Всë равно?

Пусть и немного мне осталось дней,

Но ты меня не скоро позабудешь,

Ведь я тебя люблю в сто раз сильней,

В сто раз сильней, чем ты меня не любишь.

— Если бы ты знал, что это он... — Ян делает многозначительную паузу. Словно вслух, но без слов жалеет, что вообще пришёл в эту комнату. — Если бы ты знал, что это мы. Ты бы всё равно выстрелил? До этого они, кажется, обсуждали вопросы пропитания. Или как эффективнее бороться с отдродьями. Или ещё что-то, вроде того, что на Яне слишком много чужой кожи, чтобы Дмитрий мог ему доверять. А на Дмитрие, конечно, слишком много чужой крови, чтобы Ян посмотрел без печали, помноженной на ненависть. Выстрелил бы он? Нет. Потому что угроза жизни, по сравнению с выжимающим сердце чувством вины, теперь кажется совсем ничтожной. Потому что в тёмно-зелёных глазах, в этом болоте радужки, которое Ян никогда не считал красивым, Дмитрию по-настоящему хочется увязнуть. Забыться в нём, погрязть, молчать, молчать, молчать, пока Ян не отвернется от него. Исправить всё то, что случилось, чтобы он больше не посмел отвернуться. Исправить, но лишь гипотетически. Лишь ложью, которая не поможет ранам затянутся, но шкурой отродий ляжет на тупую боль. Очередным слоем, который всё отдаляет и отдаляет живого Яна от мифического, озлобленного охотника на демонов. — Да. — Слово слетает с языка случайно, но так уверенно. Так правдиво. Можно сколько угодно врать себе, но это внутренняя, невидимая, для других не значимая борьба. Какое Дмитрию дело до того, как отреагирует тот, кому эти слова адресованы? Ян ведь сам спросил. Ян сам, широко разводя красные веки, удивляется тому, как легко Дмитрий пытается от него откреститься. — В нас? — Он снова повторяет эту дешёвую манипуляцию. Складывает бедные губы в «мы», примеряет на своё травмированное сознание предположение о том, каково сейчас другому травмированному сознанию. Переступает через себя, когда говорит о себе, а не о Павле. — В меня тоже? Разговаривать было бы проще, если бы на столе стояла бутылка хорошего виски. Но весь спирт, пусть для наружного применения, пусть для внутреннего, сейчас нужен для того, чтобы обрабатывать им раны. И уж точно не душевные, которые Ян так невзначай вновь посыпает солью старых обид. Дмитрий не считает нужным отвечать. Да, выстрелил бы. Потому что невыносимо жить, когда тот, кого ты по-настоящему любишь — мёртв. А ещё хуже жить рядом с объектом обожания и знать, что дело не в обстоятельствах. Дмитрий предпочёл бы быть убитым заражённым, чем продолжать искать сочувствие там, где Ян не испытывает ничего серьёзнее замешательства. — Я думал, ты меня любишь. — Ян говорит это тихо, так же монотонно, как и всё остальное. Словно это не про любовь, словно это замечание, что сегодня плохая погода. Плохая, как и в любой другой день с начала апокалипсиса. Так очевидно, что любое напоминание об этой очевидности кажется издёвкой. Слышать это неприятно. Конечно, Дмитрий знает, что Ян знает. Он никогда не скрывал, только пытался. Скрыть любовь можно лишь от тех, кто к ней безучастен. От тех, на кого не направлена бесчеловечно невинная энергия всепрощающей любви. От отряда, от тётки, от отца, но точно не от этого бледного Пьерро, влюблённого не в него. Он действительно его любит. Он давно простил Яну всё, что мог. Всё, что было не его виной, а проступком его бывшего подчинённого. Он давно полюбил его так, что теперь бесполезно просить высшие силы избавить его от любви. Если, конечно, просить их не всегда было бесполезно. — А его ты любил? — Дмитрий шипит, перекидывая этот метафорический, словесный мяч обид и детских попыток задеть того, кого задевать совсем не хочется. — Зачем тогда убил его, а не себя? Тебе что, настолько нравится этот мир? Или ты всё ещё хочешь отомстить? Ян пытается поправить бинты. У него нет ответа. Он никогда не сможет выразить свои чувства вслух. Но они оба, кажется, знают, что никакой мести не случится. Сейчас это иррационально. Хотя рука, которая ничего не чувствует, дёргается так, словно готова ударить. И Дмитрию даже не хочется предотвращать этот импульс. Этот всплеск ненависти, когда стягивающих глаза слез уже недостаточно, и нужен удар. Удар, который не будет нелепым, как касание уцелевшей боксёрской груши или замах на своё лицо в зеркале. В случае Яна — безумно красивое лицо. Перед вопросом, который его волнует до одури, Дмитрий даже не думает о том, как такая едкая и опасная предрасположенность к провокации дожила с ним до генеральского чина. Перед Яном он вообще не думает. Только говорит: — Почему ты не хочешь признать, что из нас троих он был худшим? Ян не медлит. Это слишком оскорбительный вопрос, чтобы отвечать словами. Он отвечает рукой, вместе с этим издавая звук, полный ярости. Звук, лишь отдалённо напоминающий слово: — Заткнись! Удар, сбивающий с хлипкого, не к месту дорогого антикварного стула. Удар, который причиняет боль, вынуждающую взреветь, в ситуации, в которой совсем нельзя закричать. Дмитрий молчит. Не спускает с языка очередную слякоть провокации. Он был и моим другом тоже. Разве Яну, который убедил Павла идти в этот чëртов бар вдвоём — не плевать на это? Яну, иногда невыносимо эгоистичному в своём горе. Яну, на размокших, старых, нестерильных бинтах которого теперь чужая живая кровь. Павел тоже был ему другом. Но друзьям совсем не обязательно быть идеальными. Или даже хорошими. Это нормально, когда друг слегка глуповат. Слегка раздражает. Пользуется дружбой как привилегией, когда на службе это пагубно. Когда друг лапает другого друга. Когда это нельзя замечать. Что Ян в нём нашёл? Притягательную противоположность? Дмитрию хотелось стать весёлым, хотя бы на толику. На тот малый процент, что хоть немного подавит вселенскую тоску чёрной души человека, который теперь не прочь его ударить. Снова и снова. Чтобы компенсировать тьму нужен свет. Не отсутствие сопротивления, когда уже поздно. Свет нужен был ему тогда, когда Ян был уверен, что Дмитрий у него этот свет, заключённый в одном единственном человеке, отбирает. Кровь, не смертельная но невыносимая, гадкая, красная, льётся на прогнивший пол. Ян не пытается отобрать жизнь за почти отобранную жизнь, он просто отвечает без слов. Теперь — такой необычайно странно сильный, и как в прошлом, всё ещё нестерпимо прекрасный. Бледность его кожи по яркой крови на лице — искусство, которое военным так редко доступно. Было ли оно доступно Павлу в полной мере? — Ты с ним целовался? — Дмитрий не спрашивает. Хрипит, сбрасывая с гланд кровь. Сбрасывая с себя личину безучастного наблюдателя. Его волнует то, что было в прошлом. Волнует больше, чем настоящее, в котором сердце занято не эмоциями, а поддержанием унылой жизнедеятельности, перекачкой крови, которую Ян из него ещё недавно так старательно пытался выбить. Дмитрий закрывает глаза, не ощущая ничего, кроме хватки. Кроме того, что руки, когда-то отдававшие ему честь, прижимают его к полу. Что это тихо, потому что у них нет права разбудить других. Нет права убить несколько нервных клеток тех, кто переживает за человечество, а не за собственную собственное прошлое. Потому что у них нет права убить друг друга, потому что тогда всё то, что было после выстрела — напрасно. И глупо. Потому что им обоим всё ещё интересно к чему это приведёт. Дмитрию хочется думать, что Ян всё же не просто так живёт. — Зачем тебе знать? — Скобы на лице ходят ходуном. Ян не то чтобы не против ответить, он просто не хочет облегчать участь. Хочет, чтобы его бывший друг мучился до конца своей жизни. Такого близкого, но не сильно, конца. Генералу хочется знать из чувства мазохизма, которое так сложно удовлетворить в обычной жизни и так легко переполнить рядом с ним. — Пытаюсь понять, есть за что тебе бороться или... — Дмитрий дышит. Через рот, через нос, через ладонь у Яна на плече — снимает слой кислорода с его оголенной кожи, которую ему нельзя трогать. Нельзя пачкать кровью. Это неправильно, но не неправильнее всего, что он сделал до. — Ты просто больной. Хочу узнать, получил ли он то, о чем я могу только мечтать. Проводил ли языком по ещё целой щеке? Обнимал ли неестественно худую талию, толкаясь своим кислым языком в твою глотку? — Ты всё равно думаешь, что я больной. — Ян отводит руку, трясущуюся, как у самого хрупкого подростка после драки с превосходящим его по силе куском металла. Он ничего не чувствует. Но отсутствие боли лишь предвещает смерть от незамеченной травмы. — И всегда думал. Это ответ. Исчерпывающий, такой, что маленькая радостная победа хлещет в глотке свежей кровью. А хотел бы он поцеловать Павла? Раздеть, прямо в казарме, так же тихо, как они с Дмитрием сейчас дрались, так же страстно, как они сейчас дрались, так же неприятно, но стыдно освобождающе. Так, чтобы Дмитрий никогда не узнал. Так, чтобы хранить его фото в бумажнике, когда уезжаешь на задание. Познакомить с семьёй, купить дом, машину, познать счастье и... Умереть в один день. Дмитрий усмехается, не обращая внимания на пристальный, тяжёлый, зелёный взгляд. Он сам почти начал осуществлять пункты этого замечательного плана за своих лучших друзей. Только не с начала, а с конца. И даже этот жалкий пункт не смог довести до конца. Потому что это не желания Павла, и не мечты Яна, это его похороненные надежды, которые лежат под слоем трупов и земли бутылкой, которая никогда не распадётся. Бутылкой, из которой Павел пил в тот вечер. Ян закрывает лицо руками. Дмитрий пытается ощупать нос, оценить порез, претендующий на шрам. Кому будет дело до очередного несерьезного ранения? Просто глупо поранился, задумался о тяжёлой судьбе человечества и врезался в изящный дворянский шкаф. Сестра вряд-ли заметит что-то за ним, раз не замечает, что разрушает себя. Грег? Для геолога разломы земли гораздо важнее разломов чужих костей. Лэйн? Её извечно усталый вид вызывает жалость, на которую она сама уже никогда не будет способна. Ноа? Он не любит разговаривать, и точно не будет вслух замечать такое нелепое изменение. Лестер? Наверное, это был бы неплохой повод для очередной его шутки. Просто потому что он красивый, а шрамы — серьёзные, боевые, глубокие, неприятные, снижают привлекательность в глазах зрелых женщин. Ян? Яну, кажется, даже нравится думать, что очередная стертая, гадкая полоса на щеке полностью не заживёт никогда. Впрочем, если для того, чтобы Ян прикоснулся к нему, Ян должен его ударить, Дмитрий совсем не против.