Кроссовки

      С самого утра он надел не те кроссовки — жали в мизинце. Но жена говорила который месяц: «Или ты их носишь, или я их выкидываю». В то утро было вообще все равно, что надевать. Не хотелось ничего — даже на улицу еле заставил себя выйти.       В ресторане было душно. Над столом надоедливо крутились темные, лоснящиеся мухи, приземлялись на палец, которым он бесцельно листал телефон.       — О, смотри, с моим именем закуска, — сказала игриво жена, указывая куда-то в меню. — Давай возьмем…       Он промычал в согласии.       — А ты что будешь? — оторвала она его от телефона.       — Да без разницы…       Он продолжил листать телефон, не замечая ничего вокруг. Хотелось расплавиться на месте от выжигающей все внутри дыры.       — Ты, может быть, отложишь и со мной поговоришь?       — О чем? — поднял он наконец голову. Не успел сделать голос более теплым.       — Ну хотя бы о вчерашнем…       — Вчерашнем? — брови поползли вверх.       О вчерашнем он не хотел вспоминать вообще никогда. Хуже «Вчера» было только то, что наступило «Сегодня».       — Я искала тебя после показа, где ты был?       — Ты про что вообще? После премьеры?       — И после, и во время…       Подошла угодливая официантка:       — Вы уже решили, что будете заказывать? Что-то подсказать?       — Вот, пожалуйста, мне эту закуску за 450, а ему… — она тыкнула его под столом в кроссовок, в то самое место, где болело.       — Мне минералки и стейк с кровью.       Девушка удалилась.       — Че за допрос, я не пойму?       Воздух над столом сгустился. Он с трудом сглотнул пересохшим горлом. Но ему больше не за что было стыдиться и испытывать вину.       — Я не понимаю, о чем ты, — он бы не смог это сказать с такой обескураживающей уверенностью раньше; он бы почувствовал, что его загнали в угол, что вот его момент, после которого он уже не соберет ничего воедино, но сегодня все устроилось таким образом, что даже врать больше не надо.       — Я просто считаю: когда ты со своей премьеры на полсеанса уходишь и на телефон не отвечаешь, а я как дура бегаю и ищу тебя везде — это не нормально.       Он смотрел на нее и не видел. Заставлял себя возвращаться в реальность. Вот ее рука, с тем кольцом, которое он сам на нее одел. Вот свитер, купленный летом, когда они отдыхали на море… Хуже, наверное, было еще и то, что он тоже ее любил. Просто по-другому. Другими частями сердца, наверное, — говорил он себе. Если б он мог, он бы почувствовал к себе отвращение, но он не мог вообще ничего чувствовать. Бесцельно уставился на то, как ползла сияющая тень от солнца по терракотовому столу.       Официантка принесла приборы. С блаженной, роботоподобной улыбкой выставляла пустые тарелки на столе.       — И этот синяк на шее… — в ресторане на мгновение умолкли все звуки. Кровь шумно запульсировала в ушах.       «Не на шее», — чуть было зло не ляпнул он. «А ниже. На ключице».       Олег почему-то обожал его ключицы, и каждый раз все шло по кругу — он просил его только без следов, а тот… может, от злости… Одним словом, уже не важно.       Он тяжело вздохнул.       — Я уже это объяснял. Не хочешь — не верь. С режиссером, что ли, сосался, по-твоему? Это со съемок — оборудованием заехали. А с премьерой… Да я не жрал весь день, у меня уже через двадцать минут этих вспышек голова разболелась…       — А телефон?       — А нафига мне на него смотреть? Кто мне, блин, напишет, когда все в зале? Меня, блять, уже достало оправдываться непонятно за что. Вышел — и все. Хватит.       Он сам удивился своему удивительно подходящему раздраженному тону, только причиной его было совсем другое.       Спасительно явилась официантка и расставила блюда перед ними. Он сдержанно поблагодарил и взял вилку, стал бессмысленно раскладывать листья салата по кругу на тарелке. Огурец. Салат. Огурец. Салат.       Жена молча резала свой помидор, нож скребнул по тарелке так, что пронзило уши.       — Я вот все никак не пойму. А почему Олег туда пришел? Ведь он к актерам и команде никакого отношения не имеет.       Стало жарко, не хватало воздуха.       — Поддержать пришел. Меня, Андрея, Ваню. Как и остальные. С Андреем Николаевичем пообщаться… Че за вопросы такие? Напиши ему и спроси сама, я что ли ему мама?!       Его руки под одеждой. Он сдирает торопливо с него футболку, кивает головой в темноту на заднее сиденье, у них только полчаса. Его губы такие мягкие, в чем-то сладком. Колу пил. Рус спускается губами по груди к пряжке ремня.       Отогнал от себя воспоминания. Надрезал стейк. Капля крови выступила словно пот.       — А мама твоя звонила? Как их новая дача? — спросил беспечным голосом.       Не поднимая головы, жена маниакально продолжала нарезать закуску на мелкие кусочки. От помидора скоро ничего не останется, подумал он. Лишь нарезанная красная каша.       Он сунул в рот слишком крупный кусок мяса и понял, что не может его прожевать.       — Мясо здесь, конечно, как подошва… Как позанималась в зале?       — …не было у тебя этого синяка.       Наверное, надо было что-то ответить… Но в голове пустота. Такая же пустота, как вчера… Рус был еще в нем, когда Олег сказал: «Я так больше не могу».       «Что значит — не можешь?»       «Мне все это слишком».       «Нет… Нет… Не надо так, хорошо? Я поеду с тобой. Сейчас. Сегодня. Я останусь у тебя. Просто не твори хуйни. Ты знаешь…»       Рус вышел и лег на него всем телом.       Олег молчал.       И вроде Рус знал, что так и будет, но почему-то не думал, что будет так. На парковке было убийственно тихо. Все гости еще на сеансе. В этой машине они были вдвоем всего во второй раз — и вообще не собирались. Олег же весь вечер был какой-то странный. Вроде веселый, но себе на уме. Есть кто-то? Кто-то появился? Олег качал головой. Паника разъедала. Поцелуев в туалете получасом ранее быстро перестало хватать. И в любой момент кто-то мог войти. Уже пару раз входил.       Когда они перебрались в машину, он наконец-то мог сойти с ума уже дословно. Напитаться им хотя бы, чтоб хватило на полдня. Но что-то произошло. Сразу после всего, через мгновение, лицо Олега потемнело и затянулось тяжестью. Рус почувствовал это еще до того, как Олег открыл рот. А то, что он сказал потом, Рус уже будто знал с самого начала и боялся этого. А оказывается, это вот так происходит — так холодно и буднично.       Олег неумело повернулся и достал из-под спины изрядно помятую футболку. Рус тут же выдернул ее из рук и швырнул подальше, потянулся поцеловать, но тот мягко отстранился, вывернулся из-под него и стал искать трусы под сиденьем.       «Ты мне что-нибудь хоть скажешь? Че я не так сделал-то?»       «Да все так… просто… Я не могу больше. Меня это всего убивает изнутри. И… я просто устал…» — он замолчал, затем вдохнул глубоко: — «Ведь я ничего не могу, просто жду постоянно, когда ты освободишься».       «Ты же знаешь, что это все не так, как выглядит. Ты же знаешь…» Он дотянулся до его запястья, но Олег вывернул руку и слез с сиденья.       «Нам обоим надо это прекратить».       Рус замер — в горле стоял ком. Перед глазами все плыло. Тело ныло.       — Руслан, ты здесь вообще?       Подошла услужливая официантка:       — Как вам стейк, все хорошо? А закуска? Попробуйте еще наш фирменный десерт от шеф-повара — графские развалины. Там меренга, изюм, вымоченный в роме бисквит «дамские пальчики», заварной…       — Здесь. Кроссовки мне жмут, знаешь? — ответил он ей, не замечая официантки.       — Спасибо, десерта не надо.       Официантка развернулась и ушла.       — И? Зачем ты надел их?       — Сам не знаю… Ты угрожала их выкинуть… А стоят они дорого… Я тупой, да? — он хмыкнул.       Телефон жены коротко провибрировал.       — Я на маникюр… Уже пишут. Ты не забыл, что вечером мы к Лене? А на выходных надо еще съездить в тот магазин, где сумки. Там одна была, и они согласились на бартер, но просили тебя тоже приехать. Ладно, я побежала, Мишу Аня заберет и посидит с ним. Все, пока… Такси уже подъехало.       Медленно, как черная гангрена, расползалось в его душе ощущение, что если он сейчас прям не сделает что-то, не крикнет, не встанет, не напишет ему, то что-то бесповоротно сломается — и самой жизни больше не будет, останется пустая оболочка, а внутри — мертвый, гниющий он. Эта картина вспышкой озарила весь хаос его жизни, который невозможно ни починить, ни выкинуть.       Он взял телефон в руку. Уставился в окно. Осина начала желтеть с краев, как подожженная бумага.       Пальцы сами моментально набрали, а затем стерли десяток слов. Увидел его онлайн. Чуть вздрогнул. Увидел, что тот что-то пишет. Телефон заскользил в потных руках.       На экране высветилось:       «Я дома. Приедешь?»