Цена крови на багряных крыльях

«Эта пустыня не на карте. Она — во мне. И никакой ветер не снесет эти пески.» — Запись в дневнике Мальбонте, датированная последним годом.

Небо окрасилось в багряный рассвет, но свет казался чужим, размытым, будто смотрящим сквозь толщу темного стекла. Здесь, в раскалённой пустыне, раскинувшейся среди обломков небес, время текло иначе. Это был отколовшийся остров — осколок мироздания, застывший в вечном падении, которое длилось уже эпохи. Раз в год он с тихим скрежетом, слышимым лишь на уровне костей, смещался, меняя траекторию, словно невидимая рука корректировала прицел. Песок здесь был не теплым и золотистым, а черным, тяжелым, словно измельченный уголь. Он поглощал свет и тепло, и под ногами не рассыпался, а хрустел, оставляя жирные, маслянистые следы. И лишь в некоторых местах, обманчиво рыхлых, можно было провалиться в пористую, ненадежную пустоту. Солнце пекло нестерпимо, выжигая всё живое, но лишь на пять-шесть часов — затем наступала неестественно густая, стремительная ночь, поглощающая краски и звуки. Среди этого выжженного хаоса, на черных дюнах, умудрялись выживать призрачные кактусы с иглами, по легендам способными пронзить даже бессмертную плоть, и ползали существа, больше похожие на тени с слишком большим количеством лап и глаз. Они были опасны для всех — даже для тех, кто не знает смерти. На самой высокой возвышенности, с которой открывался вид на всё это неподвижное движение, стоял лагерь. Непоколебимый. Молчаливый. Лагерь Мальбонте. Его лагерь был пристанищем одинокого изгнанника. Дино, Винчестер, Астарот, Кристофер, Мими... Все они остались верны Эрагону с его гуманными методами. Они считали Мальбонте предателем, отступником, слишком опасным и непредсказуемым, чтобы идти за ним. Лишь Люцифер, авантюрист и циник, нашел в этом заброшенном уголке пустыни родственную душу. Он пришел не с покаянием и не с жаждой союза. Он пришел с холодной, отточенной как лезвие ясностью. Его не интересовало спасение души — его интересовало выживание. И он видел в Мальбонте не мессию, а самый острый и безжалостный инструмент в надвигающейся битве, столь же отвергнутый и одинокий, как он сам. Тот город, что Мальбонте видел с крыши башни… того города не существовало. То была лишь иллюзия, выжженная в его памяти картина — последний яркий след того, что он добровольно оставил позади. Его прощальный взгляд на место, где он когда-то был другим. Память, в которую он мог погрузиться, чтобы вспомнить — но не чтобы вернуться. Его уход не был криком души или минутной слабостью. Не был побегом. То был холодный, выверенный до мелочей расчет. План, созревший в тисках неизбежного. План, которым он не мог и не хотел делиться. Даже с ней. Даже с Вики, которой когда-то поклялся, что между ними не останется тайн. Но тогда… тогда эта клятва казалась меньшим злом по сравнению с той бурей, что он должен был обрушить на их общие жизни. Его разум должен был оставаться кристально чистым, незамутненным. А её присутствие, её любовь, её страх за него — всё это было самым страшным шумом, мешающим ясно слышать голос необходимости. С тех пор прошло пять лет. Пять лет, каждый из которых прожигал его изнутри медленнее, чем багровое солнце над пустыней. Тоска по ней была похожа на тихий, постоянный химический ожог в легких. И он пристрастился глушить её. Но не сигаретами — их дым был слишком слаб и приземлен. Не глифами — магия не могла заглушить боль души. Он заглушал её ядом скорпионов. Это был ритуал: поймать в чёрных песках пустыни самых древних, самых ядовитых скорпионов — тех, чьи жала были достаточно сильны, чтобы пронзить его плоть, принося мучительную боль. Их яд был не просто смертельным. Он был... одухотворяющим. Он тонул в яде не только для забытья. Он делал себя невосприимчивым. Если враги когда-нибудь возьмут его в плен — пытки не сломят его. Яд в его крови выжжет любую сыворотку правды. Боль станет просто фоном, белым шумом, не способным пробиться сквозь броню, которую он выковал из собственного страдания. Острая, жгучая боль, за которой приходила волна ледяного огня. Мир сужался до предела, до абсолютной ясности. На мгновение исчезало всё — и пустыня, и война, и память о её глазах. Оставалась только всепоглощающая, чистая, животная реальность выживания. Яд не убивал его. Конечно нет. Он встряхивал, перезапускал, сжигал всё лишнее. Оставлял только суть. Стальную волю. Холодный расчёт. И ту самую пустоту, в которой не было места ноющей ране в груди. Он пристрастился к этому горькому лекарству. К этому мгновенному, опасному побегу от самого себя. Он научился улавливать нужную дозу, момент, когда смерть уже заглядывала в глаза, но ещё не решалась забрать его. И каждый раз, возвращаясь с того края, он был на шаг ближе к своей цели. И на шаг дальше от того, кем был когда-то. Для того, чтобы спасти всё, что ему дорого, ему нужно было перестать быть тем, кого она любила. И яд скорпионов помогал ему стирать себя. Яд убивал и любовь. Любовь к женщине. Каждый день. По капле. Мальбонте не понимал этого. Либо же не хотел понимать. Он убеждал себя, что это необходимость — закалить сердце, выжечь слабость, чтобы ничто не могло сбить его с пути. Но с каждым уколом жала в его жилах угасало не только желание, но и сама память о тепле, о доверии, о том, как её дыхание смешивалось с его в тишине ночи. Всё это тонуло в горьком эликсире забытья. Все же зависимость так или иначе вызывала привычку. В моменты слабости, когда тело ослабевало после дозы, а разум терял хватку, Мальбонте погружался в своего рода транс. Реальность угасала. Ускользала, как вода сквозь пальцы, оставляя лишь лёгкое, почти неосязаемое ощущение потери. А затем приходило Оно. То самое состояние, ради которого он всё и затевал. В том мире не было ничего, что напоминало бы ему об этом месте, о тех небесах, что ещё были целыми. Не было войны. Не было затмений. Тьмы в душе. Заточения. Не было Шепфамалума, чей шёпот разрывал сознание на части. И Вики тоже не было. Не потому, что он вычеркнул её — нет. Просто в том мире для неё не было места. Она принадлежала реальности, которую он добровольно покинул. Вместо этого… был только он. Мальчишкой с ещё не отягощённой судьбой душой. И они — его родители. Живые. Не свергнутые на землю по воле Шепфа. Не преданные, не забытые, не ставшие прахом под тяжестью веков. Отеческая рука лежала на его плече — твёрдая, уверенная, любящая. Мать смеялась где-то рядом, и звук её голоса был чище любого колокола. Солнце светило по-другому — мягко, ласково, не выжигая, а согревая. Воздух пах не пеплом и озоном, а свежестью и надеждой. В этом мире он был целым. Таким, каким его задумали — до предательств, до падений, до крови и яда. И ради этих нескольких мгновений иллюзорного покоя он готов был платить любую цену. Даже если эта цена — его собственная душа, постепенно растворяющаяся в яде. Даже если однажды он забудет, ради кого и чего всё это начинал. Он уже почти забыл вкус её поцелуя. Но он идеально помнил, как пахли волосы его матери. Но то были первые годы падения, и они оказались самыми тяжёлыми. Мальбонте даже не мог представить, насколько глубоко корнями проросла его любовь к Вики в самое сердце. Она пустила побеги в каждую трещину его души, оплела рёбра изнутри и билась в такт его собственному сердцу — тихо, настойчиво, неумолимо. Яд скорпионов выжигал память, но не мог убить то, что стало частью его плоти. Любовь, хоть и умирающая, пока ещё была жива. Она тлела под пеплом его воли — слабым, но неугасимым угольком, напоминающим о том, что он когда-то был способен на нечто большее, чем разрушение. К последнему году он стал понемногу справляться с самой страшной одержимостью. Цель, ради которой он добровольно покинул ковен Бессмертных, крылась не в самобичевании. Она требовала ясности ума, пусть и горькой, пусть и купленной ценой нечеловеческого напряжения. Яд по-прежнему сладко манил, шептал о забытьи, суля мгновенное избавление от всей боли разом. Но Мальбонте сжимал волю в кулак и отказывался. Он научился дышать сквозь желание, как дышит сквозь песчаную бурю — медленно, глубоко, превозмогая рвущийся наружу кашель. Но бывших зависимых не бывает. Пустота, которую он когда-то заполнял жгучим эликсиром, требовала нового наполнения. И он нашёл его в бою. Он перестал бороться с пустыней — он стал её частью. Вместо того чтобы глушить боль, он начал охотиться на самых опасных тварей черных песков. Гигантские скорпионы, чей яд мог свалить даже бессмертного, стали его единственными спарринг-партнерами. Каждая схватка была танцем на грани жизни и смерти. Он запрещал себе использовать крылья, магию — только сталь, только рефлексы, только чистая физическая сила. Панцирь чудовищ звенел под ударами его клинков, черная кровь смешивалась с его собственной в песчаной круговерти. Ядовитые жала пробивали плоть, принося мучительную, очищающую боль. И в эти моменты, когда смерть дышала в спину, а сознание мутилось от яда, — голос Шепфамалума стихал. Затихал шепот прошлого, притуплялась тоска. Оставался только инстинкт. Железная воля к победе. Осознание того, что он всё ещё сильнее боли, сильнее страха, сильнее тоски. И иногда, в этих мутных промежутках между болью и победой, ему снова казалось, что он слышит её смех. Ему даже чудился её силуэт посреди чёрных песков. Мираж. Жестокий. Холодный. До озноба. До треска костей внутри. Мальбонте не мог разобрать — то ли это память, то ли просто обман израненного рассудка. И это ранило по-новому. Глупее, подлее, беспомощнее. Но даже в этом безумии, в пучине отчаяния, порой он обнаруживал, что его рука сама тянется к тому месту на груди, где когда-то висело его кольцо на цепочке. Рефлекс, который не смог убить ни яд, ни боль. Последний рубеж, который он пока не мог сдать. И даже в этом аду он находил своеобразное, жалкое спасение. Схватка, боль, риск — всё это стало его единственным убежищем. Это не давало забытья — лишь притупляло остроту, размазывая реальность в кровавое пятно, сквозь которое шепот Шепфамалума пробивался глухо, как сквозь толщу воды. Слова теряли свою силу, распадаясь на бессвязные обрывки. Он сражался методично, без удовольствия, как принимают горькое лекарство. Каждая рана жестоко жгла, оставляя после себя шлейф тошнотворной слабости и онемения. Но он ждал этого момента — когда мир терял четкие очертания, а внутренняя боль приглушалась до сносного уровня. Порой, Мальбонте сидел у потухающего костра, вглядываясь в прыгающие тени, и прислушивался к искаженной тишине в собственной голове. Это была ненадежная защита, иллюзия контроля — но в его мире, лишенном прежних опор, даже это имело ценность. Сейчас. — Как ты нашел мой лагерь? — Голос Мальбонте прозвучал приглушенно сквозь плотную ткань, закрывавшую нижнюю часть лица. Он шел чуть впереди, не оборачиваясь, его силуэт колебался в мареве горячего воздуха. Солнце пекло нестерпимо, выжигая все живое, и ветер уже начинал поднимать черный песок, грозя слепящей бурей. Голод, не ускоряя шаг, ответил с той же ледяной невозмутимостью, что и всегда. — Твой остров парит, но его тень ложится на землю. Я шел по этой тени. — Его голос был ровным, без единой ноты усталости или дискомфорта. — Ты — метис. Два начала в одном сосуде. Ангельская благодать и демонический хаос. Они всегда в конфликте, даже когда ты спишь. Эта борьба создает... уникальное эхо. Его не слышат те, кто ищет чистую силу. Но я... — он сделал едва заметную паузу, — я чувствую не силу. Я чувствую отсутствие. Голод. И я всегда прихожу туда, где пустота зовет громче всего. Мой клинок, что все считали уничтоженным в разломе порталов, жаждет этой пустоты. Он жив, потому что я жив. И он голоден. А ты, Мальбонте, сумел сохранить то, что по праву должно было стать его пищей. Я пришел за своим. Мальбонте не ответил. Он лишь слегка замедлил шаг, и этого было достаточно — едва уловимое напряжение в плечах, чуть более сжатые пальцы на рукояти клинка. Он не удивился. Не возмутился. Его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило, что он не просто знал о возможности такого визита. Он ожидал его. Истинная причина появления Голода не была для него новостью — она была лишь очередной вехой на пути, который он сам для себя избрал. — Ты страдаешь, Мальбонте, — заговорил всадник вдруг о другом, точно пытаясь нащупать рану, прочувствовать слабые места Мальбонте. Ведь они должны быть? Не так ли? — вдали от нее, но из-за холодного упрямства и веры в свои планы не хочешь себе это признать. Твоя боль... Мгновение — и холодная сталь острием впилась в горло Всадника, заставив его резко запрокинуть голову. Мальбонте стоял вплотную, его дыхание было горячим и прерывистым, а в глазах стояла та самая тьма, что он так тщательно скрывал. — Не копайся в моей душе, — его голос прозвучал низко и опасно, почти как скрежет камней под прессом. — Там тебе ничего не светит. Голод не дрогнул. Лишь мышцы на его шее судорожно сжались от прикосновения лезвия, а в глазах вспыхнуло то самое, жуткое предвкушение. Он медленно, слишком медленно сглотнул, чувствуя, как клинок слегка двигается вместе с движением кадыка. Кончик языка промыл по тонким, почти бескровным губам. — Да... — прошептал он с странным, почти блаженным удовлетворением. — Вот оно... Твоя слабость. Я нашел её... — Заткнись уже! — Резко оборвал его Мальбонте, понизив голос до опасного шепота, но клинок не убрал. Он замер на месте, всем телом напрягшись, но так и не повернулся к Всаднику. Его внимание было приковано к барханам, колышущимся под нарастающим ветром. — Твои психоанализ мне до лампочки. Нас выследили... Голод, казалось, лишь приподнял бровь, но его поза тоже стала собраннее. — Песчаный шторм. Ничего другого не чувствую, пока. — Штормы не пахнут серой и гнилой плотью, — прошипел Мальбонте, медленно проводя рукой по рукояти клинка. В следующий миг ветер взревел, поднимая тучи черного песка, сквозь которые проступили очертания чего-то огромного и многоного. Песок зашипел, спекаясь в стеклянистую корку от чудовищного жала, промелькнувшего в воздухе. — Отходи! — крикнул Мальбонте, но Голод уже сделал шаг вперед, навстречу существу. Чудовищный скорпион, величиной с небольшой дом, вынырнул из вихря. Его панцирь, покрытый древними шрамами, звенел, как броня, а глаза полыхали мертвенным зеленым светом. Жало, с которого капала черная смола, взметнулось для удара. Но Всадник Апокалипсиса даже не шелохнулся. Он лишь поднял руку, и воздух вокруг твари сгустился, стал вязким и тяжелым. Скорпион замедлился, его движения стали затрудненными, будто оно увязало в невидимой патоке. — Голод... не только про еду, — проронил Всадник ледяным тоном. — Это пустота. Отсутствие силы. Воли. Жизни. То, что ты пытаешься в себе вырастить. Но это мое. Тварь замерла, застыв в полупрыжке, ее ядовитое жало замерло в сантиметрах от его лица. Затем оно начало медленно, с жутким хрустом, оседать на песок, рассыпаясь в прах. Голод не атаковал — он просто создавал вокруг него вакуум, в котором не могло существовать ничего живого. В это время Мальбонте, не теряя ни секунды, взмыл в воздух. Его багряные крылья рассекли песчаную бурю. В руках у него вспыхнул сгусток чистой энергии, слепяще-яркой, как молния. Со свистом, рассекающим ветер, он обрушил этот энергетический кинжал прямо в стык между головой и туловищем чудовища. Раздался оглушительный хлопок, и скорпион, уже ослабленный силой Голода, рухнул на песок, окончательно рассыпаясь на груду обугленных обломков и пепла. — Ты испортил мне охоту, — холодно бросил Мальбонте, счищая с перватки черную вязкую слизь с панциря твари. — Его яд стоил бы целое состояние. Или как минимум пару хороших кинжалов. — Он резким движением стряхнул остатки скорпионьего праха с плеча. — Ты всегда так входишь в чужие владения? Сначала разговор, потом — крадешь добычу у хозяина? Голод промолчал, лишь склонил голову, будто принимая упрек, но не испытывая ни малейшего раскаяния. Ветер завывал все громче, черный песок поднимался вихрем, слепя и забиваясь в складки одежды. Видимость упала почти до нуля. Но Мальбонте не сбавил шаг. Он шел вперед уверенно, почти не глядя под ноги, будто чувствовал дорогу кожей, читал невидимые ориентиры по магнитным линиям пустоши, по скрытому ритму, что пульсировал под слоями песка. — Держись ближе, — его голос прорвался сквозь вой бури, приглушенный повязкой. — Если отстанешь, не стану искать. Местные твари обожают заблудших путников. Он вел их через хаос, как призрак, его темный плащ развевался, сливаясь с песчаной мглой. Они уже почти подошли к частоколу, когда Голод, будто решив нарушить гнетущее молчание, привычным жестом достал из внутреннего кармана длинную, тонкую сигарету. Он чиркнул спичкой — пламя на миг осветило его невозмутимое лицо с острыми скулами, — но яростный ветер тут же с свистом потушил и спичку, и едва успевшую разгореться сигарету. Голод замер на мгновение, глядя на безнадежно испорченную сигарету. На его обычно абсолютно бесстрастном лице промелькнула тень самого настоящего, почти человеческого раздражения. Он сжал тонкую бумажную гильзу в пальцах, и она рассыпалась в труху. Мальбонте, заметив это краем глаза, издал короткий, хриплый звук, не то покашливание, не то усмешка. — Не та здесь погода для твоих дымных шалостей, Всадник, — прокомментировал он, не оборачиваясь. — Здесь все либо ломается, либо отравляет. Даже воздух. Привыкай. Голод не ответил сразу. Вместо этого он медленно, почти ритуально повернул ладонь кверху. И буря замерла. Не стихла — замерла. Песчинки, летящие в воздухе, остановились, образовав призрачную, сверкающую на мгновение перед глазами сеть. Вой ветра оборвался, словно перерезанный ножом, и наступила оглушительная, невыносимая тишина. Давление в ушах стало болезненным. Из щелей между камнями, из-под песка выползли десятки мелких пустынных тварей — насекомые, скорпионы поменьше, существа без названий. Они замерли на месте, дёрнулись в последнем спазме и перевернулись на спину, лапки беспомощно подрагивая. Жизнь ушла из них в одно мгновение, без прикосновения, без видимой причины. В этой мёртвой, неестественной тишине Мальбонте медленно, почти механически, стянул с лица повязку. Его лицо было бледным, губы плотно сжаты. Он смотрел не на мёртвых тварей, не на застывший песок. Он смотрел на Голода. — Видишь? — голос Всадника прозвучал в тишине абсолютно чётко, без единого эхо. — Не нужно бороться со штормами. Не нужно убивать по одному. Достаточно просто... перестать кормить их. Создать вокруг себя пространство, где нет ничего. Даже воздуха для дыхания. Даже воли для сопротивления. Это моя сила. И та пустота, что ты в себе лелеешь, — она моя по праву. Ты лишь взял ее в долг. Он разжал ладонь. Буря с рёвом обрушилась обратно, песок полетел в лицо, ветер заглушил всё. Но несколько секунд абсолютного вакуума висели между ними тяжелее, чем любая буря. — К этому не привыкают, Мальбонте, — закончил Голод. — В этом либо существуют... либо исчезают. И я здесь, чтобы забрать свое. Мальбонте не моргнув глазом выдержал этот демонстративный взгляд. Песок, снова пришедший в движение, бил ему в лицо, но он, казалось, не замечал этого. Его глаза, темные как сама пустошь, сузились. Он понял. Это был не визит вежливости и не поиск союзника. Это был визит коллектора. Пришел взыскать неоплаченный долг. Путь к лагерю был не простым; тернистым, а учитывая поднявшуюся песчаную бурю, и вовсе сбивал с намеченного пути. И все же Мальбонте с легкостью отыскал свой лагерь, ведя Голода сквозь хаос, как призрак, ведущий слепого через ад. Он отодвинул тяжелую, сколоченную из обломков плиты заслонку, наклонился, впуская их внутрь укрытия. Их взорам предстало нечто, лишь отдаленно напоминающее палатку. Это был старый вагон, почти полностью засыпанный песком сверху и с боков, вросший в дюну как ископаемое. Снаружи — лишь массивная дверь да торчащие под странными углами обломки металла. Но внутри... внутри царил спартанский порядок. Воздух был густым и пыльным, но неподвижным. Под ногами хрустел песок, неизбежный гость в этой пустыне, но здесь он был лишь на полу — ни одна из местных тварей не могла проползти сквозь толстый металл стен. Прямо напротив входа стоял грубый стол, сколоченный из ящиков, заваленный развернутыми картами. Они были испещрены пометками, линиями маршрутов и значками, понятными лишь ему одному. На столе лежал тяжелый камень, прижимавший пергамент от сквозняков, и стояла масляная лампа, ее пламя отбрасывало прыгающие тени на стены. Рядом — несколько стульев разной высоты и вида, явно подобранных по случаю. Один — с высокой спинкой, другой — простой табурет. Чуть поодаль, в углу, стояла старая, но прочная одноместная кровать. Она была достаточно велика, чтобы вместить его высокую, статную фигуру. Ложе было застелено покрывалом — плотным, темным, из узорчатой ткани, напоминающей дамаскин или полог кочевников. Оно выглядело неожиданно качественно на фоне окружающего утилитарного хаоса, намекая на чужую, возможно, навсегда утраченную жизнь. И совсем уж неожиданно, в другом углу, стояла небольшая, потертая цинковая ванна. Вода в ней была мутноватой, с песчаным осадком на дне — принесенная из подземного озера, что он нашел и очистил неделю назад. Рядом висел грубый кожаный бурдюк. Это была редкая, почти непозволительная в этих краях роскошь — иметь запас воды не только для выживания, но и для смыва пыли с тела. Мальбонте сбросил с плеч плащ, тяжелый от песка, и жестом указал на один из стульев. — Устраивайся. А потом поговорим. О том, что ты пришел забрать.