Нечестно

Все началось с мысли, что он никогда не имел выбора, вступать ли в цветочные баталии взрослых. Сначала были прикосновения и угрозы Цю Цзяньло, от которых Цзю не мог спрятаться. Потом первый цветок сорвал Мо Шансэ, потом были другие ученики Цинцзин, их руки, губы, постели, члены… Пока его, измаранного, в итоге не подобрал Шень Юань. Взял под крыло, приучил к рукам, научил делать это нежно, страстно, вкусно, научил получать удовольствие и купаться в похоти, как делают это господа. Позволил ему коснуться себя и взять — как ему нравилось. К тому времени, как они с а-Юанем стали партнерами, никто уже не рассусоливал, а хотел ли Цзю вообще иметь нечто подобное в своей жизни. Была ситуация, одному было не справиться… С тех пор утекло много сезонов. Стерпелись и слюбились. Шень Цинцю теперь по сорок лет — вдвое больше, чем было, когда он это потерял. Потерял часть себя, которая никогда не хотела подобного и не желала даже интересоваться мужчинами. Столько же, сколько он не желал мужчин, он их хочет. Его, то есть. А-Юаня. Они вросли теперь друг в друга как партнеры, как лорды, как… как половины одного целого. Шень Цзю нашел свое место в жизни и весьма доволен им. А-Юань делал обитание в этой змеиной яме даже приятным. Партнер был непоседлив в нужные моменты и игрив. Иногда предупредителен, всегда аккуратен. Что важней всего — он придерживался своей половины их сделки. Надежный партнер, справедливый шисюн, веселый и интересный шиди. Однако, пронзенный мыслью, Цзю не мог не думать… о том, что не случилось. И чем больше он думал, тем ясней становилось, что он никогда не делал этот выбор. Ему никто не дал шанса. И для лорда Цинцзин, которым он за годы стал, это казалось неприемлемым. Это могло быть понятно бездомному остервенелому бродяжке, но даже тогда подобное пренебрежение было не в порядке вещей. А теперь и подавно казалось чудовищной несправедливостью. Цзю размышлял над сложившейся ситуацией несколько недель, благодарный партнеру, который без вопросов дал ему эту паузу и не задал ни одного лишнего вопроса. Но когда они попытались все же сплестись вдвоем, у Шень Цинцю близость встала комом, и он был вынужден извиниться. — Я… Мы можем взять перерыв… в нашей постели? — аккуратно спросил он в тот же вечер, когда они легли спать, не получив удовлетворения. — Надолго? — немедленно уточнил а-Юань. Цзю замешкался. «Навсегда?» — показалось ему ужасающим ответом, и он не думал всерьез, что его партнер оценит подобное развитие событий. Шень Юань все же оставался мужчиной с понятными потребностями. — На месяц, — решил он, даже так не надеясь на успех. — Окей, — только сгреб его партнер. — Но ты ведь скажешь мне, если что-то не так? Цзю, пойманный за руку в самом буквальном смысле, только кивнул под его губами. Но не сказал ни через месяц, ни через два, продляя их ожидание и неопределенность, итого, на полный сезон. А-Юань был, очевидно, недоволен. Целовал яростно, кусался и едва не тискал, пытаясь выдавить из него какое-то содействие. Но Цзю не хотел даже руки ему протянуть, и все ждал и ждал, когда же терпение любовника иссякнет. Когда он хотя бы повторит вопрос… Через четыре месяца а-Юань его поцеловал напористо и отчаянно, и когда Цзю не поднялся на ответ, боднулся и отстал. — Я сделал что-то, что обидело тебя? Скажи мне! Он выглядел по-настоящему расстроенным, и Цзю не посмел струсить: — До моего внимания дошло, что я… потерял желание к цветочным баталиям. Это не что-то физическое. Я просто не хочу. Это не твоя вина, шиди. От этих слов а-Юань правда разжался, задумался и прижался в поисках ласки. Цзю обнял партнера и утешил мягкими руками и губами. Хотя не был до конца уверен, что вины Шень Юаня не было. Но его партнер был его партнером, и не утешить его было бы немыслимо. — Думаешь, оно когда-нибудь вернется, шисюн? — уточнил а-Юань после продолжительного раздумья. — Я не знаю, — с сожалением ответил Цзю. — Если хочешь, ты можешь найти кого-нибудь мне на замену. Я понимаю, что у тебя есть потребности. Будет несправедливо ожидать… Пусть Шень Цинцю и предлагал, он не думал, что а-Юань согласится — такое было ему несвойственно и не с руки. Да и Цзю было бы неприятно, как бы заслуженна ни была замена. Он тоже не мог представить никого на своем месте, и это его тревожило: если никого не будет, то что тогда? В глубине души Цзю знал, что покорится долгу, если напарник никого себе не найдет и останется изнывать от неудовлетворенности. Шень Юань и правда покачал головой, отказываясь даже рассматривать варианты кроме Цзю. Но тогда оставался сложный плохой вариант? Цзю терпеливо ждал ответа любовника, поглаживая его с раскаянием и расстройством. Его собственное несовершенство тоже не доставляло ему радости. У них был налажен такой хороший баланс в отношениях. Цзю искренне не хотел его терять. Но, выходило, что это неминуемо произойдет, либо когда Шень Цинцю вовлечет кого-то третьего, либо когда Шень Юань перешагнет через волю Цзю, чтобы получить свое… Цзю абсурдно хотел бы, чтобы а-Юань скорее притащил кого-то еще, чем так неуважительно отнесся к его пожеланию... но не стал бы излишне бунтовать, выбери он иное. — Если ты хочешь, чтобы у нас не было совсем близости, то я хочу, чтобы ты убирал мне каждый день волосы и скалывал гуанем. Цзю вынырнул из своих мыслей и с удивлением воззрился на любовника: — Зачем? А-Юань обжег его недовольным взглядом, как и всегда, когда Цзю не понимал ход его мыслей слету. — Чтобы у меня было иное напоминание, что ты мой, — прищурился шиди, провоцируя возмущение. Но Цзю позволил ему условие, заранее зная, что это маленькое наказание (акт принудительного служения) совершенно точно не станет адекватной заменой близости. — Хорошо. А-Юань сдулся и подался навстречу: — Ты все еще будешь меня целовать? — и получил свой поцелуй, с которыми Цзю не видел проблем. — А касаться? Шень Цинцю отстранился: — Ничего цветочного, — лицо а-Юаня дрогнуло от обиды, заставляя смягчиться: — Обниматься можно. И любовник очевидно обмяк от облегчения. Они вернулись к работе, только теперь из их жизни полностью исчезли непристойности. Они ложились в одну постель, работали в одном офисе, сидели на собраниях бок о бок, делили обязанности, и абсолютно все было как всегда. Даже настроение вернулось спокойное. Только теперь Шень Юань по утрам капризно подставлял голову для своей красивой прически, иногда требуя, чтобы Цзю переделал по несколько раз. Может, так господин убеждался в том, что его собственность все еще принадлежит ему. Пусть. Цзю не возражал ни на миг, если это значило, что его партнер доволен… Но он ведь не был доволен. Несмотря на запрет близости, шисюн все еще целовал его и пользовался этим разрешением, чтобы выжать из него страсть — целовал игриво, жарко и страстно, как прежде, прекрасно зная, как выжать из любовника ответный голод. Но всегда, когда сердце Цзю екало от ужаса и радости, что вот сейчас а-Юань нарушит свое слово и продавит его запрет, партнер отстранялся и уходил в ванную с понятной целью. По возвращении он был уже спокоен и ложился спать, подгребая Цзю под себя с привычной жадностью. Поначалу Цзю считал это проявлением детской вредности и молчал, но чем дальше, тем яснее становилось, что это было как всегда умыслом Шень Цинцю. Шисюн добивался того, что он потеряет терпение и пойдет за ним — сам нарушит свой запрет. И потому что это был лорд Цинцзин это, конечно, работало безупречно. В этой войне они прожили еще почти год. А может, и год. Да, год без одного месяца. Пока у Цзю не вышло терпение, и он не высказал партнеру все, что он думал о его манипуляциях, которые всегда, всегда пронизывали их отношения. Они начали их. Или Шень Юань уже успел забыть, как бросил Шень Цзю волкам? Снова себе налгал что-то для очистки совести?! Например, что Цзю всегда был не против сношений, что всегда любил мужчин и вис на них, точно течная кошка? Что его падение было сугубо его собственной виной, и никто не подталкивал мнение соучеников в нужном направлении?! Никто не смотрел молча, как он по рукам идет! Второй лорд Цинцзин выслушал его без возражений и тихо сел на постель. Шень Цинцю закончил обвинения и замолчал. — Позволь мне обнять тебя, — несмотря на деликатный тон и вопросительную расстановку слов, Шень Юань не просил, и уже направлял Цзю сесть к нему на колени. Его прохладные губы легли на горячий лоб Цзю, погружая на миг в блаженство и принадлежность. Как это было… с каких-то пор? Цзю, вероятно, был занят более важными вещами, чем обращать внимание на то, как этот коварный жестокий человек устраивается возле него с удобством и приручает его к рукам так крепко, что уже их отсутствие кажется неестественным. — Прости, — сразу же признал Цзю свою жестокость. Он понимал, зачем отказывал мужчине в удовлетворении потребности, но это не было его намерением ущемлять соперника, который всегда уделял время, чтобы сдержать свою половину сделки. Шень Юань был верным, хорошим и внимательным партнером без всяких оговорок. Цзю никогда не нуждался ни в чем и не испытывал недоверия к тому, как шисюн ведет их дела. Меньшее, что он мог бы давать — это свою задницу. Или позволять ему его маленькие провокации. — За что? Ты в своем праве решать, кто и как будет касаться тебя, а-Цзю, — сказал Шень Юань над ним. Просто по имени шисюн его звал очень редко, когда хотел оставить их игры на миг и сказать что-то важное. На глаза Цзю навернулись искренние уязвимые слезы. Он был вынужден сглотнуть и отстраниться, чтобы не дать себе захлебнуться. Шень Юань имел подобную привычку говорить что-то, что было единственно верным — что от него хотелось услышать. И делал это омерзительно искренне. И он был прав. Цзю затем и затеял это испытание, что хотел получить свободу. Доказать себе, что имеет это право. Шень Юань только целовал его в макушку, провоцируя больше слез. Цзю не выдержал и отмахнулся. Шиди тут же отстранился, измеряя и читая его реакции внимательным взглядом, точно обыкновенную книгу. Цзю стыдливо отвернулся: что он видел на нем? Все еще испуганного и незрелого подростка, который так и не пережил своего превращения в котел ци? Потому что Шень Цинцю до сих пор явственно помнил ту странную пору — всего несколько месяцев его жизни, когда он перешел от презрительного и необходимого общения с шиди-мужчинами к тому, что дает им себя попользовать и с готовностью подставляется. Честно, он до сих пор плохо понимал, как позволил им сначала касаться — платил энергией за услуги и какие-то жесты публичной поддержки, потому что не знал, как иначе заставить молодых господ слушать себя и уважать. Они знали, кто он и откуда, благодаря одному небезызвестному засранцу, и заставить их опустить головы стало нетривиальным занятием. А потом от обмена ци кожей они перешли к сорванным поцелуям, к рукам под одеждой, к щипкам и грубым мужским рукам на его члене, к привычным оргазмам от этих рук, а оттуда и к рукам между ног, к пальцам внутри, их членам в нем… В какой-то момент он поймал себя на понимании, чем стал — что он их низкородная шлюха, которую пользуют бесплатно, а не уважаемый шисюн, который движется к власти на своих условиях. Дворняжка, которую долбят под хвост кобели, и все, что она получит, — это приплод щенков да обвислые сиськи. Помнил Цзю и молодого Шень Юаня того времени — и его такие же холодные и расчетливые глаза, как и по сегодняшний день, которые будто видели это постыдное падение от и до, поощряли его. Первый ученик всегда понимал и видел в людях больше, чем Цзю когда-либо мог. Учитель не был так проницателен, как этот молодой господин, который, казалось, видел всех насквозь, всю тщедушную мерзость в Цзю и его непомерную амбициозность. Точнее, Учитель видел и ему дела не было, а этому было. Он оценивал, и оценка та была низкая. «Шень Юань бы ни за что не допустил подобного издевательства младших над собой», — билась в те дни одна лишь единственная унизительная мысль, и Цзю до тошноты ненавидел, — ядовито и черно, — что никогда не сможет сравниться с настоящим первым учеником. Лишь подсидеть и подставить его, но никогда не обогнать по достоинству. Испорченный талант, упущенное время, запятнанная зависимостью личность… Он пытался (и выучиться, и слезть с их членов, и выбиться в люди) — и неизменно падал лицом в грязь. И сейчас не мог терпеть прикосновения шисюна. Не мог не думать, что этот змей просто незаметно окрутил его и заполучил все, что Шень Цзю было дорого. Подменил собой и выбросил лишнее. Сколько решений реально принимал Цзю как лорд, а сколько срежиссировал его умелый любовник, который видел его насквозь и знал, как добиться от него нужного звука так же, как дергал струны циня? Сделал жест, и шарманка играла записанные заранее ноты. Создатель артефакта лишь играючи перебирал плашки с нужными нотами под настроение. В такие моменты как этот Цзю ощущал себя абсолютно, неисцелимо пустым и беспомощным что-то изменить, пока ворон клюет последнюю падаль с его иссохшего остова. Все сердце и внутренности уже выклевал — лишь кости остались. И все же не мог найти ничего… более своего, более родного и утешительного, чем находиться в объятиях Шень Юаня. Быть обладаемым им, быть просто… Быть. Даже желая найти независимость, Цзю просто запретил касаться себя. Не сорвал шелковую ленту, что ласково увила его шею. Не развенчал шисюна, не встал с колен… А продолжал искать комфорт в а-Юане все равно, пожиная лишь плоды их партнерства да малодушно стараясь избежать оплаты со своей стороны. И Шень Юань ему позволял. Знал ли он что-то, чего не знал Цзю? Он посмотрел на любовника, не зная, что о нем думать. — Я ненавижу тебя, — признал он легко. — Не прощу за то, что ты со мной сделал. Даже если не знал слов, чтобы описать, что Шень Юань вообще сделал. Ненавидел все равно. Шисюн от его слов не дрогнул, не изменился в лице. Дернул бровью в подобии иронии, может, да перевел взгляд на окно. — Ты поэтому больше не даешь себя касаться? — Да, — солгал Цзю. Мужчина наклонил голову, чтобы положить щеку ему на голову. Его рука, обнимавшая Цзю и поддерживающая под спину, развернулась в понятном приглашении, и тот взял сильную твердую ладонь партнера — завернулся в знакомые прохладные пальцы, которые всегда держали его, когда было нужно. И которые держал он. У молодого господина всегда они были гладкие из-за кремов, ухоженные, с длинными ногтями, будто ему никогда не приходило в голову их обкусывать. Самая знакомая ладонь. У них были одинаковые мозоли от кисти на средних пальцах. Одинаковые короны. Неодинаковые судьбы. Сидеть вот так, в обнимку с партнером было самым родным, что Цзю когда-либо испытывал. Он дышал этим ощущением, и иногда — как сейчас — казалось, что только так он вообще может дышать. — Где я ошибся? Как обидел тебя, шисюн? — прижал его крепче и сильнее любовник до того, что сжатым пальцам стало больно, а голова Шень Цзю бессильно упала на плечо. Он всегда был таким практичным, этот Шень Цинцю. Всегда лишь о том, как добиться цели. Будто искренние чувства — это что-то, что можно по щелчку сфабриковать. — Никак не обидел, — покачал головой Цзю. — Может, это просто со мной что-то не так. «Может, я просто сломан и ищу проблемы там, где их нет, как всегда?» — не спросил вслух Цзю и тоже отвел глаза к окну — на свет улицы и чистого неба. Иногда его интересовало, видит ли их оттуда Учитель? Смешно ли ему все еще? Считает ли он их достойными его места? Считает ли разочарованиями? Шень Цзю так никогда и не смог понять, почему Учитель назвал его преемником, когда одного Шень Юаня всегда было достаточно. Образцовый первый ученик, прекрасный милосердный лидер с безупречной репутацией. Немного слишком мягок, но это лишь вопрос времени, опыта. Уже сейчас прошло. Уже тогда. Учитель надел на Цзю корону первым, но лишь оттого, что хотел, чтобы тот не сомневался в заслуженности своего места… Но забыл сказать, чем оно заслужено. У Шень Юаня явно не было проблемы с пониманием Учителя. Не было вопросов к их парному назначению. И Цзю не спрашивал, не желая опозориться в глазах соперника безвозвратно. Можно лишь вот столько раз сесть в лужу, пока они не решат, что ты недостоин… Но до сих пор тайно не понимал. То есть, он знал, что достоин, что умел и хорош на своей позиции, и способен дополнять Шень Юаня на должном уровне — это весьма высокая планка, которую способны достигнуть единицы. Но зачем он нужен в целом, понимание ускользало. Лорду Цинцзин было бы достаточно хорошо и без него. Юэ Цинъюаню тоже. И как человек он недостоин. Низок, мерзок и убог. Знает же, что а-Юань его любит. Как только способен, несмотря на себялюбивую, лживую и жестокую натуру, несмотря на происхождение. Знает, и что тот не так холоден и неприступен, как всегда хочет показать. А все равно говорит такие вещи. «Ненавижу». У Шень Юаня ведь мягкое и обидчивое сердце, негоже его разбивать на ровном месте. — Прости, — пусто повторяет Цзю. — Я пытаюсь… Но что он пытается? Полюбить клетку, что свил любовник для него за эти годы? Найти свободу от плюща, не выбираясь на самом деле из силка липких ветвей? — Расскажи мне, шиди, что на твоем уме последнее время, — спокойно просит Шень Юань, будто не слыша его. — Что так тяготит тебя? «Что я могу исправить? Как помочь?» — остается понятным, но не высказанным. — Я не знаю, — вытягивает из себя Цзю уязвимо, будто проглоченную когда-то рыбацкую снасть, чей крючок теперь тянет живот. И он не может достать до конца, не выдрав себе внутренности. — Мне страшно. Я задыхаюсь. И только с тобой могу дышать. Не могу видеть, но без конца тревожусь, когда тебя нет. Хочу свободы, но не хочу тебя потерять. Я не знаю… И мне страшно. «Сделай что-нибудь», — тоже осталось не сказанным. «Ты мне важнее всего», — также не говорит Цзю. Это и так понятно, потому что иначе не стал бы что-то пытаться. Не говорил бы здесь и сейчас. — Хм, — отзывается глубоко задумчиво шисюн и ничего больше не говорит. Цзю поворачивает и поднимает голову, надеясь увидеть хоть что-то понятное. Но лицо у Шень Цинцю все такое же обычное и спокойное. Взгляд порхает лишь по предметам обстановки в пустом интересе. Он машинально поворачивается и целует лоб Цзю. Успокаивающее движение. Цзю задирает голову, и шисюн после секундного непонимания опускается на него с поцелуем. Тот медленный и лишенный боли — их любимый, хотя Цзю пришлось долго учиться не показывать зубы. И снова вопрос: чей он на самом деле любимый? Правда ли он полюбил или просто привык за давностью лет, потому что так предпочитает Юань? Но они все равно целуются так, и это успокаивает и растворяет печали. Это безопасно и знакомо. Цзю обмякает на любовнике всем своим весом, как ребенок, и смотрит за чужую спину — на их постель. На две пуховых подушки, мягкий пружинящий матрас и сатиновое белое белье. На комнату, бывшую «хозяйской». Вспоминает, что его собственная давно стала их домашним кабинетом, второй комнатой для работы и игр. Вспоминает, как сам отбирал у шисюна частицу за частицей, пока не стал состоять на девяносто процентов из всего, что принадлежало Шень Юаню. А остальное изменил сам Шень Юань, как ему нравилось. И на глаза наворачиваются бессильные слезы, которые Цзю не может сдержать, и он мокро содрогается на плече любовника, цепляясь за него как за единственную опору. Потому что если нет а-Юаня, то что он такое? Кто он такой без него? Первый ученик Цинцзин взял его однажды, заставил встать рядом с собой, выпрямиться, позаботиться о себе и научил говорить. Правильными словами, которые его устраивали. Чтобы делал, как ему нравится. Думал, как ему надо. Быть вторым лордом на поддержке. Поставил первым над собой, господином и сделал ответственным сознательным напарником, который без понукания его придержит и передаст ведущую роль. А что осталось от оригинального Цзю? Был ли он… вообще чем-то хорош, чтобы об этом переживать? Цзю не мог назвать ни одной черты, что была бы достойна спасения. Дикий, жестокий, неспособный к общению и никому не доверяющий уличный отброс. Несмотря на предательство за предательством, легковерная шлюха, который всерьез верил, что разменивая себя, — ибо что есть ци, если не кусочки его самого, — он получит настоящий авторитет среди господ и сумеет получить «заслуженное» место преемника лорда. Что в нем было хорошего кроме близорукости, внушаемости и слишком большой гордыни? Шень Юань взял его и сделал лучшей версией его самого. Почему же а-Юань в таком случае не стал избавлять его и от этого переживания? Он ведь доломал их с Ци-гэ — с Юэ Цинъюанем. Его не устраивало, и он окончательно сломил доверие между ними. Они теперь с Ци-гэ не смешивались как вода и масло, навсегда отрезанные непростительным. Почему же он не мог доломать и Шень Цзю так, чтобы тот не ставил шисюна под вопрос? Цзю не имел слов, чтобы объяснить, о чем плачет, и просто чувствовал себя погано и уродливо, поливая слезами плечо а-Юаня. Знал и о том, что ранит верного, неравнодушного к нему любовника, и не хотел просить прощения, ненавидя его в этот момент больше всего на свете. Со временем слезы Цзю иссякли, и он обессилел. Его чувства впрочем… — Ты можешь помочь? — тихо спросил он у молчащего партнера, не желая нарушить их общий покой. —… Да, — после продолжительной паузы отозвался тот. — Но тебе это очень не понравится. Цзю задумался над его словами. Когда шисюн говорил, что не понравится, он всегда был прав. — Мне не нравится и то, что сейчас, — наконец ответил он. Может, если что-то новое произойдет, ему станет что-то понятнее? Шень Юань повернул голову, чтобы его увидеть. В его обычно холодных глазах поднялась волной та же острая боль, что стояла в горле у самого Цзю уже который месяц. — Хорошо, — сказал шисюн и половину слова не договорил, потому что у него хлынула ртом кровь. Он завалился, истекая из всех пяти отверстий в тяжелом искажении. Кровь упала на их одежду и белую постель. Шень Цзю даже не сразу сообразил, что видит. Поймал партнера, немедленно начал передачу ци, вызвал Му-шиди срочным талисманом, дождался целителя с командой медиков, передал бессознательного шисюна и последовал за ними. Но умом не мог понять, что происходит. Как… Как могло… Что он сделал?.. Это ведь он сам сделал?! Потому что иначе это Цзю его довел… Мог ли Цзю его довести? У а-Юаня было невероятно стабильное основание, которое никогда не мог объяснить даже он сам. Эта его система «множества якорей» — да говно она на палке! Лгун просто сам не знал свою правду — спрятал ее так хорошо, что сам не найдет, даже если очень захочет! Лгун. Лгун и трус! Почему сейчас?! Цзю задыхался, лишенный единственного надежного и родного в этом мире, и был чрезвычайно благодарен Юэ Цинъюаню, который прибыл, оставив дела и отдых, лишь бы сидеть с ним неотрывно и держать второго лорда за запястье, и скармливать ему ци для стабилизации дрожи легкого искажения. Им хватало и одного слегшего Шень Цинцю в целительных палатах. Му Цинфан бы разорвался. Присутствие брата было худой заменой а-Юаня, но отчасти позволяло держаться за ускользающее самообладание, пока лорд Цаньцао работал. Потом были допросы, что произошло, кто что сделал, но Цзю не мог дать ничего внятного. Никто ничего не делал — или все сделали все. Сторонних примесей не нашли — это было внутреннее искривление баланса. Как такое могло быть, когда у Шень Юаня всегда было все стабильно? Цзю часами и днями сидел у постели партнера неотступно, с тревогой ловя каждый жест, каждый неровный вздох и дрожание ресниц. Держал знакомую руку, ощупывая внутреннюю тишину там, где всегда был какой-то безумный ураган и стрекот. Его даже не пытались отвлекать, просто поднося миски с едой и унося нетронутые. Му Цинфан говорил, что Шень Юаня удалось стабилизировать, и через пару недель тот придет в себя. Ему потребуются уход и терпение, но он сможет оправиться. Цзю выслушал, но не знал, ощутил ли облегчение. — Шисюн Цзю, — обратился к нему целитель. — О чем вы говорили? Что могло вызвать подобный обвал? — Я сказал, что ненавижу его, — зачем-то признал Шень Цинцю, отрывая взгляд от партнера, чтобы увидеть искренне беспокойство их шиди. Тот звучал беспокойно. От его слов лицо целителя вытянулось в чем-то, чего Цзю уже давно не видел: презрительный ужас при виде монстра. — Ты правда сказал такое шисюну Юаню? — слабо вопросил тот, будто надеясь услышать иное. Цзю лишь поморщился и вернул взгляд своему партнеру. — Почему я не должен? Он забрал у меня все. Даже меня самого. Он услышал резкий шокированный вдох и инстинктивно зажмурился, потому что после подобного звука всегда следовал удар, а он сейчас не был в состоянии собраться для достойной защиты. Однако, никакого удара не последовало, и он повернулся к шиди. Тот выглядел, будто ударил бы, не уважай он Шень Цинцю (другого) так сильно. — Шень Юань лучшее, что с тобой случилось, Шень Цинцю, и ты подлинный дурак, если считаешь иначе! — ткнул медик пальцем себе в ноги, лишь бы не ткнуть в старшего по званию. — Без него ты бы сгинул еще в двадцать! А то и раньше! Цзю гордо и непримиримо отвернулся. — Точно. Будто не он сделал меня котлом. Не он воспользовался мной, чтобы уравнять нашу силу. Не он вырастил меня под себя. Не он сделал меня тем, кого желает видеть рядом с собой. Я достоин и «любим» лишь оттого, что смог стать ему отражением. А не покорился бы, он бы доломал меня и вышвырнул. Если не партнер, то помеха, а помех Шень Цинцю на своем пути не терпит. Не нам ли это не знать. Они с целителем почти сдружились от того, как часто виделись, обсуждая лечение и прогресс Юэ Цинъюаня. Все знали, как тот на Цаньцао прописался. Му Цинфан долго молчал, пока Цзю не мог отвести глаз от бледного и бессильного Юаня в постели. На лице любовника, которого он помнил как живого и полного идей, была маска покоя. Отчего в горле поднималась комом паника. — Ты ничему у него не научился, если правда так считаешь, Шень Цинцю, — сказал в конце лорд Цаньцао. Он прозвучал устало. — Я не буду ручаться о делах минувших дней, но я уверен, что не раз видел лицо шисюна, обращенное к тебе, на собраниях. То, как он вьется вокруг тебя, как ловит каждое твое слово, как смотрит — это взгляд заклинателя, который стоит на любви к кому-то. К тебе. — Ты не можешь знать наверняка, — холодно отмахнулся Цзю. Даже он не знал, на чем стоял Юань, а они были партнерами второе десятилетие. — Зато я знаю, как выглядят люди, которые полагаются на любовь для вознесения, — уверенно возразил Му Цинфан, не медля лишней секунды для ответа. Цзю обернулся к нему, подавившись пылающе холодным неистовством. Так называемый, «путь любви» был крайне паршивым способом наращивания силы, в который верили разве что профаны с романтикой головного мозга. И выше середняков им прыгнуть зачастую было не дано. Хотя бы потому, что люди хрупкие, чувства изменчивы, а любовь к соседу-человеку не делает тебя настолько экстраординарным, чтобы поставить над остальными смертными и бессмертными. Какой же бред! На Цанцюн таких дураков разве что не распинали, если какому ученику доводилось подобную чушь ляпнуть по неопытности! Утверждать, что Шень Цинцю способен на подобную глупость — оскорбление каких поискать! Что Учитель позволил бы ему!.. Даже Юэ Цинъюань, чья одержимость Шень Цзю грозилась войти в легенды, не был настолько безумен. Ци-гэ однажды признал, что попытался. Вначале, когда только попал в секту и принялся медитировать, но то было от малолетней дурости и неопытности. Он быстро наполучал подзатыльников от Учителей и наставников, его осмеяли товарищи, и Юэ Ци согласился принять традиционный для Цюндин путь шествия справедливости. Оно и правильно. Оно и верно. Это позволило ему подняться до первого заклинателя их поколения. Поверить, что Шень Юань, этот невыносимый эгоистичный тип, оказался именно таким неосмотрительным придурком… Нет! Просто — нет! — Когда от чьей-то любви зависит твоя жизнь, — шиди Му наклонил голову, внимательно глядя на пациента своими темными любопытными глазами, точно слепой к гневу, который поднял в Шень Цзю, — разве ты не делаешь все, чтобы удовлетворить их? Чтобы они остались с тобой? Когда человек дышит для кого-то — это другая, очень узнаваемая любовь, если знать, куда смотреть. Шисюн Юань и мне не кажется самонадеянным дураком, который будет полагаться на любовь кого-то столь… неподходящего. Но с другой стороны, разве это не в его стиле сделать что-то настолько неожиданное, что никто даже не заподозрит, как все это время оно было не только возможным, но и всегда на виду? «Коробка с сюрпризами», — вторил Цзю вопреки боли, и на его глазах вскипели слезы. — Это, или любит он просто себя. Или себя во мне. Потому что видят боги, что еще во мне есть, кроме него? — с глаз Цзю все же сорвались две полноводных дорожки слез, и он отвернулся, не желая демонстрации слабости. Не когда ее некому утешить. Му Цинфан лишь тяжело выдохнул и покинул его. Цзю перевел дух с облегчением и затолкал поглубже в сердце обиду. Он отчего-то думал, что они с шиди хоть немного приятели. Не важно. Шень Цинцю снова сел у постели партнера и взял того за руку — ожидать, когда очнется. …Он не знал ничего хуже в своей жизни, чем ожидание. К нему еще заходили Юэ Цинъюань и их остальное боевое семейство. Они приносили небольшие сувениры, вроде фруктов или сладостей, медицинских чаев. Утешительно сопровождали его в его ожидании, а потом уходили, позволяя ему остаться одному. Слова шиди крутились у него в голове, но Цзю отказывался признавать их правдивость, и ждал, чтобы очнулся а-Юань и прояснил. А тот все не просыпался и не просыпался. Приходили их ученики. Инь-эр пыталась сманить накопившимися на столе бумагами, Ло Бинхэ заскочил с рисовыми колобками. Цзю не смог доесть и один. — Шифу оправится, Учитель, — попытался его ученик неловко утешить. С тех пор, как Мин Фань завершил обучение и вернулся домой, он значительно повзрослел. Юань не переставал щебетать об успехах любимца, который никогда не сиял утонченностью, но как и он сам был очень одаренным манипулятором с талантом в организации людей. «От паука родился паучонок», — фыркал Цзю. Только в отличие от партнера, у Ло Бинхэ вообще не было никакого дерзания. Или морального стержня. Абсолютно никакого нигде. Стержень в штанах, разве что. Едва писька отросла да природа позвала, тот начал отесываться у дверей боевых сестер. Даже властью не интересовался больше, чем того требовалось для охмурения дам и увиливания от уроков. Отчего, несмотря на талантливость и успешность на миссиях, плелся звереныш из года в год в конце всех списков. Ло Бинхэ кое-как уважал только Шень Юаня, который с малого возраста посадил его на короткую привязь. Слушал и Шень Цзю, но тот не обманывался: ему доставалось послушание номинально, как партнеру настоящего Учителя. Да и не рвался Цзю получить уважение этого несносного оборванца, испытывая к лживой шкурке лишь гадливую небрежность. Щенок вечно юлил и мечтал устроиться с комфортом, ничего при этом толком не делая — лишь бы вокруг него плясали! Любой ценой. На такого нельзя ни положиться, ни в покое оставить, потому что паразит всегда будет искать, где подсосаться да как углы срезать. — Возвращайся на пик, ученик Ло, не давай делам простаивать, — вздохнул Цзю бессильно и вернул сверток с рисовыми колобками, оставив у себя лишь надкушенный. Да и тот не собирался доедать. Ло Бинхэ лишь невесело хмыкнул, бросил последний беспокойный взгляд на спящего заклинателя, на него, но покинул их.