-тебя! И прекрати так нервничать, если хочешь, я перекрашусь сам и машинку покрашу в белый, раз уж ты так любишь этот цвет. Тэхён смеётся заливисто, медленно подходя ближе, когда видит ответную, смущённую улыбку и пунцовые щёки. — Прос…ти за твою мошонку… — и чёрные глазища практически выпрыгивают из глазниц, щёки багровеют, губы застыли в форме «О», обморочное состояние уже на подходе. Тэхён озадачен, брови метнулись к затылку со скоростью света. — Что, прости? — Машинку… Гос…поди Бо…же, я хотел сказать — машинку!!! — Чонгук скулит, и в этот раз прямо в голос, тычется носом в букет, пряча бордовое от позора лицо. Альфа заходится в хохоте, запрокидывая голову, его громкий смех оглушает, он тянет руки к мальчишке, что замер каменным изваянием и не дышит. — Гу-ка, пожалуйста, я прошу тебя, давай ты не будешь так волноваться, ну подумаешь, с кем не бывает… И его перебивает тихий, вибрирующий голосок. — Ни с кем не бывает, только со мной… — и почти хнычет. — Постоянно… Каждый день… — И я ужасно хочу быть в каждом твоём дне, даже если твоя рукожопость меня когда-нибудь доконает. И снова смех, но уже заливистый альфы смешивается со звонким смешком омежки. — Это… Это мои любимые цветы… — дрожащие ладошки прижимают к груди охапку беленьких цветов. Чёрные глазенята восторженно смотрят поверх мелких лепестков и искринки счастья ослепляют, отчего альфа щурится ещё больше. — Я очень рад, что угадал. Я теперь ещё больше хочу знать, что у тебя ещё любимое, Гу-ка. — Ким нежным взглядом облизывает красивые черты лица молоденького мальчишки. — И я никуда не уйду, пока ты не дашь своё согласие сходить со мной на свидание, малыш. — Никак не возьму в толк, зачем я тебе «такой»? — Чонгук морщит нос в сомнениях, что копошатся в его юной душе и никак не хотят отступить. Ведь ну никак не может быть правдой, что этот космически красивый мужчина мог обратить на него своё внимание. — Какой «такой»? — Тэхён делает ещё шаг и уже стоит так близко, что мальчишке приходится смотреть снизу вверх, ведь ниже альфы на целую голову. — Невероятно милый, потешный, очаровательный «неуклюжик» и очень-очень красивый омега, который пахнет так, что у меня башню сносит? Ласковый и юный комочек, который украл моё сердце в первую же секунду, как я тебя увидел? — и Ким переходит на шёпот, склоняясь к лицу мальчишки, что уже забыл, как дышать, лишь моргает через раз и губешки свои неустанно облизывает, от его почти детской моськи по загривку бегут мурашки. — Не «такой», а самый замечательный на всём белом свете омега! Понял?! Чонгук сначала кивает в знак согласия, заторможено моргает, а после уже качает головой в отрицании. Снова хлопает ресницами и качание головой повторяется в том же порядке, рот приоткрыт, а в глазах тихий штиль. — Гу-ка, ты на перезагрузке сейчас, что ли? Ещё чуть-чуть и у тебя на лбу появится значок буферизации. — альфа посмеивается, и не дожидаясь ясности во взгляде омеги, уже чмокает в тот самый лоб, прикрытый влажными от июньской жары завитушками и хмыкает, когда мальчишка вздрагивает и снова моргает, но глаза тут же вспыхивают искрами. — Оооо, ты снова здесь! — альфа потешается, хихикает, словно сам юный пацан, не может перестать растроганно умиляться над этим чудом, щёлкает перед глазёнками напротив двумя своими длинными пальцами и шепчет прямо в губы, добивая юное создание. — Так ты пойдёшь со мной на свидание? Или мне тебя выкрасть? — не говорит, мурлычет низким бархатом. — Я снова что-нибудь уроню или разобью, тебе будет стыдно… Ким прекрасно понимает сомнения мальчишки, и эти сомнения заключаются ни в нём самом, совершенно нет. Чонгук не уверен в себе, в своём божественном шарме очаровательного юноши. Просто Гуки смотрит так ошарашенно, видно невооружённым глазом, что он на грани либо заплакать, либо улыбнуться. И альфа выбирает второе! — Ты мне так сильно нравишься, что мне будет стыдно, если я тебя не уговорю, а все остальное — мелочи! — тихонько, полушёпотом, игриво и ласково. Тэхён снова наклоняется близко-близко, отчего его горячее дыхание касается кончика курносого носа и Гук медленно прикрывает глаза, и тут же их широко распахивает, когда совершено неконтролируемо урчит от удовольствия услышанного. «Такой миленыш, юный и нежный, хочется положить его в кармашек и унести с собой насовсем.» Гук мгновенно вспыхивает краской, щёки розовеют и даже нос краснеет от смущения. «Он что, сейчас действительно урчал? Вот так открыто и несдержанно?» — Гу-ка, у тебя есть секунда на согласиться, а иначе я… — Уедешь? — само как-то вырвалось, тихим, взволнованным шёпотом. И альфа ему вторит. Так же тихо, сиплым и проникновенным полухрипом. — Только если с тобой! И чмокает в кончик носа. Это как контрольный удар для юного сердечка. Чонгук вдруг отвисает, улыбается широко-широко и кивает, часто-часто кивает, губешки подрагивают и снова яркие звёздочки вспыхивают в чёрных омутах. — Я согласен, да… — Гук поворачивает голову в ту сторону, где молча стоит когда-то шикарный автомобиль и печально обтекает густыми разводами тягучей краски. — А с этим что делать? Виноватая моська снова норовит скатиться в самобичевание и альфа спешит успокоить мальчишку. — А с этим я разберусь сам. — легонько проводит по пухлой щёчке кончиками пальцев. — Твоя задача нарядиться и я заеду за тобой ближе к вечеру, а пока мне нужно вернуться к делам. Чонгук замер от нежного прикосновения, ни одного признака жизни, словно его парализовало. Ким подмигивает и убирает пальцы от мягкой кожи, облизывается, неспеша проходясь по нижней губе влажным языком, внимательно наблюдая за реакцией омеги. Тот так же не подаёт признаков жизни, даже не шелохнётся, зато глазенята уж слишком живенько проследили за очевидной провокацией. — До вечера, малыш. Я буду в семь. И Гук отвисает. Моргает, кивает, улыбается, после слышится звонкий, приближённый к истерике смешок, снова моргает, что-то там счастливо мяукнул на своём омежьем, резво развернулся всем телом и рванул прочь. А на крепенькой, такой славной, округлой пятой точке виднеется огромная дырка, кусок джинсовой ткани висит почти до колена. Белая кожа упругой ягодички светится в лучах летнего солнца. Альфа скалится, пуская на всё это зрелище слюну, одновременно тихонько посмеиваясь себе под нос. — Да твою ж мать… Гукаааааа......

*****

— Хосяяяяяя… — входная дверь практически сносится с петель, омега верещит так громко, что Хосок в воздухе ловит подлетевшую кисточку, она выпрыгнула из пальцев, когда он от неожиданности крупно вздрогнул. Чонгук влетает на балкон и пищит, прыгает на месте и снова пищит, что-то пытается говорить, но слова коверкаются, путаются и ничегошеньки не выходит, но тот не сдаётся, заходится звонким хохотом и продолжает бубнить, поднимая над головой букет ромашек, демонстрируя их брату. — Гуки, что случилось, ты откуда такой взволнованный… — и старший омега снова крупно вздрагивает, когда на весь двор раздаётся громкий звук клаксона. Оба выглядывают в распахнутое окно — картина маслом. Чёрная Ауди уже выезжает со двора, крупная ладонь альфы машет им на прощание, а несчастный капот светится огромной, белой кляксой. — Твоих рук дело? — брови Хосока взлетают, изгибаясь в дуге. — Я нечаянно… — Гук совершено искренне улыбается и на его блаженной мордашке нет ни грамма сожаления о содеянном. — Как ты жив-то до сих пор? Господин Ким тебя так спокойно отпустил? — старший омега чешет затылок, теперь уже рассматривая груду железа на бордюре, то, что когда-то было велосипедом. — Тэхён не ругал меня… Вовсе нет… Хосок впадает в ступор быстрее, чем это осознаёт. — Тэхён???!!! — рот сам приоткрывается от шока, но сияющий вид брата говорит ему о многом, ведь он изначально почувствовал скачок напряжения между этими двоими. «Ну надо же…» — Да — Тэхён. Он пригласил меня на свидание… — и снова что-то нечленораздельное, потому что хихиканье младшенького уже больше похоже на истерику. Омега несётся в спальню к шкафу, по пути вереща, что до семи осталось всего пару часов и он отчаянно торопится. Тараторит, что нужно успеть в душ, потом нарядиться, причесаться, уложиться, вообщем дел невпроворот, а он в этом комбинезоне и совсем не подготовлен к свиданию. И раздаётся визг, самый настоящий истошный визг… Хосок залетает в спальню и усиленно старается не заржать от шокированой мордахи, смотрящей на него со всей скорбью человеческой расы. А в зеркале отчётливо виднеется огромная дырень в штанине на всю правую ягодицу, что буквально блестит сейчас в солнечных лучах, пробивающихся сквозь открытые жалюзи. — И он это видел? Видел, да? — губешки дрожат вместе с острым подбородком, глазёнки округляются в шоке, омежка то и дело оборачивается назад, отказываясь принимать эту ужасающую данность. — Ну зато тебе можно сильно не наряжаться, ты Тэхёну уже продемонстрировал все свои плюсы. И Хосок не успевает увернуться, когда в него летит резиновый шлёпок, аккуратненько припечатываясь в лобешник. — Господи, это же просто позорище, как теперь ему на глаза появиться? Он же меня засмеёт. — тихий, скулящий всхлип. Старшенький поглаживает место удара, совершенно не злясь на мелкого и уже обнимает его, крепко прижимая к себе. — Гука, ты у меня такое золотце, что этот достопочтенный господин Ким сразу в тебе разглядел чудо из чудес и если он приехал к тебе снова, да ещё и с цветами, позвал на свидание, значит… значит он точно сумасшедший, — хохочет, удерживая брата ещё крепче, когда тот от негодования вырывается, — да шучу я…шучу. Ты просто самый лучший и задница у тебя уж точно зачётная. Чонгук не сдерживается и тоже заходится хохотом, обнимая брата в ответ. «Будь, что будет! Была не была! Где его не пропадала! А задница у него и правда, что надо!» Он сейчас приведёт себя в порядок и сразит Тэхёна ещё больше, а пока думает об этом, уже бежит в ванную комнату, включает горячую воду и на ходу прощается с Хосоком, который уже тоже спешит на своё собственное свидание со своим же мужем. Горячая вода обволакивает всё тело, погружая омежку в тепло и негу, расслабляет полностью, вышибая все волнения, он сейчас прикроет глазки и словит тот самый дзен, а значит на свидании уже не будет таким дёрганым и нервным. Вот ещё немножко полежит и будет собираться… Глазёнки открываются лениво, мозг ещё не осознал, где находится его хозяин и что вообще происходит, медленные потягушки и омега улыбается тягуче, наслаждаясь отдохнувшим организмом. Но вот уже в следующую секунду как обухом по башке — сознание очнулось и вспомнило, зачем вообще они принимали ванну. «Свидание, твою ж мать!!!» Чонгук выпрыгивает из уже прохладной воды, понимая, что если вода успела остыть, то… … и на часах в гостиной стрелочки неумолимо показывают 18:50! И в этот момент слышится автомобильный гудок, чей оглушительный звук так идеально копирует омега, от отчаяния подвывая ему в параллель. Но всё же, кутаясь в махровое полотенце, несётся на балкон, чтобы убедиться, что не ошибается. И нет, не в этот, блядь, раз! На стоянке стоит всё тот же чёрный Ауди, уже без кляксы на капоте, довольный, как чеширский кот альфа облокотился бедром о входную дверь с пассажирского сиденья и смотрит на Гука, подмигивая и указывая на наручные часы, посылает ему воздушный поцелуйчик и ждёт. Причем стоит в таком виде, словно, он уже прямо сейчас собрался под венец. С иголочки идеальный, красивый до чёртиков, солидный и статный, как папа Римский. А Чонгук зачем-то опускает взгляд на свои ладошки и ему снова хочется выть. Кожа на пальчиках жмяканная, как у старой аджосси, от долгого пребывания в воде. Волосы ещё мокрые и наряд не подобран. И если сейчас он не выйдет к Нему вовремя, то альфа уедет, плюнет на всё, передумает и больше никогда не появится в его жизни. А это катастрофа и допустить этот кошмар никак нельзя, поэтому Гук срывается с балкона и фурией несётся в спальню, скидывая по пути с себя полотенце. Мозг лихорадочно подкидывает самые оптимальные варианты, те, что каждый человек делает каждый божий день, прежде, чем выйти на улицу. Это причесаться, одеться, обуться и, конечно же, освежить подмышки и подухариться. Что Чонгук в бешеном запале и делает. Запрыгивает в первый попавшийся костюмчик: белая рубашка с коротким рукавом, бежевые брючки с отглаженными стрелками спереди, наспех хватает кеды из коробки, не глядя обувается, потому что весь взор устремлён на стрелки часов… …18:59... Таааак, почти успел! Последний рывок в ванную, бежит сломя голову, держа на репите истеричную мысль, что альфа может уехать с минуту на минуту и никогда не вернётся. И так сильно хочется плакать, но Гук держится, он успеет, он молодец — он уже хватает первый попавшийся, белый тюбик, направляя его носик на свои, слава Богу, побритые подмышечки, стараясь посильнее сделать напор, ну что бы наверняка, брызгает духами в районе запястьев, в отчаянии хмурит нос, потому что снова видит скукоженную кожу пальцев, что ещё не успели отойти от затянутой банной процедуры и, махнув щёткой по волосам парой быстрых движений, уже на всех возможных скоростях летит к входной двери. 19.00 пропискивают часики и омега выдыхает. Он смог! И уже когда выбегает из подъезда, то светится, как стоваттная лампочка, ведь альфа уже шагает к нему, протягивая букет ромашек вдвое больше размером, чем два часа назад. А вот когда Тэхён вдруг сначала замирает, округляя свои карие до предела, а букет пропадает из виду, потому что протянутая рука сама собой опускается вниз, то омежье сердце застучало быстрее. И невооружённым глазом видно, что альфа держится из последних сил, чтобы не расхохотаться, губы поджимаются в тонкую линию, челюсти скрепляются крепким зажимом зубов, но вот тихий хрюк всё же вырывается и оглушает похлеще любого, громкого смеха. А Чонгук машинально переводит свой взгляд на автомобиль альфы и в его идеальной отполированности омега видит своё отражение и чем выше по своему телу скользят глаза, тем прочнее седеют его волосы. На ногах совершенно разного цвета и дизайна кеды, один белый, другой тёмно-синий, ширинка на брюках расстегнута, из-под коротких рукавов беленькой рубашечки торчат такие же беленькие, толстенькие, как облачко, пузырьки отнюдь не дезодоранта, а явно пены для бритья, на макушке вздыбленные лохматушки всё ещё удерживают ту самую расчёску, которой омега причёсывался на бегу. «Занавес, блядь!» Его сползающая улыбка перекатывается в кислую физиономию и это окончательно добивает потешающегося над ним альфу. Ким задыхается от рвущегося наружу хохота, но старается очень сильно и держит себя в руках, поэтому из-под стиснутых зубов вырывается только надрывное, вибрирующее от смеха: — Гукаааааа… Ну твою ж мать!

*****

Сколько стоило альфе нервов успокоить бедного мальца, история умалчивает, но всё же ему это удалось. Словами не получалось, поэтому… … один широкий шаг к нему, длинными пальцами крепкий захват дрожащего подбородка, губы в губы и Чонгук затих, полностью проваливаясь в изумительно шикарные ощущения. Поцелуй нежный, тихий, без лишних страстей только для того, чтобы расслабить и угомонить, оба замерли всем телом и не дышат, ласково касаясь друг друга мягкими, пухлыми губами. И лишь тихое урчание омеги и низкий рык альфы привёл их в чувство, поцелуй прекращается и слова, наконец-то, возымели действие. Гук уже не умирает от позора, а альфа не загибается от сдержанного хохота. Омегу тихонько, прямо в губы убедили, что он очарователен во всём и всегда, и его неуклюжесть сводит с ума от нежности и тепла к этому милейшему комочку, а посему альфа подождёт ещё сколько надо в машине, а Гук идёт домой и переодевается. Чонгук кивает, улыбается, и ретируется восвояси, приводит себя в порядок уже спокойно и не торопясь, Тэхён заверил, что готов ждать вечность и одурманенный этими словами омежка уже в десятый раз натыкается то на дверной косяк, то на угол стола, то запинается о собственные ноги, передвигаясь по квартире, как сомнамбула, улыбаясь, как дурачок. Но всё же собраться удалось. Рубашка заменена на летящую, бежевую блузу под цвет всё тех же брючек, только ширинку застегнул, подмышки промыты под водой, дезодорант набрызган уже верно, надпись на тюбике прочитана раз пять, для убедительности. Темно-синий кед снят и теперь ноги облачены в одинаковые, белые кеды на мягкой подошве. На голове лохматые завитушки уложены небольшим количеством геля, отчего кудрявые пряди создают эффект влажных волос. Чонгук смотрит в зеркало и лыбится от уха до уха, понимая, что теперь он и сам себе нравится. Выдыхает шумно, переводя дыхание, смотрит черными глазёнками на своё отражение и кивает. Раз уж альфа выдержал все его выкидоны и до сих пор не слинял, а вон он, сидит тихонько в машине, не отсвечивая, ждёт терпеливо — значит и правда Гук нужен. Проводит пальчиками медленно по своим губам и мечтательно закатывает глаза, его первый поцелуй был настолько прекрасен, что альфа просто обязан его повторить. Что он и озвучивает, усаживаясь поудобнее на пассажирское сиденье многострадальной Ауди. Альфа впечателен, рассматривает прелестного мальчика перед собой, что постарался нарядиться на славу и улыбается, когда замечает пристальный взгляд омеги на своих губах. А ведь несколько часов назад этого чуда ещё не существовало в его жизни, он и подумать не мог, что вот так нахлобучит чувствами, а когда омежка прикрывает свои глазёнки, давая Киму полный карт-бланш, то альфа уже порыкивает, впечатываясь пухлыми губами в дрожащие от переполняющих эмоций губешки напротив. И снова целуются долго, нежно и невероятно вкусно. Ароматы обоих заполонили салон автомобиля, сплетаясь в единое целое. Кардамон манит своей пряностью, обволакивая тонкие нотки фрезии, раскрывая её сладкий аромат ещё более густыми и насыщенными оттенками. Гук снова урчит, потому что природа просыпается в нём и бушует, он хоть и целуется впервые, не говоря обо всём остальном, но сейчас ему это кажется таким естественным и правильным. И альфа, что сжимает его талию в своих руках, и то, как он рокочет низким басом прямо в губы, и все эти несуразицы, что происходили весь день, сближая их, всё это заводит и смешит одновременно. Омега хихикает прямо в губы Тэхёна, а тот приоткрывает глаза и потешается ещё больше с этой довольной мордашки, что щурится сейчас и мурлычет. — Что тебя так рассмешило, малыш? — говорит тихонько, широкая улыбка расползается по красивому, мужественному лицу. — Я вспомнил тебя всего измазанного краской, это было очень забавно… — Гук хмыкает, поджимая губы, — и страшно… — добавляет так же тихо. — Ну судя по тому, какая ты ходячая катастрофа, это не последний раз, когда я буду в чем-то измазан. Омега счастлив сейчас, потому что альфа шепчет так проникновенно и многообещающе, а значит, теперь не страшно быть самим собой, Тэхён не разозлится, не уйдёт, не бросит. — Я обещаю быть аккуратнее, честное слово… Ким берёт в свои крупные ладони округлые щёчки и ласково их сдавливает, отчего мордашка омеги становится максимально детской, а губы еще более пухлыми. Чёрные бусинки смотрят так доверчиво, что самому хочется сейчас заурчать от нежности. — Я тебя умоляю, малыш, оставайся самим собой и ничего не бойся, я влюбился в тебя именно в тот момент, когда был на грани убийства, но вот увидел твои испуганные глазёнки и пропал… — альфа приподнимает лицо омежки, что до сих пор удерживает своими длинными пальцами и звонко чмокает в маленькую родинку под нижней губой… — Ты же будешь моим омегой, да? — Мгм… — Гуки выдыхает шумно, его размазывает от счастья здесь и сейчас, и кажется, что вся планета остановилась, замерло всё живое и остались только они вдвоём. Волнение захлёстывает и не отводя огромных глаз от своего теперь уже альфы, Чонгук сначала кивает, а после вдруг резко икает, громко и звонко, и тут же закатывается от смеха, широко расплываясь в улыбке и милые, верхние зубки торчат и почти касаются альфьего носа, когда тот наклонился, чтобы снова поцеловать. — Ну Гукаааааа, ну твою ж… такой момент… — Простиииии… — но заливистый смех мальчишки уже не остановить. Автомобиль трогается с места, а в салоне двое влюблённых похихикивают на весь двор через открытые окна салона. В ресторане пафосная красотища, яркие цвета алого и нежно-серого сочетаются просто бомбически, на окнах тяжёлый бархат до пола, скатерти на столиках выглаженны до идеала, а на потолке хрустальная люстра размером с дом. И когда парочка усаживается за столик, предложенный официантом, на котором для романтики установлены две зажжённые свечи в прозрачных, стеклянных подсвечниках, оба машинально переглядываются, автоматически думая об одном и том же. — Гука, только не сожги ресторан… — альфа посмеивается, когда забавная рожица корчится ему в ответ. — А ты не каркай под руку, я и так весь на нервах. Нет бы просто в кино сходить… — бурчит мелочь. — Я просто обязан был произвести на тебя впечатление, малыш. — и снова низкий, грудной смех, когда видит, как омега опасливо отодвигает от себя подсвечник и тоненький, серебряный ножичек из приборов. — Ты уже произвёл, когда отфыркивался от краски под моим балконом. — Гук не издевается, вовсе нет, он просто жутко переживает от всего этого величия вокруг. — Всё будет хорошо, не дёргайся… И хорошо было, до тех пор, пока не принесли морепродукты. Гук сосредоточенно ковыряет палочками улитку, но та никак не поддаётся, а ведь он слышал, что эти мерзкие, скользкие твари очень вкусные, поэтому старается с ещё большим усердием. Но удача, как всегда, не на его стороне, а посему жуткий молюск уже отскакивает от того остервенелого нажима, с каким он на него надавил и уже летит в сторону альфы. Всё, что успел сделать Тэхён, это прикрыть в панике веки и злосчастная морская тварь уже со всей дури припечатывается ему прямо в глаз. Реакция у альфы вполне адекватная, тот осьминожка, которого он так тщательно пережёвывал, уже выплёвывается из его рта и летит в аккурат напротив сидящего, смачным шматком прилепляясь на лоб омеги. И надо же понимать, что все эти блюда поданы в специальном соусе, что уже стекает у обоих по лицам. Сидят, как два истуканчика, хлопая друг на друга глазищами, и когда Гуки поспешил снять со лба неожиданное украшение, локтем чётко попадает по стеклянному подсвечнику, отчего тот пошатнулся пару раз и уже летит со стола, роняя горячую свечу на идеально выглаженную скатерть. Альфа седеет прямо на глазах, изворачивается, как уж на сковородке, но ногой ловко ловит подсвечник, задерживая его неминуемое падение в сантиметрах от пола, а свободной от приборов ладонью уже хватает свечу прямо за горящий фитилёк, верещит звонко от боли: — Твою ж мааааааать… … и подскакивает из-за стола, смотря на Гука прищуренным глазом, где веко уже потихоньку начинает опухать. — Так, всё, достаточно! Поехали! Чонгук сникает головой, осознавая для себя всю очевидность происходящегося. Горько вздыхает, стаскивая со лба неподдающегося осьминога, ему бы зарыдать, но он держится, хоть и молодой ещё, но ведь гордый. Он справится. — Куда? — всё же решается спросить, ожидая, что его собираются вернуть домой и больше никогда не появляться на его пути. — В светлое будущее, малыш... В кино, конечно, же! А улитки мы с тобой и дома поедим, от греха подальше. И альфа заливается низким, басистым гоготом, потирая ушибленное веко и дуя на обожженую ладонь. — Я тебе их сам чистить буду и с ложечки кормить, общественные места мы с тобой теперь стороной обходить будем. И уже поднимая со стула взволнованного омежку, смотрит ему прямо в глаза, вытирая здоровой ладонью его липкий от соуса лоб, после чмокает туда же и шепчет уже в самые губы. — Я теперь без тебя совсем не смогу, малыш, без твоей рукожопости ну уж слишком скучно жить. Тэхён улыбается, когда видит растерянную моську перед собой. — А я думал, ты разочаровался во мне и больше не будешь моим альфой. — пухлые губёшки изгибаются в несмелой улыбке, ещё не до конца осознавая, что его никто бросать не собирается. В глазах, а вернее, в здоровом глазу альфы столько нежности сейчас, словно его распирает от чувств. Ким звонко шлёпает по той самой попке, которую он так хорошо разглядел ещё днём. — Чтобы больше подобной глупости я от тебя не слышал. Ты теперь Мой личный Рукожопик и я от тебя никуда не денусь. Чонгук так неистово счастлив, что впечатывается в уже любимого альфу со всего маху, обхватывая крепкую шею мужчины обеими руками. Ну не привык ещё, что достаточно подрос, что ж поделать. И всё-таки цепляет эту бедную свечку, что всё же летит на гладенькую скатерть, отчего вискозная ткань вспыхивает мгновенно. И такое любимое, родное, истерично басистое, громким рёвом на весь зал: — Даааа… твою ж мать… Гукааа…