Сумасшествие

Ваня был из тех убийц, которые, кажется, никогда ничего не чувствовали, но всеми силами пытались хоть что-то почувствовать. Когда с детства ты единственное, что можешь, так смотреть на то, как люди радуются, смеются и плачут, а ты не понимаешь — почему? Когда одноклассник плачет из-за того, что у него умер домашний питомец, а ты просто стоишь и смотришь, не понимая, что такого — умер и умер. Когда дети на площадке бегают за мячом и смеются почему-то, а ты снова «не в теме». Его тогда ещё негласно посчитали странным, как будто даже не сговариваясь, решили, что играть с ним никто не будет. Он казался им ненормальным, как будто робот из мультиков, без единой эмоции в голосе и на лице. Лет в семь он научился эмоции повторять — сначала было сложно, получалось странно и нелепо, но хоть кто-то тогда его начал принимать. Он всё так же смотрел, как оплакивают покойных и старался повторить каждую эмоцию, понять, как сделаться похожим. И однажды подманил кошку соседскую, гуляющую по улице, а после попробовал заплакать над её обезглавленным трупом, но даже так он не чувствовал ничего. Ни до кражи кошки, ни после её убийства — совсем ничего. Но вот в момент, когда в плоть животного вонзал нож-бабочку, вот тогда-то он и впервые почувствовал что-то настоящее: сердце забилось сильнее и быстрее, дыхание участилось, он был хозяином этой ситуации, был волен делать всё, что угодно с этим животным — её жизнь была сейчас в его руках. И вот тогда-то он — в восемь лет, спрятав труп кошки рядом с гаражами, а после смотря, как бедная соседская девочка ищет свою Мурку — понял, что значит «чувствовать». И он захотел ещё. Он не заметил, как кошачий корм начал постоянно лежать у него в куртке, сумке и штанах, руки постоянно оказывались в царапинах животных, а нож-бабочка стал постоянным проводником и любимой вещью. Уже в средней школе он был настолько хорош в пародировании эмоций что, не чувствуя совершенно ничего, он мог смеяться, плакать и улыбаться так по-настоящему, как никто другой. Однажды он попробовал напасть на человека но, вот чёрт, это оказалось гораздо сложнее — люди кричат, пытаются отбиться и бегают. Так странно, но та девочка даже не пожаловалась никому, а только сторониться парня стала. Этого человеческого качества он тоже не понимал — страх лишь мешал. Лет в четырнадцать он понял, что особенный. Пока другие плачут, грустят, пока эмоции мешают им жить и делать то, чего они хотят — сам Ваня мог делать что угодно среди общества окружавших его идиотов. Стоило только скрывать свою всесильность, ведь люди не любят тех, кто лучше их самих. И когда он приехал в тот городишко, конечно, уже научился. С людьми, как оказалось, при правильном обращении и доброжелательности было так же легко, как и с животными. Стоило лишь улыбнуться, предложить подвезти, показать удостоверение — и девушка садилась в машину. И конечно, эмоции были их слабостью: принимая доброжелательного с виду парня за нормального, они не подозревали, что это их последняя поездка в машине. А потом Ваня встретил его. Боков приехал сюда сам, по просьбе одной идиотки, как рыцарь на белом коне. И сердце при его виде отчего-то забилось так же, как при убийствах, когда медленно перерезаешь горло и оказываешься весь в крови, когда понимаешь, что девушка в твоей власти полностью. Но Боков не был в его власти — Ване он показался ужасно похожим на него самого: мужчина был свободен и волен делать всё, что ему вздумается. Конечно, были и в нём недостатки — иногда эмоции брали над мужчиной верх, он так же счел Злобина хорошим парнем, даже не видя, какой монстр перед ним на самом деле. Пока они искали тела девушек и их убийцу, Ване не хватало уже того простого контроля, которым раньше упивался он при убийствах. С девушками было легко, просто, ничего необычного и экстраординарного. Но Боков был другим — и это возбуждало. Пока мужчина изучал документы, парень думал, как вырубит Женю и свяжет его, пока полицейский изучал снимки жертв, Ваня в голове уже мысленно расчленял чужое тело. Хотелось убить его красиво, не так, как обычно, чтобы эта смерть стала триумфом — Ване казалось, что этот мужчина сможет, наконец, уталить в нём постоянную жажду контроля и крови. Это чувство где-то на грани одержимости, вожделения и возбуждения. Злобин даже не сразу понял, как дрочит, представляя Бокова — мертвого конечно. Он старался его напугать, заставить ужаснуться, посмотреть на его реакцию, чтобы он по-плохому восхитился работой маньяка — и слишком поздно уже дошло до Вани, что эти чувства съели его полностью, не оставив ни капли. Гордившийся ещё в юности полным отсутствием эмоций, он теперь только того и ждал, чтобы Боков нашел новый труп, чтобы обругал маньяка, ждал, что снова увидит Женю и представит мёртвым. Ваня стал жаден до чужого мнения, на которое плевал до этого, и прокололся… И тогда, умирая, он понял, что объект его вожделения действительно достоин был бы носить звание Ваниной последней жертвы — но Ваня стал не достоин носить имя его убийцы.